В тот день, когда зажглась звезда

Конец июля выдался тёплым, даже душным. Солнце висело над холмами Девоншира, как раскалённая монета, и воздух дрожал над зелёными лугами. В саду Норы поспевала смородина, и её кисловатый запах смешивался с ароматом скошенной травы и нагретой за день листвы. Дни тянулись долгие, ленивые, и, казалось, само время замедлило ход. Но внутри дома Уизли было неспокойно. Сначала приехали они. Не все сразу — по одному, по двое, разными совами и разными путями. Кто-то аппарировал прямо на порог, кто-то появлялся из камина, обсыпанный летучей золой. Лица мелькали — знакомые и не очень. Я здоровалась со всеми, стараясь запомнить имена, и каждый раз чувствовала, как взрослые смотрят на меня с любопытством и одобрением. — А ты изменилась, — сказал мне Ремус Люпин, когда мы встретились в коридоре. Он опирался на трость, но его глаза — усталые, жёлтые — светились теплом. — Выглядишь лучше. И общительнее. — Кормят хорошо, — ответила я, и он усмехнулся. Кингсли Шеклболт — высокий, лысый, в своей странной фиолетовой шапочке — кивнул мне из-за стола, когда я проходила мимо. Тонкс — с волосами цвета вишни — обняла меня так крепко, что у меня затрещали рёбра. — Ты похорошела, — сказала она. — И веснушек прибавилось. — Это солнце, — ответила я. — Солнце тут ни при чём. Даже профессор Макгонагалл, которая заехала на один день, чтобы передать какие-то бумаги, посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Здравствуй, мисс Блэк. Я рада, что ты в безопасности». Но за этим внешним теплом скрывалось напряжение. Оно висело в воздухе, как грозовая туча — невидимое, но осязаемое. Я чувствовала его кожей, когда взрослые переглядывались при нас, когда их голоса стихали до шёпота, когда дверь в гостиную закрывалась на ключ. Орден Феникса собрался в Норе. Почти все, кто входил в него — те, кого не убили, не схватили, не запугали. Они приезжали, уезжали, возвращались снова. Молли суетилась, накрывая на стол. Артур сидел во главе с картами и схемами. Сириус пропадал на совещаниях, и я видела его только за завтраком или поздним вечером, когда он выходил из гостиной уставший, с красными глазами. — Что случилось? — спросила я однажды, но он только покачал головой. — Не сейчас, Эстра. И закрыл дверь. В какой-то момент взрослые начали караулить, чтобы мы — дети — не подслушивали. На первом этаже, когда шли собрания, появлялся кто-то из старших — обычно Артур или Тонкс, — и вежливо, но твёрдо просил нас подняться наверх. — Идите в комнаты, — говорил Артур, улыбаясь, но глаза оставались серьёзными. — Взрослым нужно поговорить. Мы шли. Я — на второй этаж, к Джинни. Близнецы — к Рону. На душе скреблись кошки. Чувство непонимания бесило, раздражало, зудело под кожей. Я понимала, что это серьёзно — что-то про Тёмного Лорда, про Министерство, про опасность. Но почему они не могли сказать прямо? Почему шептались за закрытыми дверями, как будто мы были маленькими детьми, которые ничего не поймут? — Не бери в голову, — сказала Джинни, когда мы сидели на её кровати, поджав колени. — Они всегда так. Сначала боятся, потом рассказывают. — А если не расскажут? — Расскажут. Им же надо, чтобы мы были готовы. Я не была уверена, но кивнула. К концу июля в доме стало тесно, как в банке с селёдками. Сначала приехал Чарли. Я знала его по фотографиям — рыжий, коренастый, с обветренным лицом и шрамами на руках. Он работал в Румынии, в заповеднике драконов, и пах от него дымом и чем-то диким, огненным. Когда он вошёл в кухню, Молли заплакала. Рон чуть не задушил его в объятиях. Близнецы принялись дразнить — «драконьим папой», на что Чарли только усмехнулся и потрепал их по рыжим макушкам. — А это Эстра, — представила меня Молли. — Наша… Она запнулась, но Чарли кивнул, как будто всё понял. — Слышал о тебе, — сказал он, протягивая руку. Его ладонь была мозолистой, горячей. — Рад, что ты здесь. — Я тоже, — ответила я. Потом приехал Билл. Старший сын Уизли был красавцем — высокий, с длинными рыжими волосами, собранными в хвост, и серёжкой в ухе. Он работал в Египте, в банке «Гринготтс», ликвидатором заклятий, и от него пахло солнцем, песком и чем-то древним. Когда он вошёл, Фред и Джордж перестали спорить, а Джинни покраснела. — Сестрёнка, — Билл обнял её. — Выросла. — Ты тоже, — ответила она. Он перевёл взгляд на меня. — Эстра, да? Сириус много о тебе рассказывал. — Надеюсь, не всё, — сказала я. Он усмехнулся — криво, по-мальчишески, и в этой усмешке я увидела всех Уизли сразу. С приездом Чарли и Билла дом стал ещё теснее. Комнаты не хватало, и Молли объявила, что Джинни переселяется ко мне. — Вы же девочки, — сказала она, как будто это всё объясняло. — Вместе вам будет веселее. Кровать у меня была широкой — старинная, с деревянной спинкой и пуховым одеялом. Мы спали в ней вдвоём, и мне это не доставляло никаких проблем. Наоборот — было тепло, уютно, и я чувствовала её дыхание рядом, когда просыпалась ночью от шорохов в доме. — Ты спишь? — шептала я иногда. — Уже нет, — отвечала она. — Что случилось? — Ничего. Просто… ты здесь. — Я здесь, — повторяла она и клала руку мне на плечо. — Спи. А в комнате Джинни — той, что на первом этаже, — временно поселилась Тонкс. Она появлялась поздно, когда мы уже спали, и уходила рано, так что я видела её только за завтраком. Её волосы каждый день меняли цвет — розовый, лиловый, синий, — и она всегда улыбалась, даже когда не спала ночами. Близнецам пришлось хуже всего. Их переселили к Рону. — Это временно, — сказала Молли, но Фред и Джордж смотрели на неё так, будто она объявила о конце света. — Мам, у нас там эксперименты, — начал Фред. — Вредилки, — добавил Джордж. — Изобретения, — хором закончили они. — Всё это останется в вашей комнате, — твёрдо сказала Молли. — А в комнате Рона вы будете только спать. Близнецы ходили невесёлые несколько дней. Это было так не похоже на них — тихие, без шуток, без подколов, — что даже Рон перестал жаловаться на тесноту. — Они как мыши, — сказал он мне. — Без своих игрушек скисли. — Привыкнут, — ответила я, но сама не была уверена. Неизвестность давила на всех. Взрослые уходили на совещания с мрачными лицами, возвращались ещё мрачнее. Молли перестала улыбаться, даже когда пекла пироги. Сириус иногда не выходил из гостиной по несколько часов, и я слышала через дверь его голос — усталый, срывающийся на крик. О чём они спорили? О чём шептались? Мы не знали. И это незнание было хуже любого кошмара. Потому что кошмары заканчиваются утром. А это — длилось, тянулось, как резина. Вечерами мы собирались на втором этаже — в комнате Рона, потому что там было больше места, или в моей с Джинни. Сидели на полу, на кроватях, говорили о всякой ерунде, но каждый из нас думал об одном и том же. Что там? Что они скрывают? Когда всё это кончится? Я смотрела на Фреда. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и перебирал колоду карт. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах — усталость. Не та, от которой хочется спать, а другая — глубокая, въевшаяся в кости. Он не шутил. Не подкалывал Рона. Просто сидел и смотрел на карты, которые давно уже не держал в руках. Джордж сидел рядом — тоже тихий, непривычно серьёзный. Он иногда поглядывал на брата, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце. Понимание. Связь, которую не разорвать. Рон и Джинни о чём-то спорили, но спорили вяло, без огня. Даже близнецы не вставляли свои едкие замечания. В комнате висело напряжение, как перед грозой — когда воздух становится плотным, а дышать трудно. Я сидела на кровати Джинни, поджав ноги, и смотрела на Фреда. На его рыжие волосы, упавшие на лоб. На его длинные пальцы, которые бездумно тасовали карты. На тени под глазами, которые стали глубже за последние дни. И вдруг я поняла, что не могу больше сидеть на месте. Не могу смотреть на него издалека. Мне нужно быть рядом. Чувствовать его тепло. Знать, что он здесь, что он не исчезнет, как исчезали все, кого я любила. Я встала. Джинни подняла бровь, но ничего не сказала. Я подошла к Фреду, села на пол рядом с ним и, не говоря ни слова, положила голову ему на плечо. Он замер на секунду. Его пальцы перестали перебирать карты. А потом он расслабился — выдохнул, как будто давно ждал этого момента. Его плечо было тёплым, широким, и я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как барабан. — Устала? — спросил он тихо. — Очень, — ответила я. — Я тоже. Мы замолчали. Я смотрела на карты, разбросанные на полу, на тени, которые танцевали на стенах от свечи, на руки Фреда — большие, с длинными пальцами, которые теперь лежали неподвижно. Джордж сидел напротив и смотрел на нас. Его лицо было серьёзным, но в глазах — в тех самых, с опущенными внешними уголками, — я заметила что-то тёплое, почти отеческое. А потом он улыбнулся. Не насмешливо, не озорно — по-доброму, с какой-то тихой радостью. Он лыбился, как кот, который наелся сметаны, и от этого мне стало одновременно и неловко, и тепло. — Чего уставился? — спросил Фред, не поднимая головы. — Ничего, — ответил Джордж. — Просто смотрю. — А нечего смотреть. — Есть чего, — Джордж подмигнул мне. — Очень даже есть. Я покраснела, но головы не подняла. Пусть смотрит. Пусть знает. Мне было всё равно. Потому что сейчас, в этот момент, я была там, где хотела быть. Рядом с ним. — Взрослые опять закрылись, — сказал Рон, нарушая тишину. — Я слышал, как мама сказала, что скоро придётся уходить. — Куда? — спросила Джинни. — Не знаю. Она не договорила. Мы замолчали. Неизвестность снова накрыла нас своим тяжёлым одеялом. Что там? Что они задумали? Куда собираются уходить? И почему не говорят? — Они думают, что мы маленькие, — тихо сказал Джордж. — А мы уже нет. — Они боятся, — ответил Фред. — Не за себя. За нас. Я слушала его голос — низкий, вибрирующий у моего уха — и чувствовала, как страх отступает. Не полностью, но достаточно, чтобы дышать. — Всё будет хорошо, — прошептала я. — Откуда знаешь? — спросил он. — Не знаю. Но верю. Он повернул голову, и его губы коснулись моей макушки — коротко, почти незаметно. Джордж отвернулся, давая нам минуту. — Ты веришь в нас? — спросил Фред. — Верю, — ответила я. И это была правда. Я верила. В него. В них. В то, что мы справимся. Даже если не знали, с чем именно. Даже если неизвестность душила, как удавка. Потому что мы были вместе. А вместе — не страшно. А потом стало ещё хуже. Мрачная атмосфера, которая висела в Норе последние дни, сгустилась до предела. Взрослые перестали улыбаться даже за завтраком. Молли готовила механически, её руки двигались, но глаза смотрели в пустоту. Артур уходил и возвращался с газетами, которые прятал от нас. Сириус вообще почти не выходил из гостиной, и когда я изредка видела его в коридоре, он выглядел так, будто не спал несколько ночей подряд. Мы — дети — чувствовали это. Даже близнецы, которые обычно не умолкали ни на минуту, стали тише. Они не спорили, не подкалывали друг друга. Просто сидели в комнате Рона и перебирали карты, которые давно уже не держали в руках. Игра не клеилась. Разговоры не клеились. Я сидела с Джинни на её кровати, смотрела в окно на зелёные холмы и чувствовала, как внутри всё сжимается. Нора — этот кривой, развалюшный, но такой тёплый дом — вдруг перестала быть убежищем. Она стала плацдармом. Местом, откуда взрослые уходили на войну. А потом нам сказали собираться. — Собирайте вещи, — объявила Молли за ужином. Её голос был ровным, но я заметила, как дрожат её пальцы, когда она ставила тарелку с картошкой. — Все. Мы уезжаем. — Куда? — спросил Рон, и в его голосе прозвучал тот же страх, который я чувствовала в своей груди. — В безопасное место, — ответил Артур. — В штаб-квартиру Ордена. — Но Нора… — начал Фред. — Нора больше не безопасна, — перебил его Сириус, входя в кухню. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени. — Нас могут выследить. Вычислить. Слишком много народу, слишком много перемещений. Мы переезжаем в мой дом. Твой дом? — я подняла голову. Сириус смотрел на меня, и в его глазах была какая-то странная смесь — вина и решимости. — Дом Блэков, — сказал он. — Лондон, площадь Гриммо, 12. Я не знала, что думать. Дом Блэков. Моих предков. Место, которое я никогда не видела, но которое почему-то должно было стать моим убежищем. В голове не укладывалось. Мы собирались в спешке. Я бросила свои немногочисленные вещи в сумку — ту самую, с которой приехала в Нору. Джинни помогала, молча складывая мои свитера и джинсы. Её лицо было бледным, губы сжаты. — Ты тоже туда едешь? — спросила я. — Все едут, — ответила она. — Мы теперь одна семья. — Одна семья, — повторила я, и эти слова прозвучали как приговор. Или как обещание. Я не знала. Перед отъездом я вышла во двор. Солнце уже садилось, и сад Норы купался в оранжевом свете. Я смотрела на старый курятник, на пруд с лягушками, на яблоню, под которой мы играли в карты. На крыльце стояли резиновые сапоги — все разные, для каждого члена семьи. Моих среди них не было. Я была здесь всего два месяца, но Нора стала моим домом больше, чем любое другое место в мире. Я зашла внутрь, прошла на кухню. Потрогала деревянный стол, на котором мы ели, спорили, смеялись. Почувствовала под пальцами каждую царапину, каждую неровность. Здесь пахло корицей, мятой и чем-то ещё — тем, что я называла «запахом дома». Я не знала, вернусь ли сюда когда-нибудь. И от этой мысли у меня защемило сердце. — Идём, — сказал Фред, появляясь на пороге. Он держал свою сумку в одной руке, а мою — в другой. — Не отставай. Мы аппарировали на площадь Гриммо. Я ненавидела аппарацию — это чувство, когда тебя выжимают, как тряпку, а потом разворачивают обратно. Но когда мир перестал кружиться, я открыла глаза и увидела дома. Ряд обычных, ничем не примечательных зданий — 11, 13… а между ними — пустота. Просто промежуток, которого не должно было существовать. — Смотри, — сказал Сириус, подходя ко мне. Он достал палочку и направил её на пустоту. — Дом отсутствует на всех картах. Магловских, магических. Его нельзя увидеть, услышать, почувствовать. Дамблдор наложил заклятие Доверия. Фиделиус. Теперь место безопаснее не найти. Он произнёс что-то неразборчивое, и из пустоты начал проявляться дом. Сначала — очертания. Потом — стены, чёрные, грязные, с закопчёнными окнами. Крыльцо с истёртыми каменными ступенями. Дверь, выкрашенная в чёрный цвет, с облупившейся краской. И дверной молоток в форме извивающейся змеи. Я смотрела на этот дом и чувствовала, как холодок пробегает по спине. Он был таким… не похожим на Нору. Мрачным, высокомерным, чужим. — Добро пожаловать в дом Блэков, — сказал Сириус. В его голосе не было гордости. Только усталость. Дверь открылась с противным скрипом — петли давно не смазывали. Внутри пахло пылью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как старые духи. В прихожей было темно, только тусклый свет просачивался сквозь грязные окна. На стенах висели портреты — потемневшие, в массивных рамах. Они провожали нас взглядами, полными презрения. — Не обращай внимания, — буркнул Сириус, заметив мой взгляд. — Они только и умеют, что смотреть свысока. Мы прошли в коридор. Длинный, мрачный, с отстающими от стен обоями и вытертым ковром на полу. Над головой тускло отсвечивала затянутая паутиной люстра. На стенах — портреты, подсвечники, всё в «змеином» стиле. Я чувствовала себя в музее, где каждая вещь дышала ненавистью. — А это, — Сириус остановился перед парой длинных, изъеденных молью бархатных портьер, — это моя мать. Вальбурга Блэк. Будьте тихими, если не хотите, чтобы она прокляла всех до седьмого колена. Он раздёрнул шторы, и я увидела портрет. Желтолицая старуха в чёрном чепце, с туго обтянутым кожей лицом. Её глаза — чёрные, как у меня, — смотрели с ненавистью. Я невольно отступила на шаг. — Кровь предатели! — взвизгнул портрет, и я чуть не подпрыгнула. — Твари, осквернившие дом Блэков! — Заткнись, — устало сказал Сириус и взмахнул палочкой. Портрет затих, но его губы продолжали шевелиться, шепча проклятия. — Мы не можем от него избавиться, — пояснил Сириус. — Она наложила заклятие вечного приклеивания. Я смотрела на лицо своей бабки — и видела Беллатрису. Те же глаза, та же злоба. Я почувствовала, как меня захлёстывает волна отвращения и страха. — Пойдём, — сказала Джинни, беря меня за руку. — Не смотри на неё. Мы поднялись по тёмной лестнице. Над ней, на декоративных пластинах, я увидела головы. Отрубленные головы домовых эльфов — с одинаковыми вытянутыми носами-рыльцами. Они были помещены в светящиеся колбы, и их глаза, казалось, следили за нами. — Это семейная традиция, — горько усмехнулся Сириус. — Блэки любили похвастаться. Я сжала руку Джинни сильнее. В Норе было тепло, уютно, даже когда шли дожди. Здесь же — холодно, сыро, и каждая вещь напоминала о том, чья кровь течёт в моих жилах. На втором этаже располагалась гостиная. Большая, мрачная, с высокими потолками и камином, в котором давно не горел огонь. Мебель была накрыта простынями, как в доме, где кто-то умер. Ванная комната — с чёрным мраморным полом, ванной, которую поддерживали серебряные змеи, и кранами в виде раскрытых змеиных пастей. Я смотрела на это и не могла поверить, что здесь кто-то жил. Жил по-настоящему, а не просто существовал. Третий этаж. Справа — комната с высоким потолком, камином и двумя кроватями. Голые стены с отстающими обоями, и только пустой холст в нарядной раме нарушал пустоту. Позже я узнала, что это портрет Финеаса Найджелуса Блэка — ещё одного предка, который умел перебираться в свой портрет в кабинете Дамблдора. — Это ваша комната, — сказал Сириус, обращаясь к Гарри, Рону и близнецам. — Тесно, но вы же не привыкли к роскоши. Рон что-то проворчал, но полез разбирать вещи. Четвёртый этаж. Моя комната. Она была напротив комнаты близнецов, и наши двери выходили друг на друга. Внутри — всё та же мрачная обстановка: обои в тёмную полоску, тяжёлые портьеры на окнах, старая кровать с деревянной спинкой. Но здесь было хотя бы чисто — Молли и Джинни постарались. — Твоя, — сказала Джинни, кивая на кровать. — Я — в соседней. Если что, стучи. Я поставила сумку на пол и села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. Всё здесь скрипело — двери, полы, лестницы. Но это был не тот уютный скрип Норы, когда старый дом приветствует тебя, как старого друга. Это был скрип забвения, скрип одиночества. Я смотрела в потолок и думала о Норе. О её кривых стенах, о табличке с названием, о резиновых сапогах на крыльце. О кухне, где всегда пахло пирогами, где стул у окна был мой, где мы сидели до ночи у камина. О гостиной, где близнецы взрывали вредилки, а Молли ругалась, но не злилась по-настоящему. Я скучала по Норе. По её не традиционному виду, по разнокалиберным стульям на кухне — один выше, другой ниже, третий с отломанной ножкой, подставленной стопкой газет. По тому, как утром завтрак пах жареным беконом и свежим хлебом. По тому, как вечером все собирались в гостиной, и никто не хотел расходиться. Здесь было по-другому. Здесь было тихо, как в библиотеке, и эта тишина давила на уши. Я вышла в коридор. Дверь близнецов была приоткрыта. Я заглянула внутрь — Фред и Джордж раскладывали вещи на двух кроватях. Они тоже были мрачнее обычного. — Нравится? — спросил Фред, заметив меня. В его голосе не было обычной усмешки. — Не очень, — честно ответила я. — Мы тоже, — вздохнул Джордж. — Без своих вредилок как без рук. — А где теперь ваши эксперименты? — спросила я. — В Норе, — Фред пожал плечами. — Мама сказала, что они подождут. Я хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Вместо этого я подошла к Фреду и села рядом с ним на кровать. Он не удивился. Просто положил руку мне на плечо, и мы сидели так — молча, глядя на стену с отстающими обоями. — Мы вернёмся, — сказал он тихо. — В Нору. Когда всё закончится. — А когда оно закончится? — спросила я. — Не знаю, — ответил он. — Но когда-нибудь. Я закрыла глаза. Представила зелёные холмы Девоншира, старый дом с покосившейся крышей, дым из трубы. Запах пирогов. Голос Молли, зовущий на завтрак. Скрип половиц, которые знали каждого, кто по ним ступал. — Я тоже хочу вернуться, — прошептала я. — Вернёмся, — повторил Фред. — Все вместе. Джордж, который сидел напротив, лыбился во весь рот, глядя на нас. Я не знала, смеётся он или просто радуется. Но в его глазах — в тех самых, с опущенными внешними уголками — была надежда. Такая же хрупкая, как у меня. А за стенами дома Блэков, где каждая вещь напоминала о крови и проклятиях, мы готовились к новой жизни. К войне, которая уже стояла на пороге. И я знала — что бы ни случилось, Нора будет ждать. Ждать, когда мы вернёмся домой. Когда в комнате погасили свет, наступила такая темнота, какой я не помнила даже в приюте. Там хоть уличные фонари пробивались сквозь грязные стёкла, отбрасывая жёлтые, тусклые пятна на пол. Здесь же — ни одного окна на улицу, только глухая стена и тяжёлые портьеры, которые Молли задернула перед сном. Я лежала на кровати, вытянув руку перед собой, и не видела даже собственных пальцев. Казалось, я растворилась в этой черноте, потеряла границы своего тела, и только сердце — глухо, настойчиво — напоминало, что я ещё здесь. Спальное место оказалось неудобным. Матрас продавился под тяжестью чьих-то старых костей — наверное, кто-то из Блэков, кто спал на этой кровати до меня. Пружины впивались в спину, подушка была плоской, как блин, и пахла нафталином. Я ворочалась с боку на бок, но ни одно положение не приносило облегчения. Тело ныло от усталости — переезд, аппарация, распаковка вещей вымотали до предела, но сон не шёл. Потому что в темноте начались звуки. Сначала я подумала, что мне кажется. Просто старый дом, который оседал и скрипел, как все старые дома. Но потом скрип стал другим — более настойчивым, более близким. Где-то над головой, на чердаке, что-то зашуршало. Мышь? Или кто-то покрупнее? Я вспомнила рассказ Сириуса о том, что дом много лет стоял заброшенным, что здесь водились не только гномы, но и более неприятные создания. Сердце забилось чаще. Я вцепилась в одеяло, натянула его до подбородка, но холод пробрался под ткань, пробежал по спине ледяными мурашками. Каждый вздох стен казался мне шагом. Каждый скрип половиц — чьим-то приближением. Я лежала, не дыша, прислушиваясь, и страх нарастал, как наводнение — сначала по щиколотку, потом по колено, потом выше, выше, пока не захлестнул с головой. Руки дрожали. Я сжимала их в кулаки, но дрожь не проходила — она шла изнутри, из самого нутра, где поселилась та, приютская, Эстра, которая боялась темноты и никогда не признавалась в этом. Я вспомнила, как в Норе спала с Джинни — бок о бок, чувствуя её дыхание, её тепло. Мы не разговаривали по ночам, но её присутствие успокаивало. Я знала, что я не одна. А сейчас — одна. В доме, где каждая вещь напоминала о моих предках, которые ненавидели всё, что я любила. Сквозняк пробежал по полу, принося с собой запах — пыль, плесень и что-то сладковатое, приторное, как старые духи Вальбурги Блэк. Я почувствовала тошноту. Или это был страх? Я уже не различала. Может быть, у Фреда и Джорджа не так всё? Может быть, их комната светлее, уютнее? Или они не боялись, потому что их двое? Им не нужно было прислушиваться к каждому шороху, потому что они знали — если что, они справятся вдвоём. Я боялась даже встать с кровати. Казалось, под ней, в той густой, непроглядной темноте, притаилось что-то. Монстр, который ждал, когда я спущу ноги, чтобы схватить меня за лодыжку и утащить в ту самую пустоту, откуда не возвращаются. Детский страх, глупый, стыдный, но он был — настоящий, липкий, парализующий. Но страх остаться одной был сильнее. Я села на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Босиком ступила на холодный деревянный пол. Доски скрипнули, и я замерла, прислушиваясь. Ничего. Только где-то далеко капала вода — кап, кап, кап — и этот звук казался насмешкой. Я сделала шаг. Второй. Третий. Двигалась на ощупь, вытянув руки вперёд, чтобы не врезаться в стену. Пальцы коснулись дверной ручки — холодной, металлической, с резной змеёй. Я открыла дверь, выскользнула в коридор и тут же почувствовала разницу. В коридоре было не так темно. Луна пробивалась сквозь узкое окно в конце, и её свет — серебряный, живой — падал на половицы, на стены, на портреты, которые теперь молчали. Я шла на цыпочках, боясь разбудить весь дом. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук слышат портреты и вот-вот заорут проклятия. Комната близнецов была напротив. Я толкнула дверь — она открылась без скрипа, видимо, смазанная заранее, — и шагнула внутрь. Здесь было светло. Не так, как днём, но достаточно, чтобы разглядеть всё: две кровати, стулья, разбросанные вещи. Луна заглядывала в окно — высокое, без портьер, — и заливала комнату мягким, голубоватым светом. Я увидела Джорджа — он лежал лицом к стене, свернувшись калачиком, его рыжие волосы разметались по подушке. И Фреда. Он спал на спине, раскинувшись, занимая больше половины кровати. Одна нога свесилась с края, касаясь пола босой ступнёй. Рука была закинута за голову, пальцы запутались в волосах. Вторая рука покоилась на подушке — большая, расслабленная, с длинными пальцами. Его лицо было спокойным, без привычной усмешки, и в лунном свете веснушки казались россыпью золотых монет. Я подошла тихо, как мышь. Опустилась на край его кровати, потом легла рядом — на тот свободный край, который он оставил. Моя голова коснулась его груди, и я услышала стук его сердца — ровный, сильный, как барабан. Я обвила его рукой, прижалась ближе. Нога — я закинула её ему на бедро, ища тепло, которое он излучал. Ткань его пижамных штанов была мягкой, и сквозь неё я чувствовала тепло его тела. Фред дёрнулся. Не сильно — просто вздрогнул, как человек, которого разбудили посреди сна. Его рука, та, что лежала на подушке, легла мне на плечо, пальцы сжались. — Эстра? — голос его был хриплым, сонным, таким, от которого у меня по коже побежали мурашки. — Ты чего здесь? Я подняла голову, посмотрела на него. В лунном свете его глаза казались почти чёрными, но в них горели золотые искры. — Там страшно, — призналась я. Голос дрожал, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Темно. Шорохи. Я не могла спать одна. Фред замер на секунду, а потом тихо засмеялся. Негромко, чтобы не разбудить Джорджа, но я почувствовала, как его грудь вибрирует под моей щекой. Он был сонным, но в его смехе слышалась та самая, знакомая, дразнящая нотка. — Не думал, — прошептал он, — что ты, такая смелая, будешь бояться темноты и бегать ко мне в кровать. Я хотела ответить что-то колкое, но слова застряли в горле. Потому что он обнял меня — крепко, уверенно, прижимая к себе. Его рука легла на мою спину, и я почувствовала, как его пальцы перебирают складки моей футболки. Я чувствовала его улыбку — он улыбался во все зубы, я знала это, даже не видя. — Спи, — сказал он. — Я здесь. И в этот момент, слушая стук его сердца, вдыхая его запах — дым, мята, что-то тёплое, — я поняла, что не боюсь больше. Ни скрипа половиц, ни высоких потолков, ни портретов, которые шептались по ночам. Потому что он был рядом. Я сжала пальцами воротник его футболки, подтянулась и поцеловала его. Коротко, почти по-детски, просто касание губ. Но он ответил — мягко, сонно, не разжимая объятий. — Спокойной ночи, — прошептала я, уткнувшись носом в его шею. — Спокойной ночи, — ответил он и погладил меня по голове. Я закрыла глаза. В комнате было светло от луны, и в этом свете я видела силуэты двух кроватей, разбросанные вещи, и Джорджа, который, кажется, перевернулся на другой бок, но не проснулся. Сквозняк шевелил портьеры, но я не боялась. Потому что стук сердца Фреда был громче любых шорохов. И это был лучший колыбельный в мире. Я не помню, когда уснула. Помню только, как стук сердца Фреда убаюкал меня, как его рука гладила мои волосы, как я провалилась в темноту без снов, без кошмаров, без страха. А потом было утро — или уже почти день, я не знала. Сознание возвращалось медленно, как патока, которая течёт по краю чашки. Я ещё дремала, но тело уже проснулось — расслабленное, тёплое, словно его вынули из горячей ванны и завернули в пушистое полотенце. Голова была лёгкой, мысли — вязкими, как мёд, и я не хотела открывать глаза. Не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Я чувствовала его грудь под своей щекой — горячую, живую, она поднималась и опускалась в ровном ритме дыхания. Ткань его футболки была мягкой от долгой носки, и я улавливала запах — дым, мята и что-то ещё, что было только его. Моя рука лежала у него на груди, пальцы сами собой сжимались и разжимались, как будто проверяли, не снится ли мне это. Его рука была у меня под головой — тяжёлая, большая, пальцы запутались в моих спутанных кудрях. А вторая лежала на моей талии, и я чувствовала тепло каждой его ладони сквозь тонкую ткань футболки. Не интимно — уютно. Так, будто мы всегда так спали. Будто это было правильно. Я не шевелилась. Боялась спугнуть этот момент. В ушах шумела кровь, где-то далеко — за стеной, за дверью, в другом мире — слышались голоса. Знакомые. Родные. Я не разбирала слов, только интонации — удивлённые, весёлые. Кто-то приехал. И этот кто-то заставил Джинни говорить громче обычного. — Тише, — сказал кто-то, и я узнала голос Джорджа. — Они ещё спят. — Кто «они»? — спросил другой голос. Женский. Я не сразу поняла, чей. — Брат и наша новенькая, — ответил Джордж, и в его голосе послышалась усмешка. Я почувствовала, как Фред подо мной чуть напрягся. Не проснулся — скорее, перешёл из глубокого сна в дремоту. Его пальцы на моей талии чуть сжались, и я замерла, боясь, что он отстранится. — Ого, — произнёс женский голос, и тут я узнала его. Гермиона. — Это… неожиданно. — Не то слово, — хмыкнул Джордж. — Я вчера вечером глаз открыл, а они уже тут. Фред время зря не терял. — Джордж! — шикнула Гермиона, но в её голосе слышалась улыбка. Я чувствовала, как Фред просыпается. Его дыхание стало глубже, мышцы под моей щекой напряглись. Он не открывал глаз — я знала, потому что его ресницы не щекотали мою макушку, — но уже был здесь, со мной. — Что за шум? — спросил он хриплым, сонным голосом. — Твоя репутация, — ответил Джордж. — Мы с Гермионой только что её обсуждали. — Не обсуждали, — возразила Гермиона. — Я просто… удивилась. Фред приоткрыл один глаз. Я чувствовала, как его взгляд скользнул по комнате, остановился на Джордже и Гермионе, потом опустился на меня. Его пальцы погладили мою талию — коротко, почти незаметно. — А чего удивляться? — сказал он. — Мне просто повезло. — Просто повезло? — Джордж присвистнул. — Слушай, брат, если бы мне так везло, я бы уже в казино сорвал джекпот. — Тебе не везёт, потому что ты не такой красивый, — парировал Фред. — Ах так! — Джордж притворно возмутился. — Это я-то не красивый? Мы с тобой близнецы, забыл? — У меня веснушки симпатичнее. — У нас одинаковые веснушки! — Нет, у тебя одна на носу, а у меня — россыпь. — Это потому что ты чаще на солнце торчишь, а я работаю. — Вы оба работаете, — вставила Гермиона. — Над вредилками. — Это творчество, а не работа, — хором ответили близнецы. Я слушала их перепалку, и внутри разливалось тепло. Не то, от которого хочется кричать, а то, тихое, которое греет изнутри, как чай с мёдом в холодный вечер. Я не открывала глаз. Мне было хорошо вот так — слушать их голоса, чувствовать дыхание Фреда, знать, что я не одна. — Эстра спит? — спросила Гермиона тише. — Дрыхнет, — ответил Джордж. — И не просыпается даже под наши крики. Видимо, умаялась. — Или просто выспаться не могла, — добавил Фред. Я почувствовала, как его рука чуть прижала меня к себе. — В этом доме страшно по ночам. — Ты-то откуда знаешь? — спросил Джордж. — Я тоже не спал первую ночь. В детстве. А потом привык. — А Эстра ещё не привыкла, — заметила Гермиона. — Привыкнет, — сказал Фред. — У неё теперь есть, где спрятаться. Я почувствовала, как его губы коснулись моей макушки — коротко, почти невесомо. И в этот момент я решила, что пора «проснуться». Я вздохнула поглубже, пошевелилась — специально, чтобы все поняли, что я уже не сплю, — и перевернулась лицом к Фреду. Уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом расслабился. — Доброе утро, — прошептала я в его кожу. — Доброе, — ответил он, и его голос вибрировал под моими губами. — О, проснулась! — сказал Джордж. — А мы уж думали, ты до обеда дрыхнуть будешь. — Я не дрыхла, — ответила я, не поднимая головы. — Я дремала. — И много ты так продрыхла? — Достаточно. Гермиона засмеялась. Я наконец открыла глаза и повернулась к ней. Она стояла в дверях, в дорожной мантии, с сумкой через плечо, и улыбалась. Её волосы были растрёпаны — видимо, только что аппарировала. — Ты приехала, — сказала я, и в моём голосе прозвучало удивление. — Приехала, — кивнула она. — И сразу попала на представление. — Не на представление, — сказал Фред, — на счастливую семейную идиллию. — Это точно, — хмыкнул Джордж. — В комнате уже попахивает чьими-то гормонами. — Джордж! — шикнула Гермиона. — Что? Я ничего. Просто констатирую факт. Фред закатил глаза, но улыбнулся. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается, как его пальцы всё ещё лежат на моей талии. — Вставайте уже, — сказала Гермиона. — Молли завтрак готовит, а вы тут… — Нежимся, — закончил за неё Джордж. — И правильно делаем. Я бы тоже нежился, если бы у меня была такая девушка. — У тебя нет девушки, потому что ты всех пугаешь своими вредилками, — заметил Фред. — Это я их проверяю на прочность. — Никого ты не проверяешь, ты просто неудачник. — Сам ты неудачник, — парировал Джордж, но в его голосе не было злости. Только братская любовь, завёрнутая в дразнилки. Я наконец села, отодвинулась от Фреда, но его рука соскользнула с моей талии не сразу. Он убрал её медленно, как будто не хотел отпускать. — Ладно, — сказала я, потянувшись. — Идём завтракать. — Только сначала приведи себя в порядок, — посоветовала Гермиона. — У тебя волосы — как гнездо. — Это моя фирменная причёска, — ответила я. — Она шутит, — сказал Фред. — Надеюсь. Я толкнула его локтем в бок. Он охнул — притворно, потому что я ударила несильно, — и схватил меня за руку. — Драка? — спросил Джордж, потирая руки. — Я за попкорном. — Нет, — ответила я, вырываясь. — Я просто напоминаю ему, кто здесь главный. — Ты? — усмехнулся Фред. — Я. Он посмотрел на меня — серьёзно, но в глазах плясали искры. — Ладно, — сказал он. — Пусть будет ты. Джордж закатил глаза. — Я сейчас задохнусь от этой романтики, — сказал он. — Пойду, проветрюсь. Он вышел, увлекая за собой Гермиону, которая всё ещё улыбалась и качала головой. Мы остались вдвоём. Фред сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел на меня. Я стояла перед ним, растрёпанная, сонная, с припухшими губами. — Ты правда боялась? — спросил он. — Правда, — ответила я. — Я не привыкла к такому дому. — А ко мне привыкла? Я посмотрела на него. На его веснушки, на рыжие волосы, на серые глаза с зелёными крапинками. — Кажется, да, — сказала я. Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня замирало сердце. Потом встал, подошёл и поцеловал меня в лоб. — Идём завтракать, — сказал он. — А то Джордж опозорит нас перед Гермионой. — Он уже опозорил, — ответила я. — Это только начало. Мы вышли в коридор. Дом Блэков был мрачным, холодным, чужим. Но рядом с Фредом он казался не таким страшным. Потому что я знала — теперь у меня есть место, где я могу спрятаться. И это место — не комната, не кровать. Это он. Я наконец выбралась из объятий Фреда и побрела в ванную. В доме Блэков всё было мрачным — даже вода, которая лилась из кранов в виде раскрытых змеиных пастей, казалась холодной и неласковой. Чёрный мраморный пол леденил босые ступни, серебряные змеи, поддерживавшие ванну, поблёскивали в тусклом свете, и я чувствовала себя не в своей тарелке. Но тёплая вода сделала своё дело — мышцы расслабились, страх, который душил ночью, отступил, уступив место усталому спокойствию. Я вытерлась пушистым полотенцем, которое Молли предусмотрительно положила на край ванны, и вернулась в комнату. Волосы после мытья стали мягкими, послушными, и когда я провела по ним пальцами, они закрутились в красивые, упругие завитки — не те колтуны, которые вечно приходилось распутывать Джинни, а живые, блестящие локоны, которые падали на плечи, как тёмная вода. Я надела платье — то самое, что мы купили с Джинни в Косом переулке. Лёгкое, почти невесомое, цвета лаванды — нежного, с сиреневым отливом. Длина была чуть выше колена, рукава — короткие, свободные, они шевелились при каждом движении, как крылья. На талии — тонкий пояс, который я завязала бантом, чуть сбоку. Я посмотрела на себя в мутное зеркало, висевшее на стене, и в который раз удивилась — оттуда смотрела не та, худая, бледная девочка из приюта. А другая. Почти красивая. В гостиной уже собрались почти все. Длинный стол, накрытый Молли, ломился от еды — тосты, яйца, бекон, свежие фрукты, чайник с мятным чаем. Завтрак в доме Блэков не был похож на завтрак в Норе — здесь пахло не корицей и домашним уютом, а пылью и старыми обидами. Но Молли старалась, и её пироги даже в этом мрачном месте казались кусочком дома. Я села между Джинни и Гермионой. Фред был напротив — рядом с Джорджем. Я почувствовала его взгляд, когда опустилась на стул — короткий, быстрый, он скользнул по моему платью, по волосам, по лицу. Его глаза сощурились, и на губах появилась та самая дразнящая улыбка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Вырядилась, — сказал он, но в его голосе не было насмешки. Скорее, одобрение. — Умылась, — ответила я. — Это разные вещи. — С тобой — да. Джордж толкнул его локтем, но ничего не сказал. Только усмехнулся в чашку с чаем. Гермиона и Джинни переглянулись. Я знала этот взгляд — он означал, что сейчас начнутся расспросы. — Эстра, — начала Гермиона, намазывая масло на тост, — мы с Джинни хотели спросить… — Ничего мы не хотели, — перебила Джинни, но её уши покраснели. — Я хотела, — твёрдо сказала Гермиона. — Когда у вас с Фредом… ну… это началось? Я откусила кусочек пирога, делая вид, что жую слишком усердно, чтобы отвечать. — Что именно? — спросила я, прожевав. — Ну, — Гермиона замялась, — вы же… спите вместе. — Мы спим в одной кровати, — поправила я. — Это не одно и то же. — Пока не одно, — хмыкнул Джордж из-за стола, и Фред пихнул его в бок. — Не твоё дело, — сказал Фред. — А чьё? — Ничьё. — Тогда почему я всё вижу? — Потому что ты любопытный, как бабка на лавочке. Я улыбнулась, но Гермиона не отставала. — Ты уходишь от ответа, — сказала она. — Я ничего не скрываю, — ответила я. — Просто не знаю, что рассказывать. Это случилось. Само? — Само не случается, — заметила Джинни, и в её голосе прозвучала странная нотка — то ли зависть, то ли радость. — Со мной случилось, — сказала я. — Я пришла к нему ночью, потому что боялась темноты. А он… не прогнал. — И всё? — разочарованно спросила Гермиона. — И всё, — я пожала плечами. — Что вы хотели услышать? Романтическую историю с поцелуями под луной? — Были поцелуи? — оживилась Джинни. — Не скажу. — Эстра! — Я завтракаю. Отвянь. Молли, которая стояла у плиты и переворачивала блины, улыбнулась, не оборачиваясь. Я заметила, как её плечи чуть расслабились, как она выдохнула — с облегчением, что ли? Она не вмешивалась, не задавала вопросов. Просто улыбалась. Сириус сидел в конце стола, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня с заговорщицкой улыбкой. Он подмигнул, когда наши взгляды встретились, и я почувствовала, как щёки заливает краска. — Не смущай её, — сказал он Молли, но сам смущал больше всех. — Я не смущаюсь, — ответила я. — Конечно, — он усмехнулся. — Ты же Блэк. Блэки не смущаются. — А ты смущался? — Никогда, — он отхлебнул чай. — Но я был другим. Завтрак шёл своим чередом. Рон жаловался, что в доме нет нормального сахара. Близнецы спорили о том, какая вредилка лучше — та, что взрывается, или та, что пахнет тухлыми яйцами. Гарри, который приехал накануне поздно и спал в комнате на третьем этаже, сидел молча, ковыряя вилкой яичницу. Я чувствовала, что он тоже смотрит на меня — не осуждающе, а с каким-то пониманием. Он знал, каково это — быть чужим в чужом доме. Потом, когда мы уже допивали чай, Люпин отодвинул чашку и посмотрел на меня. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он тоже плохо спал в этом доме. — Эстра, — сказал он, и его голос был мягким, но серьёзным. — Тебе всё ещё снятся те сны? Про мать? Я покачала головой. — Нет, — сказала я. — С тех пор, как мы переехали, ни одного. Люпин кивнул, но его взгляд остался тревожным. — Это хорошо, — сказал он. — Но я должен тебе кое-что рассказать. За столом стало тихо. Даже близнецы перестали спорить. Молли опустилась на стул рядом с Артуром, и её лицо побледнело. — Что? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает холод. — Пожиратели смерти пытались связаться с тобой, — сказал Люпин. — Во сне. Тот сон, где Беллатриса протягивала тебе палочку… это была не просто игра воображения. Это была попытка проникнуть в твой разум. — Как? — я сглотнула. — Легилименция, — ответил Сириус. — Или что-то похожее. Она пыталась найти тебя через сны, убедить, загипнотизировать. — Она хотела, чтобы ты взяла палочку, — продолжил Люпин. — Чтобы ты произнесла запретное заклинание. Если бы ты поддалась, они смогли бы отследить твоё местоположение. Или хуже — подчинить. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Моя рука, которая лежала на столе, начала дрожать. Я сжала её в кулак, но дрожь не проходила. — Но я отказалась, — сказала я. — Я сказала «нет». — Да, — Люпин улыбнулся — грустно, но ободряюще. — Ты отказалась. И это спасло тебя. И всех нас. — Почему вы не сказали раньше? — спросила я, и в моём голосе прозвучала обида. — Мы не хотели тебя пугать, — ответил Артур. — И не были уверены, что это не просто совпадение. — А теперь уверены? — Теперь да, — сказал Сириус. — Сны прекратились после переезда. Дом защищён. Фиделиус не пропускает никого, даже во сне. Я смотрела на них — на Люпина, на Сириуса, на Молли, на Артура. Они знали. Они всё это время знали, что моя мать охотится за мной, и молчали. — Я не хочу быть как она, — прошептала я. — Ты не будешь, — твёрдо сказал Фред. Я подняла голову. Он смотрел на меня — серьёзно, без тени улыбки. Его глаза — серые, с зелёными крапинками — горели. — Ты отказалась, — сказал он. — Ты выбрала нас. Значит, ты — не она. — И никогда ею не станешь, — добавил Сириус. Я выдохнула. Глубоко, всем телом. Страх никуда не делся, но теперь он был не один. Рядом были они. — Спасибо, — сказала я. — Что сказали. — Ты заслуживаешь правды, — ответил Люпин. — Всей. Даже самой горькой. Завтрак продолжался. Близнецы снова начали спорить, Рон жаловаться, Молли убирать со стола. А я сидела и думала о том, что мир — это не только Нора, не только Гриммо, не только Хогвартс. Это ещё и тьма, которая ждёт за порогом. И только от меня зависит, открою ли я дверь. Я посмотрела на Фреда. Он поймал мой взгляд и чуть заметно улыбнулся. — Всё будет хорошо, — сказал он одними губами. Я кивнула. И поверила. Потому что когда он рядом — даже тьма не страшна. Прошло ещё несколько дней. Дом на площади Гриммо, 12, понемногу переставал быть для меня чужим. Я узнала, в какой последовательности скрипят ступеньки на лестнице (третья сверху — самая громкая, и если наступать на неё с краю, можно пройти почти бесшумно), где прячется Кикимер, когда хочет, чтобы его не видели (под лестницей, в нише, где пахнет старыми тряпками и мышами), и в какое время Вальбурга Блэк особенно активна (по вечерам, когда стихают голоса, она просыпается и начинает бормотать проклятия сквозь сон). Но внутри меня по-прежнему жило напряжение. Оно копилось, как вода за плотиной, и я чувствовала, что скоро прорвётся. Я случайно узнала, почему мы перебрались из Норы. Не потому, что кто-то сказал — потому что я услышала обрывок разговора Сириуса и Люпина, когда спускалась ночью за водой. — …это единственное место, где я могу быть в безопасности, — говорил Сириус. Его голос был глухим, усталым, с той хрипотцой, которая появляется после долгих бессонных ночей. — Дом скрыт. Фиделиус. Никто не найдёт меня здесь. Ни дементоры, ни Министерство, ни… остальные. — Я знаю, — ответил Люпин. — Но дети… они чувствуют себя запертыми. Особенно Гарри. — Они в безопасности. Это главное. Я стояла на лестнице, прижавшись к холодной стене, и чувствовала, как внутри поднимается горький комок. Мы переехали не из-за Гарри. Не из-за дементоров. Из-за Сириуса. Он был единственной причиной. Нора перестала быть безопасной, потому что он там жил. Потому что его искали. Потому что он — беглец. И этот дом, мрачный и чужой, стал нашей крепостью. Я не знала, что с этим делать. Не знала, злиться или понимать. Понимать было труднее. Но я смотрела на Сириуса за завтраком — на его бледное лицо, на тени под глазами — и понимала, что он тоже в ловушке. Не меньше, чем мы. А потом случилось подслушивание. Настоящее, осознанное, с приборами. Это случилось вечером. Взрослые закрылись на кухне — плотно, с заклинаниями, которые я чувствовала даже через дверь. Их голоса были приглушёнными, но я слышала, как они спорят. Что-то про Министерство, про патрули, про оружие, которое ищет Тот-Кого-Нельзя-Называть. Я сидела в гостиной на втором этаже, пытаясь читать книгу, но строчки расплывались перед глазами, буквы прыгали, как блохи. — Эй, — Джордж заглянул в дверь. Его глаза блестели, как у кота, который нашёл банку со сметаной. — Хочешь узнать, о чём они говорят? Я подняла голову и заметила, что близнецы изменились. Волосы — те самые длинные рыжие пряди, которые я так любила заправлять за уши, — исчезли. Фред и Джордж подстриглись. Коротко, почти по-мальчишески, открыв шеи и уши. Они выглядели старше, серьёзнее, но в глазах оставалась та же озорная искра. — Ты постригся? — спросила я, отвлекаясь от книги. — Нет, вы постриглись? — Угадала, — Фред провёл рукой по коротким волосам. — Лето, жара. И потом, длинные волосы это прошлый век. — Это удобно, — добавил Джордж. — И практично. Особенно когда ты вредишь и не хочешь, чтобы тебя узнали по хвосту. — И вообще, — Фред подмигнул и начал хвастаться с дерзкой улыбкой, — нам уже семнадцать. Мы совершеннолетние волшебники. Можем колдовать где угодно и когда угодно. Даже здесь, в этом склепе. — Только маме не говори, — хором добавили они. Я невольно улыбнулась. Их энергия — вечная, неиссякаемая — была как луч света в этом мрачном доме. — Так что насчёт подслушивания? — Джордж достал из кармана свёрток. — У нас есть кое-что интересное. Они показали мне «Удлинители ушей». Длинные, гибкие трубки из какой-то блестящей ткани — как резиновые черви, только толще и с металлическими наконечниками, которые поблёскивали в свете лампы. — Наше изобретение, — гордо сказал Джордж. — Один конец — к замочной скважине, другой — в ухо. Слышно всё, как будто ты в комнате. — Только тихо, — добавил Фред, приложив палец к губам. — А то мама убьёт. А потом оживит и убьёт снова. Я взяла трубку в руки. Она была лёгкой, почти невесомой, но в ней чувствовалась магия — лёгкое покалывание в кончиках пальцев. — И вы это придумали? — Мы много чего придумали, — Фред усмехнулся. — Например, как превратить школьную форму в невидимку. Но это пока в разработке. — А я думала, вы только вредилки делаете. — Вредилки это для души, — сказал Джордж. — А удлинители — для дела. Мы спустились на первый этаж. В коридоре было темно, только луна светила в узкое окно, отбрасывая серебряные блики на вытертый ковёр, на котором пятна от старых чернил казались картой неведомой страны. Гарри, Рон и Гермиона уже были там — прижались к стене у двери кухни, затаив дыхание. Гермиона держала в руках книгу, но я заметила, что она не читает — её глаза бегали по сторонам. — Долго вас, — прошептал Рон. — Мы уже думали, вы передумали. — Мы? Передумать? — Фред прижал руку к сердцу. — Ты нас обижаешь. — Мы короли подслушивания, — добавил Джордж, разматывая трубки. — Нас даже Снейп не мог поймать. — А он пытался? — О, да. Но у него уши слишком большие, чтобы поместиться в замочную скважину. — Джордж! — шикнула Гермиона, но в её голосе слышалась улыбка. Фред протянул один конец трубки к замочной скважине. Второй — Гарри. Третий — себе. Четвёртый — мне. Пятый — Рону. Шестой — Гермионе. Мы взяли трубки, поднесли к ушам, и мир перевернулся. Голоса стали чёткими, как будто я сидела за столом вместе со всеми. Я узнала Сириуса, Люпина, Молли, Артура, Кингсли, Тонкс. Они говорили о Пожирателях смерти, о том, что они активизировались, что Волан-де-Морт ищет что-то — «оружие», которое может изменить ход войны. — …и это оружие как-то связано с Гарри, — услышала я голос Люпина. Моё сердце пропустило удар. Я посмотрела на Гарри — он стоял, вцепившись в трубку, и его лицо было белым как мел, даже веснушки казались бледнее обычного. — Он не должен знать, — сказала Молли. — Он ещё ребёнок. — Он не ребёнок, — возразил Сириус. — Он видел Тёмного Лорда. Он сражался с ним. Он имеет право знать. — Право? — голос Молли дрожал. — Право подвергать себя опасности? — Он уже в опасности, Молли. Мы все в опасности. — Тише, — сказал Артур. — Они могут услышать. Я хотела слушать дальше, но в этот момент что-то дёрнуло трубку. Сильная, сухая рука выхватила её из моих пальцев. Я подняла голову и увидела Кикимера — старого домового эльфа с большими мутными глазами и длинным носом-рыльцем, который дрожал от возмущения. Он держал в руках все трубки сразу, перемотанные в узел, и тряс ими, как погремушкой. — Грязные дети! — заверещал он. — Шпионят за почтенными гостями! Кикимер всё расскажет! Кикимер не позволит осквернять дом Блэков! — Кикимер, отдай! — прошипел Фред, пытаясь выхватить трубки. — Это не шпионаж, это… журналистское расследование! — Расследование? — Кикимер скривился, и его нос-рыльце затрясся. — Кикимер знает, что такое расследование! Кикимер не дурак! — Никто и не говорит, что ты дурак, — сказал Джордж. — Ты просто… слишком ответственный. — Слишком! — Кикимер выплюнул слово, как косточку. Но было поздно. Дверь на кухню распахнулась, и на пороге появилась Молли. Её лицо было красным, губы сжаты в тонкую линию — ту самую, которая появлялась, когда она собиралась отчитать кого-то из детей. За её плечами стояли Сириус, Люпин, Кингсли, Тонкс и Артур. Все смотрели на нас. Сириус — с усталым пониманием, Люпин — с лёгкой улыбкой, Молли — с гневом. — Что это? — спросила Молли, глядя на трубки в руках Кикимера. — Удлинители ушей, — тихо сказал Джордж. — Я знаю, что это, — голос Молли был ледяным. — Я спрашиваю, что вы с ними делаете у двери кухни? — Мы… тестировали, — сказал Фред. — На предмет качества. Вдруг они перестали работать? — И как? — спросил Сириус, и в его голосе послышалась усмешка. — Отлично работают, — ответил Джордж. — Можете заказывать партию. — Джордж! — рявкнула Молли. Мы замолчали. Гарри опустил голову. Рон смотрел в пол. Гермиона кусала губы — так сильно, что на них выступила капелька крови. — Заходите, — сказала Молли. — Все. Мы вошли на кухню. Она показалась мне меньше, чем обычно, — может быть, потому что все смотрели на нас. Взрослые расселись за столом — кто-то с чашкой, кто-то с палочкой в руке. Молли стояла, скрестив руки на груди, и её поза была такой же непреклонной, как у статуи. — Вы подслушивали? — спросила она. — Мы хотели узнать, что происходит, — сказал Гарри. — Это касается меня. — Тебя? — Молли повысила голос. — Ты всего лишь мальчик, Гарри! Просто мальчик! И не член Ордена Феникса! — Молли, — начал Сириус. — Нет, — она повернулась к нему. — Я не позволю им ввязываться в это. Они дети. Они должны быть в безопасности. — Они в безопасности здесь, — сказал Артур. — Но они имеют право знать, какая угроза им грозит. — Право? — Молли всплеснула руками. — Ты говоришь о праве? А я говорю о том, что они могут погибнуть! — Я уже погибал, — тихо сказал Гарри. — Несколько раз. И каждый раз я выживал. В комнате стало тихо. Молли посмотрела на него, и в её глазах я увидела не только гнев — страх. Глубокий, животный страх матери, которая боится потерять ребёнка. — Гарри, — сказала она мягче, — мы не хотим вас прятать. Но есть вещи, которые вы не должны знать. Потому что если вы будете знать, вы будете в опасности. — Мы и так в опасности, — сказал Фред. — И не только мы. Все. Сириус встал из-за стола. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в его взгляде горел огонь. — Молли, — сказал он, — Гарри имеет право знать, что происходит. Волан-де-Морт охотится на него. Он уже пытался убить его. И он не остановится. Если мы будем скрывать от него правду, мы сделаем его ещё более уязвимым. — Мы не скрываем, мы защищаем! — возразила Молли. — Защищаете? — Сириус усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Ты хочешь защитить его, заперев в доме и не рассказывая, что творится снаружи. Но он всё равно выйдет. Он всё равно будет воевать. Так пусть хотя бы знает, за что. Люпин поднял руку, призывая к тишине. — И Гарри, и остальные, — сказал он, — они должны быть в курсе основных угроз. Не всех оперативных деталей, но того, что касается их напрямую. Гарри — особенно. Он — цель. И он должен понимать, почему. — И что ты предлагаешь? — спросила Молли. — Рассказать им то, что мы можем рассказать, — ответил Люпин. — О Пожирателях смерти, о том, что Волан-де-Морт ищет, о мерах безопасности. Но без подробностей, которые могут поставить их под удар. Молли посмотрела на Артура. Тот кивнул. Посмотрела на Сириуса — он сжал челюсть, но не возражал. Посмотрела на нас — на Гарри, на Рона, на Гермиону, на близнецов, на меня. — Хорошо, — сказала она устало. — Но если я узнаю, что вы опять подслушиваете… — Не будем, — хором сказали близнецы. — Я вам не верю, — вздохнула Молли. — Но ладно. — А если честно, — сказал Фред, поворачиваясь ко мне, — Эстра, ты выглядишь так, будто только что увидела Бас-сириска. — Василиска, — поправил Джордж. — Какая разница. Главное, что она побледнела, как привидение. — Я не побледнела, — ответила я, но голос дрожал. — Побледнела, — настаивал Фред. — Ещё чуть-чуть и ты бы стала невидимкой. А мы бы тебя потеряли. — А ты бы расстроился? — спросил Джордж. — Ужасно, — Фред прижал руку к сердцу. — Кто бы тогда спал в моей кровати? — Фред! — шикнула я. — Что? Я ничего такого не сказал. — Ты сказал достаточно, — заметил Джордж, лыбясь во весь рот. Я чувствовала, как жар заливает щёки. Молли покачала головой, но в её глазах мелькнула улыбка. Сириус усмехнулся. — Идите спать, — сказал Артур. — Завтра поговорим. Мы вышли в коридор. Я чувствовала, как дрожат руки. В ушах всё ещё звучали голоса — их споры, их страхи, их попытки защитить нас. Но рядом был Фред. Он взял меня за руку — его пальцы были тёплыми, уверенными. — Ты как? — спросил он. — Боюсь, — призналась я. — Боюсь за вас. За Гарри. За Сириуса. За всех. — Не бойся, — сказал он. — Мы справимся. — А если не справимся? — спросила я. — Тогда я придумаю что-нибудь весёлое, — ответил он. — Например, превратим этот дом в летающую крепость и улетим на необитаемый остров. — Ты не умеешь превращать дома в крепости. — А ты откуда знаешь? Я много чего умею. Например, делать так, чтобы ты улыбалась, когда страшно. Он коснулся пальцем моего подбородка и приподнял мою голову. — Вот так, — сказал он. — Уже лучше. Я улыбнулась — слабо, краешками губ, но улыбнулась. — Вы такие милые, что меня сейчас вырвет, — сказал Джордж, проходя мимо. — Завидуй молча, — ответил Фред. — Я не завидую. Я констатирую факт. — Ты просто не умеешь быть романтичным. — А ты умеешь? Ты, который вчера пытался открыть банку с вареньем заклинанием и устроил потоп на кухне? — Это была творческая неудача. — Это была катастрофа. — Ладно, — сказала я, — идёмте спать. А то Молли придёт и устроит нам творческую неудачу. — Слушаемся, — хором ответили близнецы. Мы поднялись наверх. В комнате близнецов было темно, и я легла на кровать Фреда, прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся ровно. — Всё будет хорошо, — прошептал он в мои волосы. — Я знаю, — ответила я. Но знала ли? В доме Блэков, где портреты проклинали живых, а взрослые спорили о том, как защитить детей, ни в чём нельзя было быть уверенной. Кроме одного — я не одна. И это давало силы.