В тот день, когда зажглась звезда

Вокзал Кингс-Кросс гудел, как растревоженный улей. Сотни волшебников и волшебниц всех возрастов толпились на платформе 9¾, обнимались, смеялись, тащили тяжёлые сундуки и клетки с совами. Кто-то уже спешил к выходу в магловский мир, кто-то, наоборот, только приехал — но большинство, как и мы, покидало Хогвартс до следующего учебного года. Я стояла с ребятами у стены, в стороне от основного потока. Сундуки уже были зачарованы на уменьшение и лежали в карманах, но прощаться всё равно было тяжело. Гермиона первой подошла ко мне. — Пиши мне, — сказала она, обнимая так крепко, что у меня затрещали рёбра. — Обо всём. Я буду отвечать, обещаю. — Обязательно, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — И не забывай про учёбу, — добавила она уже в своём обычном тоне, но глаза у неё блестели. — Хотя каникулы — это каникулы. Она отошла к родителям, которые ждали её у выхода — обычные маглы, с добрыми лицами и усталыми улыбками. Гермиона помахала нам на прощание и скрылась в толпе. Рон подошёл следующим. Он был непривычно серьёзным, не шутил, не подкалывал. — Ну, увидимся в Норе, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Ты ведь приедешь? — Если Молли пригласит, — ответила я. — Она уже пригласила. Несколько раз. Так что не строй из себя недотрогу. Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Гарри стоял чуть поодаль. На его лице была та привычная маска спокойствия, которую я уже научилась распознавать. За ней скрывалась усталость, боль и ещё что-то — то, что он не показывал никому, кроме самых близких. — Дурсли, — сказал он коротко, когда наши взгляды встретились. — Они уже ждут. — Мне жаль, — сказала я. — Правда. — Ничего, — он пожал плечами. — Я привык. Я обняла его — легко, по-дружески, но он вдруг напрягся, а потом расслабился и обнял в ответ. — Держись, — сказала я. — Ты тоже, — ответил он. Я смотрела, как он идёт к выходу, как его тощая фигура растворяется в толпе, и думала о том, что он рассказал мне однажды вечером у камина. О Дурслях, которые заперли его в чулане под лестницей, о том, как его дразнили, били, морили голодом. О том, как он годами спал на продавленном матрасе, пока его кузен Дадли получал по три подарка на день рождения. У меня была мать. Беллатриса Лестрейндж. Сумасшедшая убийца, которая сидит в Азкабане. Но у меня хотя бы была мать — где-то далеко, за тысячи километров, но живая. Я знала, что она существует. Знала, что она родила меня, даже если не хотела. А у Гарри никого не было. Только воспоминания о родителях, которые погибли, защищая его. Он не помнил их лиц — только зелёный свет и крик. И каждый год возвращался в дом, где его ненавидели. Это были разные вещи — иметь мать-чудовище и не иметь матери вообще. Но и то, и другое — ад. — Не переживай, — сказала Джинни, беря меня за руку. — Он справится. А летом мы его заберём к себе. — Как всегда? — спросила я. — Как всегда, — кивнула она. Мы вышли на магловскую часть вокзала, где нас уже ждал мистер Уизли. Он был в своём обычном поношенном пальто, с улыбкой до ушей, и махал нам рукой, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих. — Домой! — сказал он, когда мы подошли. — Все по местам? — Все, — ответил Фред. — Почти, — поправил Джордж. — Гермиона уехала, Гарри — к своим. — Но Эстра с нами, — добавил Фред. — Эстра — это главное, — хором закончили они. Мистер Уизли рассмеялся и повёл нас к выходу. Мы аппарировали на холм недалеко от Норы. Я никогда не любила аппарацию — это было похоже на то, как если бы тебя выжали, как тряпку, а потом развернули обратно. Но когда мир перестал кружиться, я открыла глаза и увидела его. Дом. Нора. Он стоял на зелёном холме, окружённый клумбами и кустами, и выглядел так, будто его собрали из нескольких старых домов, которые когда-то не поместились в городе и уехали в деревню, чтобы жить своей жизнью. Несколько этажей, кривые стены, трубы, из которых шёл дым, и такое ощущение, что если дунуть, он развалится. Но я знала, что это не так. Нора стояла здесь десятилетиями. И простоит ещё столько же. Маглоотталкивающие чары делали своё дело — маглы, которые случайно забредали в эти края, вдруг вспоминали, что им нужно срочно купить хлеба, или забывали, зачем пришли, и уходили прочь. Почтальоны, которых я иногда видела на дороге, проходили мимо, не замечая дома. Для них здесь был просто пустой холм. Мы подошли к парадному входу — маленькой деревянной двери, над которой висела табличка с названием. «Нора», выведенное неровными буквами, и маленький вензель в углу. Молли говорила, что эту табличку сделал Артур много лет назад, когда они только переехали. Заднее крыльцо, которое мы обходили, потому что парадный вход использовали редко, было завалено старыми резиновыми сапогами. Я насчитала — семь пар. Для Артура, Молли, Билла, Чарли, Перси, Фреда, Джорджа, Рона и Джинни. Девятая пара, маленькая, стояла отдельно — видимо, для гостей. — Добро пожаловать домой, — сказал Фред, открывая дверь. — Снова, — добавил Джордж. Я шагнула внутрь. Запах — старый, тёплый, пахнущий деревом, яблоками и чем-то сладким из кухни — обнял меня, как старый друг. Часы на стене показывали время для каждого члена семьи — все стрелки сходились на «дом». Молли выбежала навстречу, вытирая руки о передник. — Эстра! — воскликнула она, обнимая меня так, что я чуть не задохнулась. — Какая же ты бледная! Гермиона не кормила тебя? — Кормила, — ответила я, когда она отпустила меня. — Просто экзамены. — Экзамены кончились, — строго сказала Молли. — Теперь будешь есть нормально. Я испекла пирог. — С мясом? — спросил Рон, уже стоя у кухонной двери. — С мясом, — вздохнула Молли. — Иди мыть руки. Я поднялась на второй этаж, в свою комнату — ту самую, где проснулась после того первого дня в Норе. Она была такой же, как я её оставила: кровать у окна, пушистый ковёр, стул, на котором утром лежала одежда. Я открыла шкаф — пустой, ждал моих вещей. Я достала из кармана сундук, уменьшенный заклинанием, и взмахнула палочкой. Сундук стал обычного размера, и я начала раскладывать вещи по полкам. Мантии — отдельно, джинсы — рядом, свитера и футболки — стопками. Книги — на тумбочку, палочку — в специальный футляр. На окне стоял маленький горшок с растением — Джинни посадила его, когда я уезжала в первый раз. Цветок вырос, распустился и теперь тянулся к солнцу. Я провела пальцем по зелёному листу — гладкий, прохладный. — Нравится? — спросила Джинни, заглядывая в дверь. — Очень, — ответила я. — Ты поливала его? — Иногда, — она пожала плечами. — Мне казалось, что тебе будет приятно вернуться и увидеть его живым. Я улыбнулась. В приюте у меня никогда не было ничего живого — ни цветка, ни даже рыбки. Здесь всё дышало. — А где комната ребят? — спросила я. — На третьем этаже, — Джинни кивнула вверх. — Фред и Джордж делят одну, Рон —на втором этаже чуть дальше. Но сейчас они все внизу, пьют чай. Идёшь? — Сейчас, — сказала я, заканчивая раскладывать вещи. Я подошла к окну. Из него открывался вид на задний двор: маленький гараж, где Артур чинил магловские штучки, курятник, из которого доносилось кудахтанье, и каменный сарай, который Уизли превратили в чулан для мётел. В саду — заросшем, диком — виднелся пруд с кувшинками. Кто-то бросил камень, и по воде пошли круги — наверное, лягушки. Или гномы, которых Молли гоняла каждую неделю, но они возвращались снова. Я вспомнила, как в первый раз увидела Нору снаружи — маленький, кривой домик, который должен был рассыпаться от первого же порыва ветра. И как я удивилась, когда внутри оказалось столько комнат, лестниц, коридоров. Только потом до меня дошло — волшебство. Такое же, как в Хогвартсе. Такое же, как в моей палочке. Дом был больше внутри, чем снаружи, и это было прекрасно. Я закрыла окно и вышла в коридор. Снизу доносился голос Молли, смех близнецов, стук чашек. Запах пирога щекотал нос. Я спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди теплом. Я дома. Настоящем доме, где меня ждали, где я была нужна. — Эстра! — крикнул Фред. — Иди быстрее, а то Рон съест твой кусок! — Не съем, — донеслось откуда-то из кухни. — Уже откусил! Я ускорила шаг. Лето только начиналось, и впереди было столько дней — тёплых, долгих, полных смеха и разговоров у камина. И даже если где-то в тени рыскали дементоры, а Тёмный Лорд набирал силы, здесь, в Норе, время текло иначе. Медленнее. Добрее. Я вошла в кухню, и Молли поставила передо мной тарелку с огромным куском пирога. — Ешь, — сказала она. — Откармливать тебя будем. Я взяла вилку и улыбнулась. Лето обещало быть хорошим. Первая неделя лета в Норе пролетела как один долгий, тёплый, наполненный смехом день. Я просыпалась от запаха свежеиспечённого хлеба и жареного бекона — Молли вставала раньше всех и колдовала на кухне, напевая что-то себе под нос. Солнце заглядывало в окно моей комнаты, золотило пылинки в воздухе, и я лежала несколько минут, просто глядя в потолок и слушая, как дом просыпается. Первое, что я сделала — села писать письма. Гарри и Гермионе. Я ждала этого момента несколько дней, собиралась с мыслями, но всё равно слова выходили какими-то простыми, почти детскими. «Дорогой Гарри, надеюсь, у тебя всё в порядке. Здесь, в Норе, хорошо — Молли кормит пирогами, близнецы подкалывают, Джинни не даёт скучать. Но без тебя как-то не так. Ты не поверишь, но я даже скучаю по твоей кислой мине по утрам. Держись там. И помни — ты не один. Эстра». Гарри — я знала — был у Дурслей. В доме, где его не ждали, где каждая минута тянулась резиной, где он спал в чулане, пока его кузен объедался тортами. Я не могла представить, как это — возвращаться туда после Хогвартса, после свободы. Но он не жаловался. Он вообще никогда не жаловался. Гермионе я написала длиннее. Спрашивала о книгах, о родителях, о том, читает ли она что-нибудь интересное. И тоже призналась, что скучаю. «…не хватает твоих лекций о том, как правильно держать палочку. И того, как ты поправляешь Рона, хотя он всё равно ничего не запоминает. Передавай привет родителям. Надеюсь, мы увидимся до конца лета. Эстра». Джинни зашла, когда я запечатывала второе письмо. Она стояла в дверях, опершись плечом о косяк, и улыбалась. — Это Гарри? — спросила она, кивнув на конверт. — И Гермионе, — ответила я. — Почему ты спросила про Гарри? — Просто, — она пожала плечами, но её щёки чуть порозовели. — Я тоже ему написала. Так, чтобы поддержать. — Он будет рад, — сказала я. — Дурсли — это не подарок. Джинни кивнула и взяла со стола мои письма. — Давай я отправлю их с Эрролем. Он всё равно без дела сидит. Мы вышли во двор. Эрроль — старый филин Уизли — дремал на насесте, нахохлившись. Джинни привязала письма к его лапке, и он нехотя открыл жёлтые глаза. — Лети, старик, — сказала она, подбрасывая его в воздух. Эрроль взмахнул крыльями, набрал высоту и скрылся за деревьями. — Хорошо бы он не упал по дороге, — вздохнула Джинни. — Не упадёт, — сказала я, хотя уверенности не было. Мы стояли на крыльце, смотрели на зелёные холмы, и я чувствовала, как тепло разливается в груди. Не от солнца — от того, что я здесь. Что могу написать друзьям, отправить сову и знать, что они получат мои слова. В приюте у меня не было никого, кому можно было бы написать. — Пойдём, — Джинни потянула меня за руку. — Фред и Джордж затеяли что-то в сарае. Боюсь, они опять взорвут что-нибудь. Близнецы были везде. Они появлялись за завтраком, в обед, за ужином, и даже ночью я иногда слышала их голоса — они не спали, спорили, что-то мастерили, взрывали. На второй день моего пребывания они втянули меня в розыгрыш над Перси. — Он пишет отчёт для Министерства, — шептал Фред, когда мы подкрадывались к его комнате. — Представь его лицо, когда он откроет дверь, а там… — Там будет дождь из перьев, — закончил Джордж, размахивая палочкой. Я должна была стоять на стреме. Перси действительно писал что-то важное, и Молли велела не шуметь. Но близнецы не умели не шуметь. — Идёт, — прошептала я, когда послышались шаги. Фред и Джордж замерли. Дверь открылась, и Перси шагнул в коридор — прямо под заклинание. Взрыв, перья, крик. Перси стал похож на огромного попугая. — ФРЕД! ДЖОРДЖ! — заорал он, выплёвывая пух. — А я тут ни при чём, — сказал Фред. — Я тоже, — добавил Джордж. — А кто? — рявкнул Перси. — Может, домовой эльф? — предположила я, стараясь не рассмеяться. Перси посмотрел на меня, и его лицо стало багровым — то ли от злости, то ли от перьев. — Вы все заплатите, — прошипел он и ушёл отряхиваться. Мы засмеялись — так, что у меня заболел живот. *** Вечером, когда Молли уложила младших и отправила Артура читать газету, мы собирались в гостиной. Близнецы доставали настольные игры — старые, потрёпанные, с недостающими фишками. Мы играли в карты, в «Взрывную дуэль», в какую-то странную игру с кубиками, где нужно было убегать от дракона. Я сидела на диване, поджав ноги под себя, но потом вытянула их — колени свисали с края, босые ступни чуть касались ковра. Джинни устроилась рядом, обняв подушку. Близнецы сидели на полу, у самого дивана, положив карты на низкий столик. Рон — на ковре, скрестив ноги, с недовольным видом проигравшего. Я смотрела на близнецов и в который раз поражалась их росту. Когда мы стояли рядом — а это случалось часто, потому что они постоянно возникали у меня за спиной или сбоку, — я едва доставала им до плеча. Фред и Джордж были почти два метра ростом, широкоплечие, длинноногие, а я — чуть меньше полутора метров, худая, как тростинка, самая маленькая в компании даже по сравнению со сверстниками. Мне приходилось задирать голову, чтобы посмотреть им в глаза, и иногда казалось, что они меня просто не замечают — так высоко они надо мной. — Ты жульничаешь, — сказал Рон, когда я выиграла в третий раз подряд. — Я просто везучая, — ответила я. — Везучая? — Фред прищурился. — Ты считаешь карты. Я видел. — Не видел, — я улыбнулась. — Видел краем глаза. — Краем глаза не считается. Джордж перемешал колоду и раздал заново. Играли долго, до полуночи. Камин горел, угли потрескивали, и где-то на кухне Молли гремела посудой — мыла тарелки, хотя могла бы сделать это палочкой. Она любила мыть руками — говорила, что так она чувствует, что дом живёт. В какой-то момент Фред, не глядя, откинулся назад и облокотился спиной на диван — прямо на мои колени, которые свешивались с края. Я замерла. Его спина — широкая, тёплая — прижалась к моим голым ногам через тонкую ткань пижамных штанов. Я чувствовала тепло, которое исходило от него, и лёгкое напряжение мышц под тканью футболки. Мои колени были острыми — костлявыми, как у всех недокормленных приютских детей, — и упирались ему в лопатки, но он, кажется, не обращал на это внимания. Он не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Продолжал смотреть в карты, спорить с Джорджем о том, кто должен ходить первым. А потом он повернул голову, чтобы что-то сказать мне — кажется, про очередной ход. Его лицо оказалось близко, совсем близко, и его рыжие волосы — длинные, ниже ушей, такие, что можно было заправить за уши, — коснулись моих коленок. Я почувствовала, как пряди скользят по коже — мягкие, чуть влажные после душа. У меня перехватило дыхание. — Эстра, ты слушаешь? — спросил он. — А? Да, — я моргнула. — Что ты сказал? — Я сказал, что ты опять выиграешь, если не будешь отвлекаться. Он усмехнулся и снова повернулся к столу, но его волосы остались на моих коленях — точнее, их прикосновение осталось. Я смотрела на его затылок, на рыжие пряди, которые спадали на воротник футболки, и мои пальцы зачесались. Не знаю, зачем я это сделала. Может быть, потому что его волосы были такими яркими в свете камина. Может быть, потому что мне вдруг захотелось узнать, какие они на ощупь. Я осторожно, неосознанно, начала перебирать его волосы. Кончиками пальцев. Сначала одну прядь, потом другую. Они были длиннее, чем у Рона или Гарри — те носили короткие стрижки, а близнецы отращивали, и их волосы падали на лоб, на уши, на шею. Я заправила прядь Фреду за ухо — нечаянно, как будто поправляя. Он замер. На секунду — на одну короткую секунду — его плечи напряглись. Потом он выдохнул и расслабился, и его голос, когда он снова заговорил с Джорджем, стал чуть тише. Я не убрала руку. Не знаю почему. Просто продолжала перебирать его волосы — медленно, как будто гладила кошку. Они были мягкими, с лёгкими завитками на концах. Тёплыми. Живыми. Джинни, кажется, ничего не заметила — она уже клевала носом у меня на плече. Рон проигрывал и злился. Джордж смотрел в карты. Только Фред и я знали, что происходит. И он не отодвинулся. Не сказал ни слова. — Эстра, твой ход, — сказал Джордж. Я вздрогнула, убрала руку и выбросила карту. И снова выиграла. — Это нечестно, — вздохнул Рон. — Жизнь нечестна, — философски заметил Джордж. — Особенно когда рядом такие картёжники, как она, — добавил Фред. Он чуть повернул голову, и его волосы снова коснулись моих коленей. Я почувствовала, как он улыбнулся — краем губ, так, что я заметила только потому, что смотрела на него. — Знаете, — сказала я, чтобы нарушить тишину, — я никогда раньше не играла в настольные игры. — Как? — удивился Фред. Он чуть откинулся назад, сильнее надавив спиной на мои колени. — В приюте не было, — ответила я. — Только карты, самодельные. И то — старшие забирали. На секунду стало тихо. Потом Джордж протянул мне колоду. — Тогда мы тебя научим всему, — сказал он. — К следующему лету ты будешь чемпионом мира. — А что, есть чемпионат по настольным играм? — спросила я. — Будет, — серьёзно ответил Фред. — Мы его организуем. Он всё ещё сидел, прислонившись к моим коленям. Я чувствовала тепло его спины, и мои пальцы снова захотели перебирать его волосы. Но я сдержалась. Не сейчас. — Ладно, — сказал Рон, вставая и потягиваясь. — Я спать. Если вы будете шуметь, я пожалуюсь маме. — Ябеда, — хором сказали близнецы. — А вот и нет, — ответил Рон и ушёл, громко топая по лестнице. Джинни тоже начала клевать носом. Я потянулась, и Фред наконец отодвинулся от моих коленей, оставив на коже ощущение тепла и лёгкое покалывание там, где его волосы касались моей кожи. — Давайте завтра доиграем, — сказала я. — Доиграем, — согласился Фред. — Но помни — ты нам должна три партии. — Не должна, — я улыбнулась. — Это вы мне должны. — Ах так! — Джордж схватил подушку и бросил в меня. Я увернулась, подхватила подушку и кинула в ответ. Началась битва — пух летел во все стороны, смех разносился по всей гостиной. Молли выглянула из кухни, вздохнула и покачала головой, но ничего не сказала. — Прекратите, — сказала она наконец. — Утром вставать. — Прости, мам, — хором ответили близнецы, но не прекратили. Я выбежала на лестницу, чуть не споткнувшись о Джинни, которая тоже решила участвовать. Мы поднялись на второй этаж, всё ещё смеясь, и разошлись по комнатам. Я легла в кровать, укрылась пушистым одеялом и закрыла глаза. На коже коленей всё ещё чувствовалось тепло — там, где минуту назад была спина Фреда. И на кончиках пальцев — мягкость его волос. Я провела рукой по коленям, будто проверяя, не приснилось ли мне. Нет, не приснилось. В ушах всё ещё звучали голоса, смех, шум игры. За стеной кто-то ходил — Молли, наверное. Где-то скрипнула дверь, и стало тихо. — Спокойной ночи, — прошептала я в пустоту. И почувствовала, как дом отвечает — теплом, тишиной, запахом пирога, который всё ещё витал в воздухе. Первая неделя лета прошла. И это была самая счастливая неделя в моей жизни. Дни в Норе тянулись медленные и тёплые, как патока. Я уже привыкла к утреннему шуму — Молли гремит кастрюлями, Артур шуршит газетой, близнецы спорят на лестнице, кто первый займёт ванную. Привыкла к запаху свежего хлеба и жареного бекона, к тому, что на завтрак меня обязательно спросят: «Выспалась, милая?» — и погладят по голове. Рон, спускаясь к завтраку, сонно бормотал: «Мама, где мои носки?» — и Молли, не оборачиваясь от плиты, отвечала: «В тумбочке, как всегда». Джинни, когда Артур уходил на работу, кричала ему вслед: «Папа, не забудь зонт!» — хотя дождя не было. Близнецы звали Молли «мамуль» — вперемешку с шутками, но в их голосах всегда звучала та тёплая, привычная любовь, которая бывает только у детей к родителям. Я смотрела на это и каждый раз чувствовала укол в груди. Не зависть — нет, скорее тихую, щемящую благодарность. Меня они тоже включали в эту семейную вязь. Молли обнимала меня так же, как их. Артур интересовался моими успехами. И хотя я не называла их мамой и папой вслух, внутри уже давно перестала чувствовать себя чужой. Но в глубине души жила тоска по Сириусу. Он не появлялся. Вообще редко заходил в Нору — слишком рискованно, дементоры ищут, Министерство не оправдало. Он писал короткие письма: «Всё в порядке, не волнуйся, учусь прятаться лучше домового эльфа». Я смеялась над его шутками, но в груди ныло. Мне не хватало его голоса — низкого, с хрипотцой, каким он говорил: «Настоящая Блэк не сдаётся». Не хватало его редких похвал, которые для меня были дороже любых наград. Он был моей кровью. Единственным, кто связан со мной не выбором, а судьбой. И даже если он не мог быть рядом, мысль о нём грела, как тот самый камин в гостиной. Но здесь, в Норе, была другая теплота. Молли. Я смотрела на неё и каждый раз удивлялась, как можно так много отдавать — чужим, не родным, просто потому, что сердце большое. Она обнимала меня по утрам, целовала в макушку, ругала, если я плохо ела, и гладила по спине, когда казалось, что ничего не получается. — Ты не чужая, — сказала она однажды, когда я зачем-то ляпнула про приют. — Ты — моя девочка. И точка. Я не плакала тогда. Но внутри всё перевернулось. Потому что я знала: у меня есть мать. Беллатриса Лестрейндж. Сумасшедшая, жестокая, чужая. А есть Молли — которая печёт пироги, штопает носки и не спит, если кто-то из детей кашляет ночью. Я не могла произнести это вслух. Даже в мыслях боялась. Но глубоко в душе я называла её настоящей мамой. Той, которая никогда не бросит. — Иди сюда, — говорила она после ужина, подзывая меня к себе. — Садись, расскажи, как день. Я садилась рядом, прижималась к её мягкому боку, и рассказывала про карты, про розыгрыши, про то, как близнецы опять взорвали что-то в сарае. Она смеялась, качала головой и гладила меня по плечу. Это было моё счастье. Тихое, почти незаметное. После душа я всегда сидела в гостиной с мокрыми волосами, завёрнутая в полотенце. Джинни подходила с расчёской и маслом, садилась сзади и начинала колдовать. — Опять у тебя колтуны, — вздыхала она, проводя расчёской по спутанным прядям. — Ты головой об стену спала? — Не об стену, — огрызалась я. — О подушку. — Подушка ни при чём. Она распутывала пряди, капала масло, и мои кудри начинали блестеть и виться. Процесс был долгим — Джинни водила расчёской снизу вверх, разделяла волосы на мелкие локоны и закручивала их вокруг пальца. Я сидела неподвижно, чувствуя, как её ловкие руки касаются моей головы, как пахнет масло — сладко, с нотками кокоса. — Это надолго, — заметил Рон, проходя мимо с тарелкой печенья. Он остановился, прожевал и добавил: — Мам, а почему у неё такие волосы? — Потому что природа, — ответила Молли из кухни. — Не отвлекайся, помой за собой чашку. — Я помою, — пробормотал Рон, но не ушёл, а уселся в кресло напротив, наблюдая за процессом. — Сложно и долго, — констатировал он через минуту. — Не твоё дело, — ответила Джинни, не поднимая головы. — Просто говорю. Джордж подошёл первым. Он бесшумно возник за спиной Джинни и протянул руку, чтобы потрогать готовый завиток. — Как пружинка, — сказал он, осторожно проведя пальцем по кудряшке. — Мягкая. — И правда, — Фред подошёл с другой стороны. Он не спрашивал разрешения — просто наклонился и коснулся моего волоса. Его пальцы — большие, шершавые, с коротко остриженными ногтями — были удивительно нежными. Он провёл по завитку сверху вниз, и я почувствовала лёгкое покалывание. — Не трогайте, размажете, — шикнула Джинни. — Не размажем, — хором ответили близнецы, но руки убрали. Потом, когда Джинни заканчивала, все подходили посмотреть. Даже Артур отрывался от газеты, чтобы сказать: «Очень мило, дорогая». Он всегда говорил «дорогая» всем девочкам, но в его голосе звучало такое искреннее одобрение, что я краснела. Я сидела с влажными, блестящими кудрями, и чувствовала себя почти красивой. Не приютской замарашкой, а девушкой, у которой есть подруга, которая заботится о её волосах. — Ты похожа на куклу, — сказал Фред однажды. — На какую? — спросила я, поправляя прядь. — На красивую, — ответил он и ушёл, не дожидаясь реакции. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как щёки заливает краской. А ещё я заметила, что Фред стал обращаться со мной бережно. Не так, как с Роном или Джорджем — тех он подкалывал постоянно, мог толкнуть, стукнуть подушкой, стянуть тарелку из-под носа. Со мной — иначе. За обедом, когда я ставила чашку на стол, он вдруг забирал её и уносил в мойку. — Я сам, — говорил он, не глядя на меня. — Ты моя чашка, — возражала я. — Теперь моя, — усмехался он, но чашку уносил. Однажды я пролила тыквенный сок — задела локтем стакан, и оранжевая лужа растеклась по скатерти. Фред оказался рядом быстрее, чем я успела схватить тряпку. Он вытащил палочку, но потом передумал — достал из кармана бумажную салфетку и начал промокать. — Сиди, — сказал он, вытирая стол. — Я всё уберу. Он провёл салфеткой не только у себя, но и передо мной — аккуратно, промокая каждое пятно, даже то, что я не заметила. Потом взял губку и протёр доску стола, собрал крошки в ладонь и бросил в мусорное ведро. — Спасибо, — сказала я растерянно. — Пожалуйста, — ответил он и улыбнулся. Коротко, но тепло. Джордж заметил. Конечно, заметил. — Брат, ты часом не заболел? — спросил он, когда мы остались втроём в гостиной. — Ты убираешь за Эстрой, как мама за папой. — Не твоё дело, — отрезал Фред, отворачиваясь. — Просто интересуюсь. — А я просто вежливый. — Ты? Вежливый? — Джордж притворно ужаснулся. — С каких пор? — С сегодняшних. Отстань. — Мам, ты слышишь? — крикнул Джордж в сторону кухни. — Фред моет посуду за Эстрой! — И правильно, — донеслось в ответ. — Он у меня молодец. Фред покраснел. Я впервые видела, чтобы он краснел. Это было неожиданно и мило. Я слушала их перепалку и улыбалась в чашку с чаем. На душе было тепло. Не от камина — от заботы, которая была везде. В словах Молли, в расчёске Джинни, в том, как Фред вытирал пролитый сок. Вечером я сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на звёзды и думала о Сириусе. Где он сейчас? В каком убежище прячется? Есть ли у него тёплый ужин и чистая постель? Я написала ему короткое письмо: «Скучаю. Приезжай, когда сможешь. Здесь безопасно. Молли говорит, что ты всегда желанный гость». Сова улетела в темноту, и я долго смотрела ей вслед, пока белая точка не растаяла в ночном небе. Потом спустилась в гостиную. Фред сидел у камина, перебирал карты. Увидев меня, отодвинулся, освобождая место рядом. — Играем? — спросил он, разминая колоду. — Играем, — ответила я, садясь на пол рядом с ним, плечом к плечу. Он не обнял. Не коснулся. Просто сидел близко, и его тепло согревало меня не хуже огня. Мы играли в карты до полуночи. Я проигрывала, он выигрывал, но счёт не вели. Просто водили пальцами по картонным прямоугольникам, перебрасывались ничего не значащими фразами. И я почти забыла, что где-то далеко Сириус прячется от дементоров, а Тёмный Лорд набирает силу. Здесь, в Норе, была только дружба. И забота. И маленькие жесты, которые говорили больше, чем слова. — Ты сегодня грустная, — заметил Фред, когда я проиграла в пятый раз подряд. — Немного, — призналась я, перебирая карты. — Скучаю по Сириусу. Он помолчал, потом положил свою руку поверх моей — легко, на секунду. — Он приедет, — уверенно сказал Фред. — Не может не приехать. У него здесь ты. — Ты думаешь? — Знаю, — ответил он и убрал руку, а затем снова раздал карты. Я улыбнулась. И в этот раз — выиграла. Середина июля выдалась душной. Воздух над холмами Девоншира стоял как кисель — густой, тяжёлый, пропитанный запахом скошенной травы и нагретой земли. Даже в Норе, где обычно было прохладно за счёт старых толстых стен, сегодняшняя жара пробиралась в каждую щель. Окна распахнули настежь, но ветра не было — только редкие порывы, которые приносили запах пыли и увядающих цветов. Пот стекал по вискам, волосы прилипали к шее, и даже тень под старой яблоней в саду казалась не спасительной, а душной. Мы сидели в гостиной, раскинувшись на диванах и креслах, и откровенно кисли. Рон развалился на полу, положив голову на пуфик, и время от времени издавал звуки, похожие на мычание умирающего коровёнка. Джинни читала журнал, но было видно, что строчки не держатся в голове — она переворачивала страницы слишком быстро, её взгляд скользил по картинкам, не задерживаясь. Близнецы играли в какую-то карточную игру, но без обычного азарта — движения были вялыми, словно даже карты устали от жары. — Я умру от скуки, — простонал Рон, перекатываясь на живот. — Мам, можно мы сходим на пруд? — Не вздумайте, — донеслось из кухни. — Там гномы расплодились, я вам потом расскажу. Артур обещал их выгнать, но когда он только соберётся… — А можно я их заколдую? — спросил Рон с надеждой в голосе. — Нельзя. — А можно я просто полежу? — Можно. Рон снова замычал, уткнувшись лицом в ковёр. Я сидела на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрела в окно. За стеклом раскинулся сад — заросший, дикий, с кустами, которые давно не знали секатора, и с прудом, изредка поблёскивавшим на солнце. Где-то там, за горизонтом, был Лондон, Министерство магии, Дамблдор, Сириус, и вся та большая, страшная жизнь, о которой мы старались не думать. Но она лезла в голову. Особенно по ночам, когда дом затихал, и я оставалась одна в своей комнате. Тогда я лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и считала трещины — как в детстве в приюте, только там я считала от страха, а здесь — от того, что не могла прогнать мысли. Возвращение Того-Кого-Нельзя-Называть. Волан-де-Морт. Я слышала это имя от Гарри — он произносил его без страха, но в его глазах была такая тьма, что у меня мороз бежал по коже. Он рассказывал, как на кладбище, после третьего задания Турнира, увидел своих родителей. Не живых — тени, которые помогли ему сбежать. Мать и отец, которые умерли, защищая его, пришли с того света, чтобы дать ему шанс. Я не могла представить, каково это — видеть призраков тех, кого любишь. У меня не было таких воспоминаний. Моя мать была жива, но я не хотела её видеть. А Гарри каждую ночь возвращался на то кладбище. — Гарри писал? — спросила я у Джинни, отрывая взгляд от окна. — Вчера, — она отложила журнал и потянулась, хрустнув спиной. — Дурсли его достали. Говорит, заперли метлу в чулане, кормят супом из банок. Но он держится. — Хорошо бы его забрать пораньше, — сказал Фред, не поднимая головы от карт. — А то скиснет там, как прошлогоднее варенье. — Мама уже говорила с Сириусом, — ответил Джордж, кидая на стол даму пик. — На днях привезём. Я слушала их и думала о том, что весь этот мир — Хогвартс, магия, Орден Феникса — держится на таких разговорах. На том, что кто-то пишет письма, кто-то ждёт, кто-то верит. Министерство запрещало Дамблдору оповещать студентов, называло Гарри лжецом, делало вид, что ничего не случилось. Но те, кто был на кладбище, кто видел смерть Седрика, кто слышал голос Тёмного Лорда, — они знали правду. И эта правда давила. Скоро наступит очень тёмное время. Мы ещё не знали, что будет в следующем учебном году, но чувствовали — в воздухе висело что-то тяжёлое, как перед грозой, когда небо становится медным, а птицы замолкают в страхе. — Хватит, — сказала я, спрыгивая с подоконника. Мои босые ступни стукнулись о деревянный пол, и я почувствовала, как доски вибрируют от шагов. — Мы что, собираемся просидеть весь день как овощи? Долго мы киснуть будем? — А что ты предлагаешь? — лениво спросил Рон, приоткрыв один глаз. — Я не знаю, но можем в карты сесть играть — я усмехнулась, чувствуя, как внутри загорается тот самый огонёк, который всегда появлялся перед чем-то весёлым. — Если мы будем думать о плохом всё время — мы сойдём с ума. Джинни подняла голову, и в её глазах загорелся ответный огонёк. — Это я люблю, — сказала она, отбрасывая журнал в сторону. — Я первая начинаю, — объявил Джордж, неожиданно вскакивая с кресла. — С чего это ты? — возмутился Фред. — Я старше. — На три минуты. — Считается. Джордж, не дожидаясь ответа, подошёл к Джинни и легонько толкнул её в плечо. Не больно — игриво, как кошка, которая пробует лапой игрушку. — Ты что? — Джинни округлила глаза. — Начали, — объявил Джордж и подмигнул. Джинни не заставила себя ждать. Она вскочила, и с такой силой толкнула брата в ответ, что он отлетел к дивану и рухнул на Рона, который взвизгнул как поросёнок. — Война! — заорал Джордж, поднимаясь и отряхиваясь. И понеслось. Сначала просто толкались. Потом кто-то бросил подушку — я не заметила кто, кажется, Фред. Подушка попала в Рона, тот обиделся и запустил в ответ книгой, которая пролетела мимо и угодила в вазу с сухоцветами. Ваза упала, рассыпалась на мелкие осколки, и вместо того, чтобы остановиться, мы засмеялись ещё громче. Я бегала по гостиной, уворачиваясь от летящих предметов, и чувствовала, как напряжение последних дней отпускает. Страх перед будущим, тоска по Сириусу, тревога за Гарри — всё это куда-то уходило, вытесняемое чистым, безудержным весельем. Мы были как дети — не те, которые боятся темноты, а те, которые забыли, что темнота вообще существует. Мы носились по второму этажу, как стая бешеных собак, отвоевавших себе право на безумие. Рон пытался подставить подножку Джорджу, но сам споткнулся о собственную ногу и рухнул на ковёр, увлекая за собой лампу. Лампа, к счастью, не разбилась — только закатилась под кресло, и из-под него доносилось жужжание разозлённой мухи. Джинни заливисто смеялась, стоя в дверях, запыхавшаяся, с растрёпанными рыжими волосами, и в её смехе было столько жизни, что у меня самой перехватывало дыхание. А Фред с диким воплем нёсся за мной, пытаясь дотронуться до моей головы — видимо, это было условием спора, о котором я уже забыла. — Не догонишь! — крикнула я, вбегая в свою комнату и захлопывая дверь. — Догоню! — раздалось с той стороны, и в дверь что-то глухо ударилось — то ли кулак, то локоть. Я прижалась спиной к двери, тяжело дыша. В ушах стучала кровь, на губах был вкус лета и соли от высохшего пота. За дверью слышались шаги, смех, ругань — Рон опять на что-то жаловался, а Джордж его дразнил, передразнивая голос матери. Мы дурачились до самого вечера. Устроили битву подушками в гостиной — пух летал как снег, оседал на волосах, на ресницах, на мебели. Молли ругалась из кухни, но не вмешивалась — только крикнула один раз: «Не разнесите дом!», — и мы услышали, как она усмехнулась. Потом перебрались на чердак, где близнецы прятали свои вредилки, и я с Джинни стащили парочку — для ответного удара. — Они не ожидают, — шептала Джинни, пока мы раскладывали на лестнице скользкие шарики, от которых ноги разъезжались в разные стороны. Её голос дрожал от едва сдерживаемого смеха. — Откуда ты знаешь? — спросила я, аккуратно устанавливая последний шарик на ступеньку. — Потому что они думают, что мы девочки и не умеем мстить, — усмехнулась она, поправляя выбившуюся прядь. — А мы умеем? — Сейчас узнаем, — она приложила палец к губам, призывая к тишине. Мы спрятались в нише под лестницей — маленьком тёмном закутке, где пахло старой пылью и почему-то мятой. Затаили дыхание, прижавшись друг к другу плечами. Я чувствовала, как бьётся сердце Джинни — часто, как у кролика, — и понимала, что моё колотится так же. Первым показался Фред. Он шёл босиком, держа в руке банку с какой-то жидкостью, и насвистывал какой-то весёлый мотивчик. Его рыжие волосы были растрёпаны, футболка выбилась из джинсов, и он выглядел таким расслабленным, таким домашним, что у меня вдруг защемило в груди. Он сделал шаг, второй, третий — и его босая ступня попала прямо на шарик. — Что за… — начал он, но договорить не успел. Ноги поехали в разные стороны, банка вылетела из рук и с грохотом покатилась вниз, расплёскивая содержимое — что-то зелёное, пахнущее мятой и спиртом. Фред взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но тщетно. Он рухнул на спину, громко стукнувшись затылком о ступеньку, и замер на секунду, глядя в потолок. — А-а-а! — заорал он не столько от боли, сколько от неожиданности и обиды. Мы с Джинни выскочили из укрытия, согнувшись от смеха так, что у нас заболели животы. Я не могла дышать, слёзы текли по щекам, и каждое слово давалось с трудом. — Попались! — крикнула я, утирая глаза. — Это вы ещё попались, — прошипел Фред, потирая затылок. Но в его глазах плясали смешинки, а губы дрожали от сдерживаемой улыбки. Он попытался встать, опираясь на локти, и в этот момент его футболка задралась — высоко, почти до груди. Я увидела его живот. Бледную кожу, чуть тронутую загаром на рёбрах. Мышцы — не рельефные, как у взрослых мужчин, а молодые, поджарые, с лёгкими тенями там, где начинались пресс. Тонкая полоска рыжеватых волос спускалась от пупка вниз, теряясь за поясом джинсов. Я замерла. Смех застрял в горле. Я смотрела — не могла отвести взгляд — на его живот, на то, как кожа натягивается при каждом движении, как играют мышцы, когда он поднимается. — Эстра? — голос Джинни прозвучал где-то далеко. — Ты чего? Я моргнула. Отвела глаза. Почувствовала, как жар заливает щёки, шею, даже уши. — Ничего, — выдохнула я. — Просто… смешно. — Ага, смешно, — Фред наконец поднялся, одёрнул футболку и отряхнулся. — Сейчас я вам покажу смешно. Но я уже не слушала. Я смотрела на его лицо — на веснушки, на рыжие брови, на глаза, в которых ещё не погасла обида, — и думала о том, что этот мальчик, который на две головы выше меня, который может унести мою чашку и вытереть пролитый сок, который падает на скользкие шарики и ругается как ребёнок, — этот мальчик вдруг стал для кем-то большим, чем просто другом. — Это война, — сказал Джордж, выходя из гостиной и поскальзываясь на том же месте, что и брат. — Мы победили, — парировала Джинни, помогая мне спрятать остатки шариков. — Это была разведка, — ответил Фред, и его голос звучал уже по-другому — мягче, будто он что-то понял. Они погнались за нами, и мы снова понеслись по коридорам — через одну комнату, через другую, через кухню, где Молли в очередной раз вздохнула и покачала головой, вытирая руки о передник. Мы были везде: на чердаке, в саду, даже в подвале, где хранились старые вещи и банки с вареньем. Мы остановились только когда упали на диван в гостиной — я, Джинни и почему-то Фред, который оказался рядом. Он тяжело дышал, положив голову на спинку, и его рыжие волосы прилипли ко лбу. Я сидела с краю, чувствуя, как от него исходит жар — после бега, после солнца, после всего. — Ты быстрая, — сказал он, не открывая глаз. — Ты большой, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тебя легче заметить. — Это возраст, — вздохнул он. — И рост. — И неуклюжесть, — добавил Джордж, плюхаясь в кресло напротив. — Заткнись. Мы сидели в тишине, слыша только своё дыхание и редкие звуки с кухни — Молли что-то резала, Артур перелистывал газету, и время от времени доносился его смешок — видимо, он читал что-то забавное в «Ежедневном пророке». За окном темнело, и комната наполнилась сумеречным светом — тем особенным, летним, когда всё кажется немного волшебным. Джинни вдруг повернулась ко мне и тихо спросила — так, чтобы никто, кроме меня, не услышал: — А с чего это вдруг Фред стал таким внимательным к тебе? Я замерла. Вопрос застал врасплох, как тот самый скользкий шарик на лестнице. — Как — внимательным? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Пальцы сами собой начали крутить подол футболки. — Ну, — Джинни покосилась на брата, который, казалось, не слушал, — чашки уносит, за тобой убирает, волосы твои трогает… Я никогда не видела его таким. Он даже Рона так не опекает. — Может, он просто вежливый, — предположила я, но сама не поверила в свои слова. — Фред? Вежливый? — Джинни фыркнула. — Ты его плохо знаешь. — Не знаю, — честно ответила я, и в этом признании была вся моя растерянность. — Я не замечала. — Замечала, — усмехнулась она, и её голос стал мягче. — Ты просто не хочешь говорить. Я промолчала. Потому что правда была в том, что я действительно не знала. Не понимала. Фред был загадкой — большим, рыжим, весёлым, и вдруг — тихим, когда дело касалось меня. Может быть, он просто чувствовал, что я чужая в этом доме, и старался, чтобы я не чувствовала себя одинокой. А может быть… Может быть, это было что-то большее. То, о чём я боялась даже думать. — Ладно, — Джинни махнула рукой, вставая с дивана. — Сама разберёшься. Я пойду чаю попью. Она ушла на кухню, и я осталась сидеть на диване, глядя на огонь в камине — хотя летом его не зажигали, просто угли дотлевали после вчерашнего, отбрасывая багровый отсвет на стены. В голове крутился вопрос без ответа, как пластинка, которая заела и повторяет одно и то же. — О чём думаешь? — спросил Фред, не открывая глаз. — О том, что лето быстро кончится, — солгала я, отводя взгляд. — Не быстро, — ответил он, и в его голосе появилась та тихая уверенность, которая заставляла верить. — Ещё целый месяц. Успеем надурачиться. — Да, — сказала я тихо. — Успеем. Я смотрела на его профиль — на острый нос, на чуть приоткрытые губы, на рыжие ресницы, которые дрожали при каждом вздохе. И думала: может быть, ответ и не нужен. Может быть, важно просто то, что сейчас — здесь, в этом доме, в этой жаре, среди этих людей — мне хорошо. И пусть всё остальное подождёт. За окном пели сверчки, и где-то в саду ухал филин. Нора затихала, готовясь ко сну, а мы сидели на диване, плечом к плечу, и слушали, как бьётся лето в стёкла. Это была свобода. Чистая, настоящая, которую не отнять ни дементорам, ни Тёмному Лорду, ни Министерству. Мы были вместе, и этого было достаточно. Я смотрела на них и не могла насмотреться. Близнецы Уизли — Фред и Джордж — были такими всегда. Шумными, неугомонными, вездесущими. Они заполняли собой любое пространство, будь то гостиная Норы или Большой зал Хогвартса. Их смех гремел, их шутки сыпались как из рога изобилия, а вредилки, которые они разбрасывали по школе, заставляли даже профессора Снейпа кривиться в бессильной злобе. Они не давали скучать ни дому, ни всему Хогвартсу. Их энергия казалась бесконечной — как у двух вечных двигателей, которые не знали усталости. Но иногда — и это было самое удивительное — они затихали. Такие моменты случались редко, и я научилась их ловить. Вечером, когда мы все расходились по своим делам, а они оставались вдвоём. Сидели на диване, положив карты на столик, и разговаривали — не спорили, не перебивали друг друга, а именно разговаривали. Тихими голосами, почти шёпотом, передразнивая кого-то из знакомых или обсуждая очередную идею. Это было по-особенному красиво — видеть, как два почти одинаковых человека, две половинки одного целого, находят друг в друге отражение. В такие моменты я замирала и смотрела. Не могла отвести взгляд. И постепенно я начала замечать, что мой взгляд всё чаще останавливается не на обоих, а на одном. На Фреде. Сначала я не придавала этому значения. Думала, просто он чаще попадается на глаза. Громче смеётся, активнее жестикулирует, чаще оказывается рядом. Но потом поняла — нет. Это я искала его взглядом в комнате. Я ждала, когда он появится на кухне. Я прислушивалась к его шагам на лестнице. Я наблюдала за ним. За тем, как менялось его лицо. Когда он улыбался — а он улыбался часто, — его глаза становились ярче, а веснушки на переносице сдвигались к носу, создавая забавные морщинки. Улыбка появлялась мгновенно — широкая, открытая, мальчишеская. Но и исчезала тоже мгновенно, когда он задумывался или вдруг замечал что-то, что его озадачивало. Тогда его губы сжимались, брови чуть сдвигались, и он становился серьёзным — почти неузнаваемым. Я следила за его глазами. Они бегали по лицам присутствующих, когда он рассказывал какую-то историю, проверяя реакцию, ища поддержку или понимание. А когда он замолкал и слушал других, его взгляд задерживался на каждом — внимательный, цепкий, как будто он запоминал лица, чтобы потом воспроизвести их в разговоре с братом. И всё чаще этот взгляд останавливался на мне. Сначала случайно. Потом — нет. Я чувствовала, как его глаза скользят по моему лицу, задерживаются на волосах, на кольце, на руках. Я не понимала, что он ищет. Но внутри всё замирало, когда наши взгляды встречались. Я пропустила момент, когда начала ждать его прикосновений. Не объятий — нет, до этого было далеко. Просто случайных касаний. Когда он передавал мне тарелку, и его пальцы на секунду накрывали мои. Когда мы сидели рядом на диване, и его плечо касалось моего плеча. Когда он помогал мне встать после того, как я упала, смеясь над очередной шуткой, и его ладонь лежала на моём локте чуть дольше, чем требовалось. Эти моменты были как искры. Короткие, почти незаметные, но они оставляли на коже след — тепло, которое не проходило часами. Я замечала, как нарастает напряжение перед этими случайными встречами. Как я прислушиваюсь к звукам в доме — где он, что делает, скоро ли войдёт в комнату. Как моё сердце начинает биться быстрее, когда дверь открывается и я вижу его рыжую голову. Я не понимала, что со мной происходит. Я не знала, как это назвать. Дружба? Симпатия? Что-то большее? Я боялась думать об этом. Потому что если признаться себе — значит, сделать это реальным. А реальность пугала. Он был частью этой семьи, которая приняла меня. Он был старше, выше, увереннее. А я — маленькая, худая, с приютским прошлым и фамилией, от которой у людей стыла кровь. Но вечерами, когда мы все сидели у камина, и он оказывался рядом, я забывала о страхе. Я просто смотрела на него — на его улыбку, которая появлялась и исчезала, на его глаза, бегающие по лицам, на его руки, которые вдруг становились такими бережными, когда дело касалось меня. И думала: может быть, это ничего не значит. Может быть, он просто добрый. Может быть, я всё выдумала. А потом он смотрел на меня — и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. И я понимала: нет, не выдумала. И это было самое страшное и самое прекрасное одновременно. Я не знала, что делать. Это ощущение — липкое, тёплое, тревожное — жило где-то под рёбрами и не давало покоя. Оно просыпалось вместе со мной и засыпало последним, когда я уже закрывала глаза. С кем поговорить? С Молли было стыдно — это же её сыновья, её дети. Как сказать: «Я чувствую что-то странное, когда ваш сын смотрит на меня?» Невозможно. С Джинни — тоже как-то неловко. Она добрая, понимающая, но как начать такой разговор? «Слушай, а что там с твоим братом?» Глупо. Я решила оставить вопрос на потом. Пусть само как-нибудь рассосётся. Или прояснится. Или я просто схожу с ума. Утро следующего дня началось для меня слишком рано. Солнце только-только позолотило края штор, а я уже лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Сон не шёл — мысли крутились, как белки в колесе. Я вздохнула, села на кровати и поняла, что валяться больше нет сил. Я тихо оделась — короткие джинсовые шорты, которые Джинни помогла выбрать в Косом переулке, и свободную белую футболку. Волосы собрала в высокий хвост, чтобы не лезли в лицо. Умылась ледяной водой из-под крана — это помогло прогнать остатки сна. В зеркале отражалась девушка с бледным лицом и большими чёрными глазами. Я улыбнулась своему отражению — вымученно, но старательно. В доме было тихо. Только часы тикали в гостиной да где-то на кухне гремела посудой Молли — она вставала раньше всех. Я спустилась вниз, и запах свежезаваренного чая ударил в нос. — О, милая, — Молли обернулась от плиты. В её руках была сковорода с шипящим беконом. — Ты чего так рано? Спать не хотелось? — Не спалось, — призналась я. — Можно я помогу? — Конечно, — она улыбнулась, и морщинки у глаз собрались в тёплые лучики. — Помой посуду, пожалуйста. Я завтрак доделаю. Я подошла к раковине. Вода была тёплой, мыльная пена пахла яблоками. Я взяла губку и принялась за тарелки. Мыть посуду в Норе было совсем не так, как в приюте. Там это было наказание, обязанность, бесконечная серость. Здесь — просто помощь. Часть жизни. — Эстра, — Молли вытерла руки о передник, — солнце ещё не сильно печёт. Мальчики нужны Артуру на улице. В курятнике порядок навести. Разбуди их, пожалуйста. А то они дрыхнуть будут до обеда. — Хорошо, — я выключила воду, вытерла руки и отправилась наверх. Сначала — Рон. Его комната была на втором этаже, чуть дальше моей. Я постучала — ноль реакции. Постучала громче — тишина. Вздохнула, толкнула дверь и вошла. Комната Рона была такой, какой я её и представляла. Беспорядок, который казался почти уютным. На стенах — плакаты с квиддичными командами, их игроки застыли в прыжках над метлами. Подоконник завален какими-то бумажками, засохшими конфетами и старым пером. На полу — одежда, книги, обёртки от шоколадных лягушек. И посреди всего этого — Рон, разметавшийся на кровати. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, рот был приоткрыт, и он издавал звуки, похожие на тихое посапывание. — Рон, — позвала я. Никакой реакции. — Рон! Он перевернулся на другой бок и зарылся лицом в подушку. Я огляделась в поисках чего-то, что могло бы его разбудить без особого вреда. Взгляд упал на подушку, лежавшую на кресле. Я взяла её и со всей силы шлёпнула Рона по голове. — А? Что? Я не спал! — он подскочил, выпучив глаза, и уставился на меня. — Эстра? Ты чего? — Молли просила помочь Артуру на улице. Вставай. — А по-другому нельзя было? — он потёр макушку. — Я стучала, — я пожала плечами. — Ты не слышал. Рон что-то проворчал, но начал выбираться из постели. — Ладно, иди, я сейчас. Я вышла и направилась на третий этаж — к близнецам. Их комната была открыта, и с порога меня встретил запах. Не просто пороха — смесь серы, дыма, жжёной бумаги и ещё чего-то сладковатого, похожего на карамель. Я шагнула внутрь и замерла. Здесь всё было иначе, чем у Рона. Не просто беспорядок — творческий хаос. На столах, на полу, на подоконниках громоздились коробки, банки, свёртки, какие-то механизмы. В углу стоял полуразобранный чемодан, из которого торчали провода и искрили, когда я проходила мимо. На стенах — не плакаты, а схемы, чертежи, исписанные мелким почерком листы. На одном из них было крупно выведено: «ПРОВЕРИТЬ НА ЖИВОТНЫХ. ЕСЛИ ВЗОРВЁТСЯ — ЗНАЧИТ, РАБОТАЕТ». Игрушки для вредилок, идеи, эксперименты. Близнецы проводили здесь часы, изобретая свои знаменитые продукты — от шипучих конфет до летающих пирожков. Запах пороха пропитал всё: шторы, ковёр, одеяла. Но при этом комната не казалась грязной — она была уютной по-своему, как мастерская, где живёт творчество. В углах стояли две кровати. На одной, свернувшись калачиком, спал Джордж. Его рыжие волосы разметались по подушке, и во сне он выглядел совсем мальчишкой — беззащитным, почти невинным. На другой — Фред. Он лежал на спине, раскинув руки и ноги, занимая больше половины кровати. Его лицо было расслабленным, губы чуть приоткрыты, и он дышал ровно, глубоко. Я не хотела их резко будить. Мало ли, отомстят — рвотной конфеткой или чем похуже. Лучше аккуратно. Я подошла к кровати Джорджа. Села на корточки, чтобы быть на уровне его лица, и тихо позвала: — Джордж. Джордж, проснись. Он поморщился, но не открыл глаза. — Молли просила помочь Артуру на улице, — продолжила я. — В курятнике порядок навести. Джордж приоткрыл один глаз. Мутный, сонный, но уже осознающий. — Сейчас, — прохрипел он и сел, потирая лицо руками. — Иди, я встаю. Я кивнула и подошла к Фреду. Он спал. Я стояла над ним и смотрела. Его грудь мерно поднималась и опускалась под тонкой тканью старой футболки. На плече — выцветшая надпись, которую я не могла разобрать. Волосы разметались по подушке, и один завиток упал на лоб, почти касаясь ресниц. Во сне он казался моложе — без своей вечной усмешки, без искры в глазах. Просто мальчишка с веснушками и длинными рыжими прядями. — Фред, — позвала я тихо. Никакой реакции. — Фред, — чуть громче. Он зашевелился. Его брови чуть сдвинулись, губы сжались — и снова расслабились. Я протянула руку и осторожно потрясла его за плечо. Ткань футболки была тёплой от его тела, и под пальцами я чувствовала, как напрягаются мышцы — сначала от неожиданности, потом от пробуждения. — Фред, вставай, — сказала я, наклоняясь ближе. — Молли просила помочь Артуру на улице. Он не открыл глаз. Его лицо оставалось неподвижным, и я уже подумала, что он снова уснул. Но потом его губы дрогнули, и он произнёс — хриплым, низким, сонным голосом, который шёл откуда-то из глубины груди: — М-м-м… Один звук. Короткий. Низкий. Такой, от которого по моему телу пробежали мурашки — от затылка до пяток, через всю спину, через руки, через живот. Я почувствовала, как волоски на коже встали дыбом. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и гулко. Я убрала руку с его плеча, но он, кажется, не заметил. Или заметил, но не подал виду. — Фред, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вставай. Артуру помощь нужна. И тогда он открыл глаза. Сначала они были мутными — сонными, затянутыми пеленой, как у человека, который ещё не понял, где находится. Он моргнул раз, другой. Ресницы — длинные, рыжие — дрогнули. А потом его взгляд сфокусировался на мне. Я стояла совсем близко. Наклонилась над ним, и наши лица разделяли каких-то полметра. Я чувствовала его дыхание — тёплое. Чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом пороха. Он смотрел на меня. Не отводил взгляд. Его глаза — серые, с зелёными крапинками, которые становились видны только при ярком свете — медленно скользили по моему лицу. По лбу, по бровям, по носу. Остановились на губах — на секунду, на две. Потом поднялись выше, к глазам. Я смотрела в ответ, не в силах отвести взгляд. Что он искал? Что видел? Мои веснушки? Тени под глазами от бессонной ночи? Страх, который я прятала? Он не улыбался. Не усмехался. Просто смотрел — серьёзно, внимательно, будто видел меня в первый раз. Будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждую родинку, каждый завиток волос, выбившийся из хвоста. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Жар разлился по шее, по ушам, по ключицам. Я замерла, не дыша, боясь, что если сделаю вдох, то этот момент разрушится. — Доброе утро, — сказал он наконец. Голос всё ещё был хриплым, но теперь в нём появилась та самая нотка — тёплая, почти ласковая. — Доброе, — ответила я, и мой голос прозвучал пискляво, как у первоклашки. Он медленно сел на кровати, свесив ноги. Его лицо оказалось совсем близко — на уровне моей груди, потому что я всё ещё стояла, наклонившись. Пришлось выпрямиться и сделать шаг назад. Фред потянулся — широко, с хрустом в плечах. Его футболка задралась, открывая полоску бледного живота, и я поспешила отвернуться. — Ты рано, — сказал он, зевнув. — Не спалось, — ответила я, глядя в стену. Он хмыкнул — не то чтобы усмехнулся, скорее издал этот звук, который мог означать всё что угодно. — Ладно, иди. Я через минуту. Я кивнула и вышла из комнаты. Спускалась по лестнице, и мурашки всё ещё бегали по коже. В ушах звучал тот самый сонный, низкий звук — «м-м-м», — который заставил моё сердце биться быстрее. А перед глазами стоял его взгляд — серьёзный, внимательный, изучающий. Я не знала, что это значит. Не знала, как с этим справиться. Но знала одно: это утро я запомню надолго.