В тот день, когда зажглась звезда

Дни в Норе были наполнены солнцем, смехом и суетой. Мы помогали Молли по дому — я мыла посуду, Джинни вытирала пыль, близнецы что-то чинили в сарае, а Рон таскал дрова и жаловался, что это не мужское дело. Артур приходил с работы, рассказывал забавные истории про магловские штучки, и мы слушали, раскрыв рты. Мы бесились, бегали по этажам, играли в карты, спорили до хрипоты и мирились через пять минут. Днём я почти забывала о том, что меня тревожило. О Фреде, о странных ощущениях, о взглядах, которые мы ловили друг на друге. Днём я была просто Эстрой — одной из компании, девчонкой, которая умеет жульничать в карты и не боится запачкать руки в курятнике. Но вечером, когда солнце садилось и дом погружался в сумерки, ко мне приходило то некомфортное чувство. Оно начиналось где-то в груди — лёгкое, почти незаметное сжатие. А потом расползалось по телу, как холодная вода, заставляя кожу покрываться мурашками. Я ложилась в кровать, укрывалась пушистым одеялом, смотрела в потолок и ждала. Знала, что сон придёт не сразу. Сначала — тревога. Потом — образы. Кошмары начались недавно. Неделю назад, может, две. Я не считала. Первые сны были о приюте. Я снова видела серые стены, запах казённого супа, слышала крики миссис Торн. Просыпалась в холодном поту, прижимая руки к груди, и долго не могла понять, где я — в Норе или там, на продавленной кровати. Потом присоединился мистер Дорн. Он сидел за своим столом, смотрел на меня поверх очков и говорил: «Ты никому не нужна. Ты сирота при живых родителях». Я просыпалась с комком в горле, и Молли, которая заглядывала проверить, всё ли в порядке, находила меня сидящей на кровати, обхватившей колени руками. — Кошмары, милая? — спрашивала она. — Да, — шептала я. Она садилась рядом, обнимала меня за плечи, гладила по голове, и страх понемногу отпускал. Но не полностью. Он прятался где-то глубоко, чтобы вернуться следующей ночью. А потом я узнала про мать. Не из письма — Сириус не писал. Всё было иначе. Я услышала обрывок разговора Молли и Артура, когда спустилась ночью за водой. Они сидели на кухне, и Молли плакала. — Бедная девочка, — говорила она. — Мать — пожиратель смерти, сидит в Азкабане. А отец неизвестно кто. И её бросили. Совсем одну. Я замерла за дверью. Слова врезались в память, как ножом по стеклу. — Тише, Молли, — ответил Артур. — Не надо при ней. — Я знаю. Но как же так? Ребёнка — в приют. Своими руками. Я тихо ушла обратно в комнату. Легла, уставившись в потолок, и не спала до утра. Сны изменились после той ночи. Теперь я видела комнату. Пустую, без окон, без мебели. Только голые стены — серые, шершавые, как наждачная бумага. И стул посередине. Старый, деревянный, с высокой спинкой, на котором сидела я. В ночной рубашке, босиком, с распущенными волосами. Я не могла пошевелиться — тело не слушалось, руки и ноги были как ватные. Прямо передо мной — тёмный проход. Дверь без двери. Просто прямоугольник тьмы, такой чёрный, что казалось, он всасывает свет. Я смотрела в него и ждала. Знала, что оттуда кто-то выйдет. Иногда я слышала шаги. Тяжёлые, медленные, они приближались из темноты. Я вжималась в стул, сжимала подлокотники, но не могла отвести взгляд. Шаги затихали прямо перед проходом, и кто-то стоял там, в темноте, и смотрел на меня. Я не видела лица, только чувствовала взгляд — холодный, изучающий, безжалостный. — Мама? — шептала я, и голос наконец слушался. Тишина. А потом — голос. Женский, низкий, с шипящими нотками. Он шёл из темноты, обволакивал меня, забирался в уши. — Ты не должна была родиться. — Почему? — спрашивала я, и слёзы текли по щекам. — Почему ты меня бросила? Почему сдала в приют? Ты меня вообще любила? Голос молчал секунду. Потом ответил — холодно, равнодушно, как будто говорил о сломанной игрушке: — Ребёнок мне никогда не был нужен. Я сдала тебя по воле Того-кого-нельзя-называть. Он приказал. Я исполнила. И забыла. — Забыла? — я всхлипывала, но не могла вытереть слёзы — руки не двигались. — Как можно забыть собственного ребёнка? — Легко, — отвечала темнота. — Когда не любишь. Я просыпалась с криком. Не громким — скорее всхлипом, который застревал в горле. Сидела на кровати, трясясь, и смотрела на дверь. В Норе было темно, тихо, и только старые часы в гостиной отсчитывали секунды. Слёзы текли сами — горькие, солёные, бесконечные. Я не вытирала их. Не было сил. Просто сидела, обхватив колени руками, и плакала. Плакала о том, что меня не хотели. О том, что моя мать — чудовище, которое выполнило приказ. О том, что я родилась случайно, по ошибке, и меня выбросили, как ненужную вещь. В дверь тихо постучали. — Эстра? — голос Молли. — Ты не спишь? Я не ответила — горло сдавило. Дверь открылась, и Молли вошла. Она была в халате, с распущенными седыми волосами, и в свете ночника казалась добрым призраком. — Опять кошмар? — она села на край кровати, не спрашивая разрешения. Я кивнула, уткнувшись лицом в колени. Молли обняла меня — крепко, по-матерински, прижала к себе. Я чувствовала её тепло, запах корицы и мыла, и слёзы текли ещё сильнее — но уже не от боли, а от того, что кто-то рядом. — Рассказывай, — тихо сказала она. И я рассказала. Про комнату, про стул, про тёмный проход. Про голос, который сказал, что меня не хотели. Про то, что мать сдала меня по приказу Тёмного Лорда. Молли молчала. Только гладила меня по спине, по плечам, по волосам. — Знаешь, милая, — сказала она наконец, — родитель не тот, кто родил. И не тот, чья кровь течёт в твоих жилах. Я подняла голову. Смотрела на неё заплаканными глазами. — Родитель — тот, кто вырастил. Кто не спал ночами, когда ты болела. Кто учил тебя добру, кормил, обнимал, прощал ошибки. Кто был рядом, когда было страшно. — У меня никого не было, — прошептала я. — Теперь есть, — твёрдо сказала Молли. — Ты в нашей семье. И мы тебя не бросим. Я снова заплакала — но уже тише, спокойнее. Молли держала меня, и я чувствовала, как страх отпускает. Не полностью — но достаточно, чтобы дышать. А потом пришло понимание. Оно не было громким — скорее тихим, как луч солнца, который пробивается сквозь тучи. Молли и Артур. Они приняли меня, когда я была никем. Когда у меня не было ни дома, ни денег, ни даже палочки. Они кормили меня, одевали, дали крышу над головой. Молли обнимала меня по утрам, ругала, если я плохо ела, и переживала, когда я не спала. Артур расспрашивал об успехах, шутил, разрешал брать книги из своей коллекции. Сириус — он искал меня пятнадцать лет. Рисковал собой, писал письма, обещал, что всё наладится. Он был моей кровью, но он стал и моим другом, наставником, почти отцом. Они сделали больше, чем мои настоящие родители. Гораздо больше. За эти пару месяцев я привыкла к этой семье. К её шуму, к её суматохе, к тому, что здесь всегда кто-то есть, кто-то обнимет, кто-то поддержит. Я привыкла к завтракам, когда все собираются за столом, и к вечерам, когда мы сидим у камина. Привыкла к тому, что меня называют «милая» и «дорогая», и к тому, что Молли проверяет, надела ли я тёплые носки. Я не называла её мамой. Вслух. Но внутри — уже давно. — Спасибо, — прошептала я, уткнувшись в её плечо. — Не за что, милая, — ответила Молли. — Ты наша. И точка. Она поцеловала меня в макушку, поправила одеяло и вышла, пожелав спокойной ночи. Я лежала в темноте, слушая, как затихают её шаги. Слёзы высохли. На душе было горько и светло одновременно. Горько от того, что я никогда не узнаю, что такое материнская любовь по крови. Светло от того, что я нашла её там, где не ждала. За окном еще не светало. Я закрыла глаза и провалилась в сон — без комнаты, без стула, без тёмного прохода. Я уснула с мыслью о том, что Молли права. Родители — не те, кто родил. А те, кто вырастил. Я повторяла это как молитву, закрывая глаза, и надеялась, что кошмары не вернутся. Но они вернулись. Сначала была темнота. Не та, в которую я проваливалась в своей комнате, а густая, липкая, пахнущая сыростью и железом. Я стояла на холодном каменном полу босиком. Ноги онемели от холода, и каждый шаг отдавался глухим стуком, который эхом разносился под высокими сводами. Подвал. Я поняла это по запаху — плесень, старая кровь, что-то горелое. Сырые стены покрывались чёрными потеками, и редкие факелы отбрасывали дрожащие тени. В углах что-то скреблось — крысы, или кто-то похуже. В центре комнаты — две фигуры на коленях. Мужчина и женщина. Их лица были в крови, одежда разорвана, и они дрожали — мелкой, неконтролируемой дрожью. Я узнала их. Фрэнк и Алиса Долгопупс. Родители Невилла. Я видела их на старых фотографиях у Молли — молодые, счастливые, в мантиях Ордена Феникса. Сейчас они были тенью тех людей. А рядом с ними стояли они. Четверо. Я узнала их по описаниям, по картинкам, которые рисовало моё воображение, когда я слышала эту историю. Барти Крауч-младший — с безумными глазами и нервной улыбкой. Родольфус и Рабастан Лестрейнджи — темноволосые, с острыми лицами, похожие на хищных птиц. И она. Беллатриса. Моя мать. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Тёмные, почти чёрные волосы спадали на плечи тяжёлыми кудрями — такими же, как у меня. Бледная кожа, резкие скулы, тонкие губы, которые сейчас кривились в усмешке. И глаза — чёрные, бездонные, как два колодца. В них не было ни капли тепла, только безумие и наслаждение. Моё сердце пропустило удар. Она выглядела как я. Как старшая, более жёсткая версия меня. Та же форма лица, тот же разрез глаз, те же кудри. Я смотрела на неё и видела себя через двадцать лет — если бы я выбрала тьму. — Круцио, — прошептала Беллатриса, направляя палочку на Алису. Женщина закричала — нечеловеческим, хриплым голосом, который, казалось, разрывал стены. Её тело выгнулось дугой, пальцы скрючились, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью. — Где он? — спросил Крауч, наклоняясь к Фрэнку. — Где Тёмный Лорд? Где он скрывается? — Не знаю, — прохрипел Фрэнк. — Мы не знаем. — Круцио, — снова сказала Беллатриса. И снова крик. И снова дрожь. Я хотела закрыть глаза. Отвернуться. Убежать. Но тело не слушалось. Я стояла как вкопанная, прижатая к холодной стене, и смотрела. — Долгопупсы, — проговорил Родольфус, и его голос был как масло — скользкий, тягучий. — Вы же были в Ордене. Вы должны знать. — Мы ничего не скажем, — выдавила Алиса, и в её голосе, несмотря на боль, была сталь. Беллатриса засмеялась. Смех был высоким, почти детским, и от этого становилось ещё страшнее. — Какие герои, — сказала она. — Но герои ломаются. Всегда. Она подняла палочку, готовясь к новому проклятию, и вдруг замерла. Её голова повернулась в мою сторону. Чёрные глаза сузились, и на губах появилась улыбка — холодная, торжествующая. — А вот и наша гостья, — сказала она. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она меня видела. Она знала, что я здесь. — Эстра, — Беллатриса произнесла моё имя так, будто пробовала его на вкус. — Дочь. Кровь от крови. Она сделала шаг ко мне. Я хотела отступить, но стена была сзади. Холодная, шершавая, она впивалась в спину. — Ты похожа на меня, — сказала она, и в её голосе послышалась гордость. — Те же волосы. Те же глаза. То же лицо. Вторая фамилия — Лестрейндж — от твоего отца, — она кивнула в сторону Родольфуса. — Тоже пожиратель смерти. Тоже верный слуга. Родольфус посмотрел на меня. В его взгляде не было ни любви, ни узнавания — только холодное любопытство. — Она маленькая, — сказал он. — Худая. Но глаза — наши. Беллатриса подошла почти вплотную. Я чувствовала её запах — дым, старое дерево и что-то сладковатое, похожее на разлагающиеся цветы. — Знаешь, что такое сила, Эстра? — спросила она. — Это не доброта. Не сострадание. Это власть над другими. Это способность заставить их кричать. Она бросила взгляд на Долгопупсов, потом — на меня. — Зачем ты связалась с этими? — Беллатриса скривилась, как будто почувствовала неприятный запах. — Уизли. Слабые, бедные, нищие. В них нет ничего, что можно уважать. Ни силы, ни амбиций, ни гордости. Они плодятся как кролики, живут в своей развалюхе и делают вид, что им не стыдно. — Не смей, — вырвалось у меня. Голос дрожал, но я не замолчала. — Не смей говорить о них так. — О, — Беллатриса приподняла бровь, и в её глазах вспыхнул интерес. — Защищаешь их? Жалких кровоизлияний, которые приютили тебя из жалости? — Не из жалости, — сказала я, и слёзы уже текли по щекам, но я не вытирала их. — Из любви. Они мне помогли. Молли, Артур, Джинни, близнецы, Рон. Они — моя семья. Беллатриса замерла. Её лицо исказилось — сначала удивление, потом гнев, а потом что-то холодное, пугающее. — Ты любишь их? — переспросила она тихо, почти шёпотом. — Ты, моя дочь, любишь этих нищих? — Да, — сказала я. — Люблю. Она посмотрела на меня долгим взглядом. А потом улыбнулась — той улыбкой, от которой у меня похолодело внутри. — Тогда, — сказала она, поднимая палочку, — ты должна узнать, что такое настоящая боль. — Круцио. Я не успела закричать. Боль пронзила меня — не физическая, нет. Она была глубже, в самом нутре, там, где живёт любовь. Казалось, тысячи игл впиваются в сердце, разрывают его на куски, и я падаю, падаю, падаю в темноту, а надо мной смеётся Беллатриса. — Вот что случается с теми, кто выбирает не ту сторону, — сказала она, и её голос становился всё тише, всё дальше. — Они страдают. И ты будешь страдать. Я провалилась в пустоту. *** Я проснулась с криком. Не всхлипом — настоящим, диким криком, который разорвал тишину ночи. Я сидела на кровати, трясясь всем телом, и не могла остановиться. Холодный пот залил лицо, волосы прилипли к щекам, носки промокли, и я чувствовала, как зубы выстукивают дробь. Комната была залита лунным светом. Всё те же стены, тот же шкаф, та же кровать. Но я не узнавала их. Я была там, в подвале, с ней. Я чувствовала боль от Круциатуса — нет, не настоящую, но её отголосок, который застрял в мышцах, в костях, в самой душе. — Нет, нет, нет, — шептала я, раскачиваясь вперёд-назад. Слёзы текли ручьями. Я сползла с кровати, босиком ступила на холодный пол и, держась за стену, побрела вниз. В Норе было тихо, только часы в гостиной тикали. Но на кухне горел свет — Молли и Артур часто засиживались допоздна, обсуждая дела Ордена. Я влетела в кухню, и они оба подняли головы. Молли — с вязанием в руках, Артур — с газетой. Их лица изменились, когда они увидели меня: бледную, мокрую, трясущуюся. — Эстра? — Молли вскочила. — Что случилось? Я стояла в дверях, не в силах вымолвить ни слова. Только тряслась. — Садись, — сказал Артур, пододвигая стул. Его глаза бегали по моему лицу и выражали беспокойство. Молли подвела меня к столу, усадила, накинула на плечи свой кардиган. Я чувствовала её тепло, но внутри всё ещё было пусто и холодно. — Кошмар, — выдавила я. — Про мою мать. Она пытала Долгопупсов. Фрэнка и Алису. Я видела. Потом она увидела меня. Сказала, что мы слабые и бедные, что кровь и наследство сильнее любви. Молли побледнела. Артур нахмурился, отложил газету и посмотрел на меня внимательно, почти озабоченно. — Эстра, — сказал он тихо. — Ты никогда не видела этих людей. Ни Беллатрису, ни Крауча, ни Лестрейнджей. И Долгопупсов ты видела только на фотографиях. Откуда во сне взялись все эти детали? Подвал, пытки, их лица? Я замерла. Он был прав. Я никогда не была в том подвале. Никогда не видела Беллатрису вживую. Моё воображение не могло нарисовать такие чёткие образы — до дрожи, до запаха, до ощущения её пальцев, протягивающих палочку. — Я не знаю, — прошептала я. — Может быть, я просто… наслушалась? Или… я не знаю. Артур и Молли переглянулись. Молли хотела что-то сказать, но в этот момент на лестнице раздался смех и топот. — …а я говорю, что если добавить лягушачьих лапок, взрыв будет синее, — говорил Джордж. — Это глупо, синий взрыв — это неэффективно, — отвечал Фред. Они вошли в кухню — растрёпанные, в пижамах, явно не спавшие и занимавшиеся своими изобретениями. Их смех оборвался, когда они увидели меня. Я не знаю, что на меня нашло. Может быть, отчаяние. Может быть, страх. Может быть, та самая любовь, которую я пыталась объяснить Беллатрисе. Я медленно встала из-за стола и, не говоря ни слова, подошла к Фреду. Он был выше меня — намного выше. Мне едва до плеча, а ему почти два метра. Я уткнулась лицом в его грудь — тёплую, пахнущую сном и чем-то сладким, — и обхватила руками его талию. Сильно, почти до боли. Так, будто он был единственным, что удерживало меня на земле. Фред замер. Я чувствовала, как его тело напряглось от неожиданности — он явно не ожидал такого. Его руки повисли в воздухе на секунду, а потом одна из них осторожно, будто боясь спугнуть, легла мне на затылок. Пальцы запутались в моих спутанных волосах. Вторая рука обвила плечи, прижимая меня ближе. Он ничего не сказал. Ни слова утешения, ни шутки, ни вопроса. Просто обнял. И в этом молчании было больше, чем в любых обещаниях. Я чувствовала, как его широкая грудь поднимается и опускается, как бьётся сердце — ровно, сильно. Мои слёзы текли на его футболку, но он не отодвинулся. Его плечи, его спина — такие широкие, что казалось, они могли закрыть меня от всего мира. От кошмаров. От Беллатрисы. От страха. Джордж стоял рядом, молча. Молли и Артур тоже не произносили ни звука. Тишина была полной, нарушаемой только моими всхлипами и тиканьем часов. Не знаю, сколько мы так простояли. Минуту. Пять. Десять. Я потеряла счёт времени. Когда слёзы наконец закончились, я отстранилась, но не убрала рук. Подняла голову и посмотрела на Фреда. Его лицо было серьёзным — без обычной усмешки, без искры в глазах. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня замерло сердце. Не жалость. Не недоумение. Понимание. — Пойдём, — тихо сказал он. — Я провожу тебя. Я кивнула. Мы вышли из кухни, оставив Молли, Артура и Джорджа в странной, тяжёлой тишине. Мы поднялись на второй этаж. Я ступала по доскам тихо, мягко, боясь, что каждый скрип может вызвать кошмары — только уже наяву. В доме было темно, только луна светила в окна, и её серебряный свет ложился на пол длинными полосами, превращая привычные половицы в клавиши, по которым кто-то невидимый играл беззвучную мелодию. Я вошла в свою комнату. Фред остановился на пороге, не решаясь переступить. Его высокая фигура замерла в дверном проёме, и лунный свет падал на его рыжие волосы, превращая их в расплавленную медь. — Может, мне уйти? — спросил он тихо, и в его голосе не было обычной уверенности. Он казался почти робким. — Нет, — ответила я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под воды. — Побудь со мной. Пожалуйста. Он шагнул внутрь. Я слышала, как скрипнула половица под его весом — он был крупным, тяжёлым, и каждый его шаг был осторожным, будто он боялся что-то сломать. Дверь прикрылась, оставив узкую щёлку, и в комнате стало совсем темно, только лунный свет заливал всё вокруг своим холодным сиянием. Я подошла к окну. Стекло было мутным — старым, с разводами, которые Молли не успела вымыть, и с мелкими царапинами, оставленными детскими пальцами много лет назад. Я смотрела сквозь него на небо. Звёзды мерцали, как россыпь бриллиантов на чёрном бархате, луна висела низко, почти касаясь края сада, и её свет серебрил крышу сарая, пруд, старую яблоню. В комнате было тихо, только моё дыхание и его — за спиной. Я слышала, как он дышит — ровно, глубоко, и этот звук успокаивал. Я не услышала его шагов. Просто вдруг почувствовала тепло — его руки легли на мою талию. Не интимно, не требовательно. Просто положили, как будто он хотел убедиться, что я здесь, что я не растворюсь в лунном свете, не исчезну, как те сны, которые мучили меня по ночам. А потом он прижал меня к себе — мягко, осторожно, и я прислонилась спиной к его груди. Я чувствовала, как бьётся его сердце — сильное, ровное, как маяк в ночи. Чувствовала тепло его тела через тонкую ткань футболки, и это тепло проникало в меня, растапливая лёд, который сковал грудь после кошмара. Он был высоким — очень высоким. Моя макушка едва доставала до его подбородка. Когда я прислонилась к нему, он слегка наклонил голову, и его рыжие волосы коснулись моей щеки — мягкие, чуть влажные после душа, с лёгким завитком на концах. Я чувствовала их прикосновение, и от этого по коже бежали мурашки. — Что случилось? — спросил он. Голос был тихим, без привычной насмешки. В нём не было и следа того озорного Фреда, который взрывал вредилки и спорил с Джорджем. Сейчас он был просто мальчишкой, который стоял в лунном свете и держал в руках ту, кто нуждалась в тепле. Я повернулась к нему лицом. Его руки на секунду замерли, а потом он убрал их, давая мне свободу. Я сделала шаг назад, чтобы видеть его лицо. Лунный свет падал на него, делая черты мягче, а веснушки — ярче. Я заметила, как блестят его глаза — серые, с зелёными крапинками, которые становились видны только при ярком свете или вот так, под луной. — Я доказала, — сказала я шёпотом. — Одним людям. Доказала, что люблю. Что кровь и родство не важны по сравнению с тем, что я имею сейчас. — Каким людям? — его голос был таким же тихим. — Моей матери. Во сне. Она сказала, что Уизли — нищие и слабые. Что в вас нет ничего, что можно уважать. А я сказала, что люблю вас. Что вы — моя семья. Фред молчал. Его пальцы чуть дрожали — я заметила это, когда он провёл рукой по своим волосам, откидывая прядь со лба. — И что она? — спросил он. — Ударила меня Круциатусом, — я сглотнула, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Но это был сон. Просто сон. — Садись, — сказал он, кивнув на пол у окна. — Рассказывай. Я опустилась на деревянный пол, прислонившись спиной к стене. Фред сел рядом — так близко, что наши плечи касались. Он вытянул длинные ноги и откинул голову назад, глядя в потолок. — Рассказывай всё, что хочешь, — повторил он. — Я послушаю. И я рассказывала. Про приют, про холодные ночи и пустые тарелки. Про миссис Торн, которая кричала так, что стёкла звенели. Про то, как я боялась темноты, но никто не приходил, и я научилась спать с открытыми глазами. Про первый день в Норе, когда проснулась от запаха пирогов и поняла, что не хочет уходить никогда. Про Сириуса, про письма, про то, как я скучаю по нему. Фред слушал. Не перебивал, не шутил. Просто сидел рядом, и я чувствовала его тепло — через плечо, через руку, которая иногда касалась моей, когда он жестикулировал. А потом он начал рассказывать сам. О Хогвартсе. О том, как они с Джорджем в первый раз забрели в запретный коридор и наткнулись на трёхголового пса. О том, как они подкладывали вредилки в кабинет Снейпа, и тот однажды взорвался так, что потолок почернел. О том, как они учились летать на мётлах — Фред упал три раза, но встал и полетел снова. — Джордж тогда сказал, что я тупой, — усмехнулся он. — А я сказал, что упрямый. Это разные вещи. Я слушала его голос — низкий, с хрипотцой, и чувствовала, как страх отступает. Не сразу, но постепенно, как отступает вода во время отлива. Он говорил о всякой ерунде — о том, какой пирог печёт Молли на день рождения, о том, как Рон в детстве боялся пауков и плакал, когда Фред подкладывал их ему в постель. О том, как Джинни научилась колдовать раньше всех — случайно превратила подушку в летучую мышь. — А ты? — спросила я. — Ты чего боялся в детстве? Он помолчал. — Темноты, — сказал наконец. — Мама ставила ночник, а я всё равно не спал. И тогда Джордж… он перелезал ко мне в кровать, и мы вместе смотрели в потолок. Говорили о всякой ерунде. И страшно становилось не так. — А сейчас? — спросила я. — Сейчас? — он повернул голову и посмотрел на меня. — Сейчас я боюсь не темноты. А того, что не смогу защитить тех, кого люблю. Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Его глаза были совсем близко — серые, с зелёными крапинками, и в них отражалась луна. — Ты защитишь, — сказала я. — Откуда знаешь? — Знаю. Он улыбнулся — уголками губ, без привычной насмешки. Тепло. Устало. А потом наклонился ближе. Я не поняла, как это произошло — просто вдруг его лицо оказалось в сантиметре от моего. Я видела каждую веснушку, каждый завиток ресниц, блики луны в его глазах. Его волосы — длинные, рыжие — упали на мою щёку, и я чувствовала их прикосновение — мягкое, почти невесомое. Моё дыхание смешивалось с его дыханием. Я чувствовала его запах — дым, мята, что-то тёплое, домашнее. Он тоже замер. Не отодвинулся. Не сделал лишнего движения. Просто смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. Это было внезапно. Нежданно. Как первый снег в ноябре — когда ты не ждёшь, а он падает тебе на ресницы, холодный и чистый. Его губы коснулись моих — робко, почти несмело, как будто он боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как дрожат его руки — те самые руки, которые уверенно держали палочку и взрывали вредилки. Сейчас они лежали на моих плечах, и кончики пальцев подрагивали. Я не знала, что делать. Моё сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь, что этот миг разрушится, если я сделаю вдох. А потом я выдохнула — прямо в его губы. Тёплый воздух коснулся его кожи, и он чуть сильнее прижался ко мне. Его волосы щекотали мои щёки. Я чувствовала каждый завиток, каждую прядь — мягкие, живые, пахнущие чем-то сладким, может быть, тем самым шампунем, который Джинни посоветовала. Я подняла руку и осторожно коснулась его затылка — волосы скользнули между моих пальцев, как шёлк. Поцелуй был нежным. Не требовательным, не жадным. Просто — губы на губах, дыхание на дыхании. И вкус. Клубника. Сладкая, чуть кислая, настоящая. Я закрыла глаза и почувствовала, как этот вкус разливается по всему телу — от губ до кончиков пальцев, до сердца, до самых пяток. Когда он отстранился, я не открыла глаза. Боялась, что это был сон. Что сейчас я проснусь в своей кровати, и луна будет светить в окно, и Фреда не будет рядом. — Эстра, — прошептал он. Его голос был хриплым, срывающимся. Я открыла глаза. Он смотрел на меня — и в его взгляде не было обычной дерзости. Было что-то новое, что-то, чего я никогда не видела. Робость. Смущение. И такая нежность, что у меня защипало в носу. — Конфета, — прошептала я. — Клубничная. Та, что ты дал мне в первый раз. Вкус остался. Фред улыбнулся — не насмешливо, не озорно, а по-другому. Смущённо, почти стеснительно. Его щёки порозовели, и я заметила, как веснушки на переносице стали ярче. — Я не знал, что вкус передаётся, — сказал он. — Передаётся, — ответила я. Он снова поцеловал меня — на этот раз чуть смелее, но всё так же нежно. Его руки легли на мою талию, притягивая ближе. Я уткнулась носом в его шею, вдыхая запах, который теперь навсегда стал моим. Сердце билось где-то в горле, и я боялась, что он услышит. — Теперь кошмары не придут, — сказал он, уткнувшись лбом в мой лоб. — Почему? — Потому что я здесь. И я буду рядом. Всегда. Я закрыла глаза. В комнате было тихо, только луна смотрела в окно, и звёзды мерцали, как маленькие огоньки надежды. Его дыхание щекотало мои губы, и я чувствовала, как мир сужается до этого мгновения — до нас двоих, до тёплых рук на талии, до рыжих волос, касающихся щёк, до вкуса клубники, который остался на губах. — Фред? — Да? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не ушёл. За то, что… Я не договорила. Он поцеловал меня — и слова стали не нужны. Мы сидели на полу, прислонившись к стене, и луна светила на нас. Ничего не было. Только мы. Только его руки на моей талии, только мои пальцы в его волосах, только тишина, которая была громче любых слов. И я знала: теперь всё будет по-другому. Потому что он был рядом. И обещал быть всегда. Я не помню, как уснула. Помню только, что мы сидели на полу, прислонившись к стене, и его руки всё ещё лежали на моей талии. Мои пальцы — замершие, онемевшие — запутались в его волосах, и я чувствовала, как мягкие пряди скользят между ними. Мы не говорили. Слова стали лишними. Только дыхание — его и моё — смешивалось в тишине, только лунный свет переливался на его веснушках, только его большие ладони сжимали меня так, будто я была самым хрупким сокровищем в мире. Я помню, как моя голова начала тяжелеть. Веки — опускаться, подниматься, опускаться снова. Я боролась со сном, потому что боялась, что если закрою глаза — он исчезнет. Но тело было слишком уставшим. Кошмары выжали меня досуха, а его тепло — его широкие плечи, его грудь, к которой я прижималась щекой, — делали своё дело. Оно убаюкивало. Успокаивало. Обещало, что ничего плохого не случится, пока он рядом. — Спи, — прошептал он, и я почувствовала, как его губы коснулись моей макушки. — Я побуду здесь. — Не уходи, — прошептала я в ответ, но слова уже тонули в дремоте. — Не уйду, — ответил он. И я провалилась. Сны не пришли. Ни тёмные подвалы, ни Беллатриса с её безумной улыбкой, ни холодный каменный пол. Вместо них было что-то другое. Тёплое. Красное и золотое, как цвета Гриффиндора. И чьи-то руки — большие, надёжные — держали меня, не давая упасть. Я не запомнила лицо, но знала — он. Тот, кто остался. Тот, кто обещал. Я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Оно пробивалось сквозь мутное стекло окна, золотило пылинки в воздухе и ложилось тёплыми полосами на деревянный пол. Комната была пуста. Фред ушёл — наверное, под утро, когда я уже крепко спала. Но его запах остался — дым, мята и что-то сладкое, напоминающее карамель. Я вдохнула глубоко и почувствовала, как улыбка расползается на лице сама собой. Тело было расслабленным. Не было той тяжести в плечах, того напряжения в шее, которое всегда оставалось после кошмаров. Голова — ясной. Дурные мысли не лезли, не цеплялись за края сознания, не шептали о том, что я недостаточно хороша или что кровь отравит меня когда-нибудь. На уме были только его губы — мягкие, тёплые, с привкусом клубники. Его руки — осторожные, бережные, которые держали меня так, будто я была из стекла. Его глаза — серые, с зелёными крапинками, которые смотрели на меня в лунном свете. Я потянулась, и суставы хрустнули. Спала я в одежде — в той самой футболке и коротких шортах, в которых вчера бегала по дому. Волосы спутались в колтуны, и один завиток торчал куда-то в сторону. Я посмотрела на себя в маленькое зеркало на тумбочке — красные глаза, припухшие губы, но на душе было легко. Непривычно легко. Я умылась ледяной водой, смочила волосы и кое-как расчесала их пальцами. Надела чистую футболку — мягкую, серую, которую Джинни посоветовала в Косом переулке, — и спустилась вниз. Кухня встретила меня запахами. Жареный лук, свежая зелень, что-то мясное, что шипело на плите. Молли стояла у раковины, чистила картошку, и её руки двигались быстро, привычно. На столе уже лежали нарезанные овощи, стояла миска с тестом, и от всего этого веяло таким уютом, что я остановилась на пороге, просто вдыхая. — О, проснулась! — Молли обернулась и улыбнулась. Её лицо было мягким, глаза — внимательными. — Как спалось, милая? — Хорошо, — ответила я, и это была правда. — Очень хорошо. Кошмаров не было. — Слава Мерлину, — она вытерла руки о передник и подошла, чтобы потрогать мой лоб. — Не горячая. Голова не болит? — Нет, — я покачала головой. — Всё замечательно. — Тогда поможешь? — она кивнула на стопку грязных чашек на столешнице. — Опять эти мальчишки не убирают за собой. Я кивнула, подошла к раковине, пустила тёплую воду. Мыльная пена пахла яблоками, и этот запах смешивался с кухонными ароматами, создавая ту самую атмосферу дома, которую я так полюбила. Я взяла губку и принялась за чашки — одну за другой, аккуратно, чтобы не звякнуть. Потом я протёрла большой деревянный стол — тот самый, за которым мы собирались все вместе. Моя ладонь скользила по гладкой поверхности, чувствуя каждую неровность, каждую царапину, оставленную годами. Здесь ели, пили чай, спорили, смеялись. Здесь Молли ставила передо мной тарелку с пирогом в первый день, когда я приехала. Здесь Фред убирал пролитый сок. Я улыбнулась своим мыслям и не заметила, как за дверью в гостиную послышались голоса. Сначала я не поняла. Просто отдалённый гул — мужские голоса, низкие, спокойные. Артур с кем-то разговаривал. Но потом один из них стал чётче, и у меня перехватило дыхание. Голос, от которого по коже бежали мурашки. Голос, который я слышала во сне, когда он говорил: «Настоящая Блэк не сдаётся». Голос, который я ждала в каждом письме, в каждой строчке, в каждом «скоро увидимся». Сириус. Я замерла с губкой в руке, не в силах пошевелиться. Сердце забилось где-то в горле. Я не успела опомниться, как дверь в гостиную открылась, и на пороге показался Артур. Он увидел меня, и его лицо расплылось в улыбке — тёплой, отеческой. — Доброе утро, дорогая, — сказал он. — Выспалась? Дорогая. Он назвал меня дорогой. Так же, как называл Джинни. Так же, как называл Гермиону, когда та приезжала. Я почувствовала, как к горлу подступает комок — не от боли, от того, что меня принимают. По-настоящему. Без условий. — Доброе утро, — ответила я, и голос не дрогнул. А потом из-за его плеча вышел Сириус. Он был таким же, как в моей памяти. Высокий, худой, с острыми чертами лица и тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи. Его чёрные волосы были длиннее, чем в прошлый раз, и падали на воротник рубашки. Он выглядел уставшим — по-настоящему уставшим, как человек, который прошёл через многое и не знает, когда это закончится. Но его глаза — серые, такие же, как у меня, — светились, когда он увидел меня. Он не сказал ни слова. Просто подошёл. Медленно, широкими шагами, и каждый его шаг отдавался в моей груди. А потом он обнял меня. Я уткнулась носом в его плечо — такое же худое, как и у меня, но такое родное. Он пах дорогой — ветром, пылью и чем-то горьковатым, вроде старого дерева. Его руки обвили меня, прижали к себе, и я почувствовала, как он дрожит. Не сильно — едва заметно, но я чувствовала. Он тоже боялся. Боялся, что меня не будет здесь. Боялся, что опоздал. — Всё будет хорошо, — прошептал он мне на ухо. Голос был низким, хриплым, но в нём звучала такая уверенность, что я поверила. Всем им. Молли, которая не спала ночами, когда мне снились кошмары. Артуру, который назвал меня «дорогая» и ни разу не пожалел об этом. Фреду, который остался со мной в лунном свете и обещал, что кошмары не вернутся. И Сириусу, который приехал, несмотря на дементоров и риск, несмотря на то, что каждый его шаг мог стать последним. Они заслужили мою веру. Они заслужили всё. — Я скучала, — прошептала я в его плечо. — Я тоже, — ответил он. — Очень. Мы стояли так несколько секунд — или минут, я не считала. Молли что-то сказала, Артур засмеялся, но я не разбирала слов. Было только тепло его объятий и тихое «всё будет хорошо», которое эхом отдавалось в груди. Потом он отстранился, взял моё лицо в ладони и посмотрел на меня. В его глазах я увидела себя — маленькую, бледную, с красными глазами, но живую. Настоящую. — Ты выросла, — сказал он. — И похорошела. — Ты льстишь, — ответила я. — Никогда, — усмехнулся он, и в этой усмешке я узнала того самого Сириуса, который писал мне письма и обещал, что всё наладится. — Идём завтракать, — сказала Молли, вытирая руки. — Я как раз испекла пирог. Сириус кивнул, но не отпустил мою руку. Мы пошли на кухню вместе — я и он, и его большая ладонь сжимала мои пальцы. Мы сели за стол — я, Сириус, Молли и Артур. Пирог только что достали из духовки, и он ещё дымился, посыпанный сахарной пудрой, которая таяла на горячей корочке, превращаясь в прозрачные сладкие капли. Пар поднимался к потолку, оседал на лицах, щекотал ноздри запахом корицы, яблок и свежего теста. Я вдохнула глубоко и почувствовала, как внутри разливается тепло — не от пирога, от того, что я здесь, что Сириус рядом, что Молли наливает мне чай в любимую кружку с треснувшей ручкой. Чай был горячим — таким, что от первого глотка обжигает губы, а пар застилает глаза. Я поднесла кружку к лицу, и белый клубок пара коснулся щёк, заставив кожу покрыться мурашками. Молли всегда заваривала чай крепким, с мятой и лимоном, и этот вкус — горьковатый, терпкий — был вкусом дома. Сириус взял кусок пирога, откусил и зажмурился от удовольствия. — Молли, ты превзошла себя, — сказал он с набитым ртом. — Не говори с набитым ртом, — машинально ответила она, но улыбнулась. Артур жевал молча, но его глаза светились. Он смотрел на Сириуса, на меня, на Молли, и в его взгляде было что-то такое, от чего хотелось плакать. Спокойствие. Уверенность, что всё правильно. Я отломила кусочек пирога — он рассыпался в пальцах, такой мягкий был. Кусочек яблока попался на зубы, сладкий, с лёгкой кислинкой. Я жевала и слушала, как Сириус рассказывает про свои похождения — уклончиво, без подробностей, потому что при детях нельзя, но Молли и Артур понимали. — …а потом пришлось менять убежище, потому что совы стали слишком заметны. — Ты рисковал, — тихо сказала Молли. — Рисковал, — согласился Сириус. — Но оно того стоило. Он посмотрел на меня, и я поняла — он приехал не только потому, что соскучился. Он приехал, потому что боялся. Боялся, что я не справлюсь одна. А потом на лестнице послышались шаги. Тяжёлые, сбивчивые, сопровождаемые ворчанием и вознёй. Сначала я услышала Рона — его голос, сонный, злой, каким он бывал только по утрам. — …ты специально, да? Вы оба специально? — Ничего мы не специально, — ответил Джордж, и в его голосе слышалась улыбка. — Просто у тебя лицо смешное, когда ты спишь, — добавил Фред. — У меня лицо не смешное! У меня лицо обычное! — Обычное для тролля, — хором сказали близнецы. Рон вылетел в кухню первым. Он был в пижаме — старой, застиранной, с дырой на локте, — и его рыжие волосы торчали в разные стороны. Глаза щурились от света, и он потирал затылок, явно не выспавшийся и злой. — Мам, они опять… — Садись и ешь, — перебила Молли, ставя перед ним тарелку с пирогом. Рон хотел что-то добавить, но увидел Сириуса и замер. — О, привет, — сказал он, и злость мгновенно испарилась. — Ты приехал. — Приехал, — кивнул Сириус. — А ты, я смотрю, не изменился. Всё так же ворчишь по утрам. — Это они виноваты, — Рон ткнул пальцем в сторону двери. Близнецы вошли следом. Они были в идеальном порядке — умытые, одетые, с уложенными волосами, и сразу стало ясно, кто кого стебал и разыграл. Джордж улыбался во весь рот, а Фред… Фред поймал мой взгляд. Я сидела за столом, держа кружку с чаем, и смотрела на него. Он шёл по кухне, и его глаза — серые, с зелёными крапинками — сощурились. На его лице появилась улыбка — дразнящая, наглая, такая, от которой хотелось и смеяться, и прятаться одновременно. Он знал. Он знал, что я смотрю. Знал, что я вспоминаю. И наслаждался этим. Вот наглец, подумала я. Но взгляда не отвела. Смотрела прямо, чувствуя, как щёки заливает краской, как сердце начинает биться чаще. — Ну что, — сказал Джордж, плюхаясь на стул рядом с Роном. — Как спалось? — Нормально, — ответил Рон, накладывая себе пирог. — А я не у тебя спрашиваю, — Джордж повернулся к Фреду, который уже устроился напротив меня. — Ты, братец, пол ночи где-то пропадал. Невесть где. Пришёл счастливый, с улыбкой уснул даже. Я почувствовала, как кровь приливает к ушам. Сириус поднял бровь, но ничего не сказал. Молли делала вид, что не слышит. Фред взял кружку, отхлебнул чай, не спеша поставил её на стол. Его лицо было невозмутимым, но уголки губ подрагивали. — Не твоего ума дела, — сказал он спокойно. — Ого, — присвистнул Джордж. — Секреты? — Ага, — Фред усмехнулся и бросил быстрый взгляд на меня. — Большие секреты. Рон, который, кажется, ничего не понял, продолжал жевать пирог, уставившись в тарелку. Джинни спустилась последней — в домашнем халате, с влажными волосами, и села рядом со мной. — Ты чего такая красная? — спросила она, наклоняясь ко мне. — Чай горячий, — ответила я, отодвигая кружку. — Ага, — Джинни улыбнулась, и в её улыбке было что-то лукавое. Она перевела взгляд на Фреда, потом на меня и, кажется, всё поняла. — Конечно, чай. Я опустила глаза в тарелку. Пирог остыл, но я всё равно отломила кусочек, чтобы занять руки. Сириус рассказывал Артуру про какую-то магловскую штуковину, Молли ворчала на близнецов, Рон жаловался, что ему не хватило сахара. Обычное утро. Домашнее. Тёплое. Но я чувствовала на себе взгляд Фреда — как луч света, который касался моих щёк, шеи, плеч. Я не поднимала глаз, но знала — он смотрит. И улыбается. И от этой мысли внутри всё переворачивалось. Джинни положила руку на моё колено под столом и тихо сказала: — Потом расскажешь. — Нечего рассказывать, — ответила я. — Конечно, нечего, — она усмехнулась и отняла руку. Сириус потянулся за вторым куском пирога. Молли налила ему ещё чаю. Близнецы начали спорить о том, чья вредилка лучше. А я сидела и слушала этот шум, и чувствовала, как страх, который жил во мне последние дни, тает, как сахарная пудра на горячем пироге. Потому что завтрак в Норе — это не просто еда. Это жизнь. Это семья. Это то, за что стоит бороться. И я боролась. И не собиралась сдаваться.