В тот день, когда зажглась звезда

Первые недели в Хогвартсе пролетели как один долгий, выматывающий и прекрасный сон. Я просыпалась в Гриффиндорской башне, надела форму — чёрную мантию, красно-золотой галстук — и шла на завтрак вместе с Джинни, Гермионой и остальными девочками. А потом начинались уроки. Четвёртый курс. Я сидела рядом с Гарри на трансфигурации, с Роном на зельях, с Гермионой на истории магии. Мы вместе ходили в библиотеку, вместе обедали, вместе смеялись над шутками близнецов, которые иногда залетали в гостиную и устраивали мини-представления. Учёба давалась легко. Не потому, что я была гением — нет. Просто я вгрызалась в каждую тему, как в последний кусок хлеба. Читала учебники заранее, делала конспекты, повторяла заклинания перед сном. И результаты не заставляли себя ждать. — Превосходно, мисс Блэк, — сказала профессор Макгонагалл, когда я превратила ёжика в игольницу с первой попытки. — Вы меня приятно удивляете. — Очень хорошо, — процедил Флитвик после того, как я безупречно исполнила заклинание «Вингардиум Левиоса» на десять перьев одновременно. Даже Снейп… Снейп хвалил по-своему. — Не отвратительно, — сказал он, глядя в мой котёл с идеально сваренным «Укрепляющим раствором». — Для новичка — почти приемлемо. Но я замечала, как он смотрит. На уроках зельеварения, когда я склонялась над котлом или нарезала корни, я чувствовала на себе его взгляд. Он не просто следил — он изучал. Чёрные глаза скользили по моим рукам, по лицу, по галстуку. Иногда он потирал подбородок кончиками пальцев, и в этом жесте было что-то от учёного, разглядывающего редкий экземпляр. Я не знала, что он ищет. Ошибки? Слабость? Признаки той самой «тёмной крови», о которой шептались в коридорах? Может быть. Но я старалась не обращать внимания. Смотрела в котёл, в доску, в учебник. И варила идеальные зелья. С однокурсниками у меня не складывалось. В Гриффиндоре были хорошие ребята — Лаванда Браун, Симус Финниган, Дин Томас, Невилл Долгопупс. Они улыбались мне в коридорах, иногда здоровались, но общий язык мы найти не могли. Слишком разное прошлое. Слишком разное настоящее. Я была для них новенькой, которая пришла из ниоткуда, сдала экзамен Снейпу и носит двойную фамилию, от которой у некоторых стынет кровь. Я привыкла. В приюте я тоже была одна. Но здесь, рядом с Гарри, Роном и Гермионой, я чувствовала себя почти как дома. Почти. А потом был Малфой. Драко Малфой — блондин с острым лицом и вечно прищуренными глазами — появился на второй день учёбы. Он подошёл ко мне после зельеварения, когда я собирала вещи. — Блэк-Лестрейндж, — протянул он, растягивая мою фамилию как жвачку. — Слышал, ты сдала экзамен Снейпу. Неудивительно. Тёмная кровь всегда находит тёмную кровь. Я промолчала. Собрала учебники и пошла к выходу. — А знаешь, — продолжал он, не отставая, — моя тётя Беллатриса — гордость семьи. Жаль, что ты пошла в Гриффиндор. Могла бы быть в Слизерине, с теми, кто тебя понимает. Я остановилась и посмотрела на него. — Моя мать — не моя гордость, — сказала я тихо. — И я не собираюсь быть похожей на неё. — Уже похожа, — усмехнулся Малфой. — Те же глаза. Та же фамилия. Тот же взгляд. Ты такая же, как она. Я сжала кулаки, но промолчала. Ушла. Но это было только начало. Малфой и его друзья — Крэбб и Гойл, два здоровенных молчаливых бугая — придирались при каждом удобном случае. В коридорах, в Большом зале, даже на уроках. Они напоминали мне, кто я, чью кровь ношу, чьей дочерью являюсь. Их слова были как капли кислоты — въедливые, едкие, оставляющие след. — Эй, Лестрейндж! — крикнул Малфой на перемене. — Твоя мамочка передаёт привет из Азкабана! Говорит, гордится тобой! Я шла мимо, не оборачиваясь. — А куда ты так спешишь? — продолжал он. — К своим дружкам-кровникам? Поттер и его компания — тоже не подарок. Может, вам стоит организовать клуб «Дети преступников»? Я сжала палочку в кармане. Терпение кончалось. — Оставь её, Драко, — лениво сказал Блейз Забини. — Она же не умеет отвечать. Языка нет, только фамилия. — Фамилия — это всё, — усмехнулся Малфой. — Особенно такая. Я развернулась. — У тебя есть что сказать? — спросил он, приподняв бровь. — Есть, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Ты, Малфой, похож на павлина, который выщипал себе перья, а теперь пытается казаться важным, нацепив чужие. Твоя гордость за свою семью смешна, потому что твой отец ползал на брюхе перед Тёмным Лордом, а теперь ползает перед теми, кто его бросил. Ты не лучше меня. Ты просто громче. Крэбб и Гойл переглянулись. Забини присвистнул. — Ах ты, маленькая… — начал Малфой, и его лицо побагровело. — Что, Драко? — я не отводила взгляда. — Слова кончились? Может, тебе стоит сходить к Снейпу за успокоительным зельем? Или ты боишься, что он заставит тебя учиться? Вокруг собралась толпа. Кто-то хихикал, кто-то перешёптывался. — Ты пожалеешь, — прошипел Малфой, делая шаг ко мне. — Она не пожалеет, — раздался голос сбоку. Гарри. Он стоял в трёх шагах от нас, сложив руки на груди. Рон — рядом с ним, сжимая палочку. — Проваливай, Малфой, — сказал Рон. — Тебе здесь не рады. — А ты что, её защитник? — усмехнулся Драко. — Уизли, ты и свою-то семью не можешь защитить. — Зато моя семья не сидит в Азкабане, — парировал Рон. Малфой побелел. Гарри шагнул вперёд. — Ты слышал, — сказал он, и его голос стал жёстким. — Уходи. И прекрати придираться к Эстре. Иначе я расскажу профессору Макгонагалл о том, как ты используешь исчезательные шкафы для своих грязных делишек. — У тебя нет доказательств, — скривился Малфой. — У меня есть глаза, — ответил Гарри. — И терпение у меня кончается. Малфой посмотрел на него, потом на меня, потом на Рона. Сплюнул сквозь зубы и развернулся. — Пошли, — бросил он Крэббу и Гойлу. — Не стоит связываться с отбросами. Они ушли. Толпа начала расходиться. Я выдохнула — глубоко, с присвистом. — Ты как? — спросила Гермиона, появляясь из-за колонны. — Нормально, — сказала я. — Спасибо, Гарри. Рон. — Не за что, — пожал плечами Гарри. — Малфой — засранец. Он всех достаёт. Но тебя — особенно. — Потому что ты — новенькая, — добавил Рон. — И потому что у тебя фамилия, которую он боится. Лестрейндж — это страшно. А он боится страшного. — Я не страшная, — сказала я. — Знаю, — улыбнулся Гарри. — Но он не знает. А ты ему не говори. Я улыбнулась в ответ. И подумала: может быть, с этими ребятами я действительно смогу выдержать всё. Даже Малфоя. Даже фамилию. Даже взгляд Снейпа, который преследовал меня на каждом уроке зельеварения. Я сидела за партой, нарезала корни, и чувствовала, как его глаза буравят мне спину. Он стоял у своего стола, потирая подбородок, и наблюдал. Каждое моё движение — налить, перемешать, добавить щепотку — не ускользало от его внимания. — Мисс Блэк, — сказал он однажды, когда я закончила варить зелье на десять минут раньше срока. — Вы слишком быстры. Это может привести к ошибке. — Но ошибки нет, профессор, — ответила я, глядя в котёл. Он подошёл, заглянул внутрь, принюхался. — В этот раз — нет, — процедил он. — Но в следующий — может быть. Не переоценивайте себя. — Я не переоцениваю, — сказала я тихо. — Я просто делаю свою работу. Снейп посмотрел мне в глаза. Чёрные, бездонные, как два колодца. Я не отвела взгляда. — Узнаю Блэков, — сказал он так тихо, что только я услышала. — Упрямство в крови. Он отвернулся и пошёл к доске. А я сжала палочку и подумала: он прав. Упрямство в моей крови. И я не собиралась сдаваться. Ни Малфою, ни Снейпу, ни тем, кто ждал моего падения. Я была здесь. Я училась. И я была сильной. Настоящая Блэк не сдаётся. А я — настоящая. Даже если шляпа сомневалась, даже если мир смотрел с подозрением. Я докажу. Всем. И в первую очередь — себе. Месяц пролетел как один длинный, выматывающий, но невероятно яркий день. Я привыкала к расписанию, к стенам Хогвартса, к портретам, которые спорили по ночам, к движущимся лестницам, которые, казалось, нарочно меняли направление, когда я опаздывала. Учёба была трудной — не потому, что я не понимала, а потому, что требовали с меня как с остальных. Тесты, контрольные, практические работы. Никто не делал скидку на то, что я пришла только месяц назад. — Ты справишься, — говорила Гермиона, подсовывая мне очередную стопку учебников. — У тебя фотографическая память. — И упрямство Блэков, — добавлял Рон. — Это почти то же самое. Я смеялась, но внутри всё сжималось. Потому что слова шляпы не давали покоя. «Будущее твоё будет тернистым. Наступит момент, когда ты сможешь остаться и пойти по пути тех, кого бояться». Что это значит? Какой путь? Кого бояться — Малфоя? Снейпа? Тёмного Лорда? Или саму себя? Шёпот в коридорах не прекращался. «Лестрейндж», «Блэк», «дочь той самой». Слова летели за мной, как сухие листья, и прилипали к мантии. Я старалась не обращать внимания, но иногда они проникали под кожу, оставляя холодный след. — Не слушай их, — сказала Джинни однажды, когда мы шли в библиотеку. — У них нет своей жизни, вот они и лезут в чужую. — Я стараюсь, — ответила я. — Старайся лучше, — улыбнулась она. — Или я научу тебя парочке заклинаний, которые заставят их замолчать навсегда. — Джинни! — возмутилась Гермиона. — Шучу, — но в её глазах плясали чёртики. Джинни стала моей отдушиной. Она рассказывала смешные истории про братьев — как Фред в детстве перекрасил Рона в зелёный цвет, как Джордж заколдовал метлу так, что она летала задом наперёд, как они сами чуть не взорвали кухню, пытаясь сварить любовное зелье. — И что, сработало? — спросила я. — Нет, — засмеялась Джинни. — Они перепутали ингредиенты, и вся семья ходила с розовыми носами неделю. Я слушала и чувствовала, как тепло разливается в груди. Тепло, которое не могло растопить даже холодный камень Хогвартса. Близнецы были рядом всегда. Они появлялись из ниоткуда, хлопали хлопушками у меня над ухом, дарили конфеты с самыми невероятными вкусами — лакричные палочки, шоколадные лягушки, леденцы, от которых шёл пар из ушей. — Держи, — сказал Фред, протягивая мне маленькую конфету в золотой обёртке. — Новинка. Вкус клубничного пирога. — Спасибо, — я развернула и отправила в рот. Сначала было вкусно. Клубника, сахарная пудра, нежное тесто — я даже зажмурилась от удовольствия. Но через секунду вкус начал меняться. Сладкое стало кислым, кислое — горьким, а потом появился привкус, который я не могла описать. Что-то отвратительное, напоминающее гнилые яйца и старые носки одновременно. — Что это? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — А это, — Джордж сунул мне другую, красную, — со вкусом рвоты. Но не бойся, это я пошутил. — Что значит пошутил? — я замерла, но было поздно. Конфета уже растаяла на языке, оставляя за собой липкий, тошнотворный след. Мир накренился. Желудок сжался в тугой узел, а потом резко разжался, подбрасывая содержимое к горлу. Я почувствовала, как покрываюсь холодным потом, как перед глазами плывут разноцветные круги. — Мне… нужно… — я не договорила. Схватилась за живот и, не глядя на ребят, бросилась к выходу из гостиной. — Эстра! — крикнула Джинни, но я уже вылетела в коридор. Я бежала, не разбирая дороги. Портреты что-то кричали вслед, но я их не слышала. Тошнота накатывала волнами, сжимала горло, заставляла рот наполняться слюной. Ноги сами несли меня к знакомой двери — женская уборная этажом ниже. Я влетела внутрь, упала на колени перед унитазом, и меня вырвало. Громко, мучительно, до слёз, до спазмов в животе. Я сидела на холодном каменном полу, держась за края фаянсового ободка, и чувствовала, как тело сотрясает дрожь. Сколько прошло времени — не знаю. Может, минута. Может, десять. Я открыла кран, ополоснула лицо, прополоскала рот. В зеркале отражалась бледная, растрёпанная девица с красными глазами и мокрыми кудрями, прилипшими ко лбу. — Я тебя убью, Фред Уизли, — прошептала я, вытирая лицо рукавом. Когда я вернулась в гостиную, все смотрели на меня. Джинни — с беспокойством, Гермиона — с укоризной, Гарри — с сочувствием. Рон давился смехом, прикрывая рот ладонью. Близнецы стояли с виноватыми лицами, но в их глазах плясали чёртики. — Жива? — спросил Фред. — Как видишь, — я плюхнулась в кресло. — Прости, мы не думали, что так сильно сработает. — А что вы думали? Что я буду танцевать? — Ну… — Джордж пожал плечами. — Мы надеялись на лёгкую тошноту, а не на полную эвакуацию содержимого желудка. — Спасибо за заботу, — я закрыла глаза. — Если я умру от обезвоживания, виноваты будете вы. — Не умрёшь, — сказал Рон, протягивая мне стакан воды. — Выпей. И в следующий раз не бери у них ничего съедобного. — В следующий раз я буду брать и давать им, — ответила я, делая глоток. — Посмотрим, как им понравится вкус собственной рвоты. Близнецы переглянулись. — Это была не наша рвота, — сказал Фред. — Мы её синтезировали, — добавил Джордж. — Из чего? — Коммерческая тайна. Я засмеялась. Горло саднило, в животе всё ещё бурлило, но смех — настоящий, живой — вырвался наружу. — Вы идиоты, — сказала я. — Знаем, — хором ответили близнецы. — Но зато весело. — Весело ей будет, когда Молли узнает, — заметил Гарри, который сидел в кресле и наблюдал за происходящим с невозмутимым видом. — Молли не узнает, — сказал Фред. — А если узнает? — спросил Джордж. — Скажем, что это был Рон. — За что? — возмутился Рон. — За то, что ты есть. Я снова засмеялась. И в этом смехе — сквозь отвращение во рту, сквозь горечь на губах, сквозь слабость во всём теле — была вся моя жизнь сейчас. Безумная, непредсказуемая, но тёплая. Я выпила ещё воды и откинулась на спинку кресла. Близнецы тут же начали спорить, кто виноват больше — Фред или Джордж. Джинни принесла мне печенье, чтобы перебить мерзкий привкус. Гермиона читала нотации о том, что нельзя брать еду у ненормальных. Гарри просто сидел рядом и улыбался. — Вы все сумасшедшие, — сказала я. — Но ты же нас любишь, — усмехнулся Фред. Я промолчала. Потому что это было правдой. И ещё я начала замечать кое-что. Между Гарри и Джинни. Сначала это были просто взгляды — быстрые, почти незаметные. Джинни смотрела на Гарри, когда думала, что никто не видит. Гарри краснел, когда она входила в комнату. Потом появились намёки: Гарри пододвигал Джинни стул, она поправляла его очки, когда они сползали на нос. — Они нравятся друг другу, — сказала я Гермионе однажды вечером, когда мы сидели у камина. — Только заметила? — усмехнулась она. — Это было очевидно ещё на Турнире. Но Гарри… он стесняется. И Джинни тоже. — А ты? — А я просто наблюдаю, — улыбнулась Гермиона. — Это красиво. Я кивнула. Это действительно было красиво — видеть, как рождается что-то нежное, хрупкое, среди суровой реальности экзаменов, шёпота и приближающейся тьмы. Лето наступило незаметно. Погода стала теплее, в окна Большого зала заглядывало солнце, и экзамены — эти страшные экзамены — маячили на горизонте. Я готовилась с утра до ночи: учила формулы, повторяла заклинания, варила зелья в пустых классах. С меня требовали так же, как с остальных, — никаких поблажек. Гарри освободили от экзаменов из-за Турнира, но я не завидовала. Он пережил слишком много, чтобы ещё и доказывать свои знания. — Пойдём в Хогсмид, — предложил Рон в субботу утром. — Развеемся. А то ты скоро станешь похожа на Гермиону — с книгой под мышкой и с красными глазами от недосыпа. — Я не с красными! — возмутилась Гермиона. — С розовыми, — поправил Фред. — Тоже не вариант. Мы собрались быстро. Гарри, Рон, Гермиона, Джинни, я и близнецы. Погода была солнечная, лёгкий ветерок играл с мантиями. Хогсмид встречал нас запахом свежей выпечки и смехом прохожих. Мы зашли в «Зонко» — магазинчик, где продавались всякие штуки для розыгрышей. Близнецы тут же пропали среди стеллажей, выискивая новые вредилки. Потом заглянули в лавку с перьями и чернилами — Гермионе нужно было купить новое перо. Потом в магазин мантий — Джинни присматривала себе новую накидку. А потом мы оказались перед «Сладким миром». Вывеска светилась разноцветными буквами, витрина была полна банок с конфетами, леденцами, шоколадными фигурками. Внутри пахло так, что у меня закружилась голова — карамель, ваниль, корица, мята, шоколад. Сотни ароматов смешивались в один, сладкий, почти осязаемый. — Доза диабета обеспечена, — сказал Рон, потирая руки. — Тогда давай, — усмехнулся Гарри. — Ты первый. Мы вошли внутрь. Магазин оказался ещё больше, чем казался снаружи — полки уходили под самый потолок, и на каждой стояли банки, коробки, пакетики с конфетами. За прилавком стояла полная женщина с розовыми щеками и приветливо улыбалась. — Добро пожаловать, — сказала она. — Пробуйте, не стесняйтесь. Я подошла к стеллажу с леденцами. Разноцветные, на палочках, они переливались на солнце. Рядом — шоколадные монеты в золотой фольге, мармеладные червячки, ириски в полоску. — Держи, — Джордж сунул мне в руку большую конфету в красной обёртке. — Со вкусом вишнёвого пирога. Настоящего, без рвоты. — Спасибо, — я улыбнулась. Фред уже набрал целую гору сладостей: лимонные дольки, шипучки, леденцы-взрывашки. Гермиона рассматривала коробку с «Берти-Боттс» — всеми вкусами, включая ушную серу и сопли. — Рискнёшь? — спросила она, протягивая мне. — Нет, — твёрдо сказала я. — Я ещё не забыла вкус рвоты. — А зря, — хмыкнул Рон. — Ушная сера — это классика. Мы набрали полные пакеты: шоколадные лягушки, лакричные палочки, мятные леденцы, карамель с солью, зефир в шоколаде. Когда мы вышли из магазина, в руках у каждого было по огромному пакету. — Мы умрём от диабета, — сказал Гарри, жуя шоколадную лягушку. — Но счастливыми, — ответил Фред. Мы пошли к выходу из Хогсмида, смеясь и перебрасываясь конфетами. Я чувствовала, как солнце греет лицо, как сладкий привкус карамели остаётся на губах, как рядом идут те, кто стал моей семьёй. И в этот момент я забыла о шёпоте. О словах шляпы. О Снейпе, который наблюдал. О Малфое, который ненавидел. О тёмном пути, который ждал впереди. Я просто была счастлива. Пусть на минуту. Пусть на час. Этого было достаточно. Обычный ужин в Большом зале. Солнце уже садилось за высокими стрельчатыми окнами, и зачарованный потолок окрасился в оранжево-розовые тона, словно кто-то разлил по небу растопленный мёд. Тысячи свечей парили в воздухе, отбрасывая мягкий, живой свет на длинные столы, на лица учеников, на золотые тарелки и серебряные кубки. Я сидела между Джинни и Гермионой, ковыряя вилкой жареную картошку, которая уже остыла и потеряла свой аппетитный хруст. Экзамены выматывали — голова гудела от формул, заклинаний и дат, мышцы ныли от напряжения, а глаза слезились от бессонных ночей над учебниками. Вдруг над столами раздался привычный шелест крыльев. Совы — десятки, сотни — влетали в Большой зал через высокие окна, кружили под потолком, задевая крыльями парящие свечи, и сбрасывали почту своим хозяевам. Кто-то ловил «Ежедневный пророк», кто-то — сладкие посылки из дома, пахнущие корицей и шоколадом, кто-то — короткие записки от родителей, свёрнутые в трубочки и перевязанные ленточками. Я не ждала писем. Мне никто не писал — кроме Молли и Сириуса, но они присылали сов нерегулярно, и я уже привыкла не надеяться на почту. И вдруг — тень. Большая чёрная сова с глазами-бусинками, блестящими как два чёрных камушка, спикировала прямо ко мне, бесшумно, как призрак. Она села на край стола, склонила голову набок, и её перья — смоляные, с синеватым отливом — блеснули в свете свечей. Сова сбросила с лапки два конверта — один на плотной пергаментной бумаге, с сургучной печатью, на которой я узнала герб Блэков: щит с перекрещёнными мечами и девиз, выведенный вязью. Второй — попроще, на сероватой, чуть мятой бумаге, с неровными буквами «Э. Блэк» на обороте, выведенными шариковой ручкой, — от Молли. — Ого, — сказал Рон, глядя на чёрную сову с восхищением и лёгким испугом. — Это что за птица? Никогда такой не видел. — Сириуса, — ответила я, беря письма дрожащими пальцами. Кожа на кончиках пальцев была шершавой от постоянного письма, и я чувствовала фактуру пергамента — гладкую, чуть маслянистую. Сова фыркнула — громко, по-человечески — поправила крылья, и от этого движения несколько мелких пёрышек упали на стол, смешавшись с крошками от хлеба. Она взлетела, растворившись среди других птиц под зачарованным потолком, и через секунду я уже не могла отличить её от десятка других чёрных сов. Я развернула первое письмо — от Сириуса. Конверт был плотным, дорогим, с внутренней подкладкой из шёлка. Печать треснула, когда я поддела её ногтем, и кусочек красного сургуча упал на скатерть. Я развернула лист — плотный, кремовый, с вытесненным вензелем в углу. Почерк Сириуса был резким, размашистым, буквы прыгали, словно он писал на бегу, торопясь выплеснуть мысли на бумагу. «Эстра, надеюсь, ты не загрызла всех профессоров и не взорвала лабораторию зелий. Как твоя успеваемость? Молли пишет, что ты учишься хорошо, но мне нужны подробности. Какие предметы даются легче? С какими трудности? Не стесняйся просить помощи у ребят — они знают больше, чем показывают, даже если Рон делает вид, что ничего не понимает. Я здесь, в безопасном месте. Не сомневаюсь, что дементоры всё ещё рыщут в поисках моего следа, но сюда им не добраться. Так что не волнуйся за меня. Лучше скажи, как ты сама. Не забывай есть и спать. Гермиона, наверное, уже составила для тебя график занятий на два года вперёд — не давай ей себя загонять. Жду лета, чтобы увидеть тебя. Сириус». Я перечитала письмо дважды. Дементоры. Он сказал — дементоры всё ещё рыщут в поисках его следа. Я знала, что он сбежал из Азкабана. Это было не секретом — Гарри рассказывал, как Сириус вырвался из тюрьмы, где томился двенадцать лет за преступление, которого не совершал. Но я не знала, что его до сих пор ищут. Что дементоры — эти безликие, высасывающие душу твари — бродят по миру в надежде вернуть его обратно в камеру, где нет света, нет тепла, нет надежды. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Сириус — в бегах. Он не свободен. Он скрывается. И каждое его письмо — это риск. Каждая сова, которая несёт конверт с гербом Блэков, может привести дементоров к его убежищу. — Всё в порядке? — спросил Гарри, заметив, как изменилось моё лицо. — Да, — я спрятала письмо в карман мантии, чувствуя, как бумага нагревается от тела. — Сириус спрашивает об учёбе. Я не стала говорить про дементоров. Не сейчас. Не здесь, среди сотен ушей. Второе письмо — от Молли — было другим. Конверт из простой сероватой бумаги, заклеенный неровно, словно она торопилась. Почерк — аккуратный, округлый, с наклоном вправо, буквы чуть дрожат — руки у Молли уже не те, что в молодости, но она всё равно пишет от руки, не доверяя магическим перьям. «Моя дорогая Эстра, как ты там? Как учёба? Не переутомляйся, пожалуйста. Помни, что здоровье важнее любых экзаменов. Ты такая же худая, как и была? Джинни пишет, что ты почти не ешь за завтраком — это меня тревожит. Каша полезна, милая, даже если она невкусная. Я волнуюсь за тебя так же, как за своих детей. Ты теперь часть нашей семьи, и я хочу, чтобы ты это знала. Если что-то нужно — чернила, пергамент, сладости — пиши сразу, я пришлю совой. И береги себя. Не давай Снейпу запугать тебя — он только выглядит страшным, а на самом деле просто несчастный человек. С любовью, Молли». Я почувствовала, как к горлу подступает тёплый комок. Часть семьи. Эти слова значили больше, чем все письма Сириуса о безопасности и дементорах. Потому что семья — это то, чего у меня никогда не было. А теперь была. Тёплая, суетливая, заботливая Молли, которая переживает, что я не ем кашу. Которая называет меня «милая» и подписывается «с любовью». — Что там? — спросила Джинни, заглядывая через плечо, и её рыжие волосы упали мне на щеку, защекотав кожу. — Молли волнуется, — я убрала письмо во внутренний карман мантии, рядом с письмом Сириуса. — Как обычно. — Она всегда волнуется, — усмехнулась Джинни. — Это её работа. Ты бы видела, что она вытворяла, когда Фред и Джордж впервые уехали в Хогвартс. Она посылала им по три совы в день. — И мы их получали, — лениво заметил Фред, сидевший напротив. — И читали. Иногда. — Иногда — это когда мама писала про сладости, — добавил Джордж. — А когда про учёбу — скармливали сове, — хором закончили они. — Вы ужасны, — сказала Гермиона, но без осуждения. — Знаем, — ответили близнецы. Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди, растапливая лёд, который пятнадцать лет приюта намертво вморозили в мои кости. *** Экзамены начались через неделю после того, как пришли письма. Вся наша группа — и Гриффиндор, и Слизерин, и Когтевран, и Пуффендуй — были напряжены до предела, как струны перед тем, как лопнуть. В коридорах никто не смеялся, в гостиной не играли в карты. Все учили. Повторяли. Шептали заклинания над учебниками, водили палочками в воздухе, оттачивая движения. Я готовилась с утра до ночи. Гермиона составила мне график, которому позавидовал бы сам Дамблдор: трансфигурация — утром, после завтрака — чары, днём — зелья, вечером — травология. В перерывах — история магии и астрономия. Спать — четыре часа в сутки, не больше. — Ты с ума сошла, — сказал Рон, увидев мой список, нацарапанный на обрывке пергамента. — Тут даже спать некогда. Ты превратишься в зомби. — Высплюсь после экзаменов, — ответила я, но голос прозвучал глухо, потому что я уже забыла, когда нормально спала в последний раз. Но спать приходилось. Потому что без сна мозг отказывался работать, и я путала корень мандрагоры с корнем аконита, а заклинание «Вингардиум Левиоса» с «Верамиллионом», от которого перья не взлетали, а вспыхивали ярко-красным пламенем. Практические экзамены были ещё хуже. Профессор Макгонагалл, строгая и непроницаемая, заставила меня превратить чайник в черепаху. Чайник был старый, медный, с длинным носиком. Я сконцентрировалась, взмахнула палочкой — и через секунду на столе стояла маленькая зелёная черепаха, которая моргала круглыми глазами и шевелила лапками. Получилось с третьей попытки. Макгонагалл кивнула, но ничего не сказала — её губы остались сжатыми в тонкую линию. Флитвик, маленький и энергичный, проверял заклинания на точность. Я должна была поднять перо в воздух, удерживать его ровно три минуты, а потом опустить на то же место. Перо взлетело, покружилось, но на второй минуте начало крениться влево. Я напряглась, поправила палочку — и перо выровнялось. Флитвик записал что-то в блокнот и улыбнулся: «Очень хорошо, мисс Блэк!» Спраут — добрая, с вечно испачканными землёй руками — заставила пересаживать молодые кактусы без перчаток. Мои пальцы искололи, на коже выступили капельки крови, но я справилась — кактусы прижились в новых горшках, и даже один выпустил крошечный бутон. И каждый преподаватель обращал внимание на мою успеваемость. — Мисс Блэк, — сказала Макгонагалл после экзамена, когда я уже собиралась выйти из класса. — Вы показали результаты выше среднего по курсу. Ваши знания опережают четвёртый курс. Вам стоило бы идти на пятый. Я остановилась. Обернулась. Она смотрела на меня поверх очков — строго, но без осуждения. — Я хочу быть с друзьями, профессор, — ответила я. Она помолчала секунду, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Похвальная преданность, — сказала она. — Но не позволяйте ей мешать вашему развитию. Я кивнула и вышла. Флитвик тоже похвалил — даже вспрыгнул на стул, чтобы лучше меня видеть. — Очень хорошо, мисс Блэк! Очень хорошо! Вы бы отлично справились на пятом курсе! У вас природный дар, знаете ли! — Спасибо, профессор, — ответила я и сбежала, пока он не начал рассказывать о своих студенческих годах, о том, как он выиграл чемпионат по дуэлям в молодости. Даже Спраут, добрейшая из всех, заметила: — У вас талант, милочка. Не зарывайте его в землю. Буквально, — она показала на горшки с растениями. — И фигурально. Я не зарывала. Я просто хотела быть с теми, кто стал мне семьёй. Даже если это означало оставаться на четвёртом курсе, когда могла перейти на пятый. *** Снейп. На экзамене по зельям он был особенно молчалив. В подземельях было холодно, как всегда, и пар от котлов поднимался к потолку, смешиваясь с запахами трав и химических реактивов. Я варила «Умиротворяющий бальзам» — сложное зелье, требующее точности до секунды и терпения до предела. Снейп ходил между котлами, заглядывал в каждый, иногда делал замечания — тихим, шипящим голосом, от которого у студентов подкашивались колени. Когда он подошёл ко мне, я замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Мисс Блэк, — сказал он, глядя в мой котёл. — Вы добавили корень мандрагоры на три секунды раньше, чем следовало. — Это компенсируется температурой, профессор, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я нагрела котёл чуть выше, чтобы ускорить реакцию. — И вы уверены, что это не повлияет на конечный результат? — Уверена, — сказала я, поднимая глаза и встречая его чёрный, немигающий взгляд. Он помолчал. Потом взял стеклянную палочку, зачерпнул немного зелья и поднёс к носу, принюхиваясь. Его лицо оставалось каменным — ни единой эмоции. — Цвет правильный, — процедил он. — Запах тоже. Консистенция… приемлемая. Он поставил палочку на место и посмотрел на меня. Чёрные глаза — глубокие, как два колодца, в которых тонет свет — изучали моё лицо. Я не понимала, что в них. Не злость. Не одобрение. Что-то другое, более сложное. Смесь любопытства и… тревоги? Или мне казалось? — Вы знаете, мисс Блэк, — сказал он тихо, так, чтобы никто больше не слышал, — что ваши знания опережают ваш курс. Вам стоило бы быть на пятом. — Я знаю, профессор, — ответила я, чувствуя, как под его взглядом хочется съёжиться, но я заставила себя стоять прямо. — Но я выбрала остаться. — Сентиментальность, — он скривился, и в этом движении его губ было что-то брезгливое. — Свойство слабых. — Или свойство тех, кто знает, что важно, — парировала я, и голос не дрогнул. Он посмотрел на меня ещё секунду. Долгую, тягучую. Я слышала, как булькают зелья в соседних котлах, как кто-то чихнул за моей спиной, как далеко-далеко, в конце подземелья, скрипнула дверь. А он просто смотрел. И в его взгляде я читала то, что не могла понять. Не ненависть. Не презрение. Что-то другое — может быть, сожаление? Или узнавание? Он отвернулся и пошёл к другому котлу, не сказав больше ни слова. Но я чувствовала его взгляд на своей спине до конца экзамена. Он наблюдал за мной, когда я помешивала зелье, когда снимала пробу, когда записывала результаты. Стоял у своего стола, скрестив руки на груди, и смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня сжималось сердце. После экзамена я вышла в коридор и прислонилась к холодной каменной стене. Ноги дрожали. Не от страха — от напряжения. Снейп был загадкой, которую я не могла разгадать. Он наблюдал, изучал, оценивал. И в его взгляде было что-то, что не давало мне покоя. — Ты сдала? — спросил Гарри, выходя следом. Его зелёные глаза смотрели с беспокойством. — Да вроде, по ощущениям было лучше чем ожидалось, — сказала я, выпрямляясь. — Снейп к тебе придирался? — Как обычно, — я поправила мантию. — Но я сдала. — Ты всегда сдаёшь, — улыбнулся он. — Пойдём, Рон уже купил все сладости в Хогсмиде. Я видел, как он тащил пакет, полный шоколадных лягушек. — Он их съест по дороге, — сказала я. — Тогда поторопимся, — Гарри взял меня за руку и потянул к выходу. Я засмеялась. И пошла за ним, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает, как тепло дружбы растапливает холод подземелий. Экзамены почти закончились. Осталась только история магии — письменная. А потом — свобода. Лето. Возвращение в Нору. Последний экзамен — история магии — был письменным. Мы сидели в Большом зале за длинными столами, заваленными пергаментом и чернильницами. Профессор Биннс, призрак с бесцветными глазами и монотонным голосом, парил над кафедрой, не обращая на нас никакого внимания. Вопросы были сложными — о восстании гоблинов, о Статуте секретности, о Международном кодексе магии. Я писала быстро, почти не задумываясь, — знания, вбитые Гермионой в мою голову, выливались на пергамент ровными строчками. Когда я поставила последнюю точку и отложила перо, в зале уже царила атмосфера освобождения. Кто-то тихо смеялся, кто-то шептался. Биннс объявил об окончании экзамена, и мы высыпали в коридор, как стая птиц, выпущенных из клетки. — Свободны! — заорал Рон, чуть не сбив с ног первокурсницу. — Свободны! — Не ори, — сказала Гермиона, но в её голосе не было строгости. Она тоже улыбалась — впервые за недели. — Идём в гостиную, — предложил Гарри. — Надо кое-что рассказать. Всем. Мы поднялись в Гриффиндорскую башню. В гостиной уже было полно народу — кто-то играл в карты, кто-то читал, кто-то просто валялся на диванах, наслаждаясь свободой. Близнецы оккупировали два кресла у камина и спорили о том, какую вредилку подарить Молли на день рождения. Мы сели в углу, на диване у окна. Я опустилась между Джинни и Гермионой, чувствуя, как усталость отпускает мышцы. Гарри и Рон устроились напротив. Близнецы, заметив, что мы собираемся говорить о чём-то серьёзном, тоже пододвинулись. — Ну что, — сказал Рон, потягиваясь, — экзамены кончились. Осталось только дождаться результатов и свалить из школы. — Свалить? — переспросила Гермиона. — Ты не рад, что учишься? — Рад, но лето — это лето. Мамина стряпня, квиддич во дворе, никаких Снейпов. — Снейпов и в Норе хватает, — усмехнулся Джордж. — В смысле, мама будет пилить нас за вредилки. — Это другое, — отмахнулся Рон. Я слушала их и улыбалась. Лето в Норе — я ждала его с таким же нетерпением, как и они. Но в голове всё ещё крутились мысли о прошедшем годе. О странностях, которые мы замечали, но не решались обсуждать вслух. — Слушайте, — сказала я, понижая голос, — а вы не замечали, что с Грюмом что-то не так? Все замолчали. — Ты про его пары? — спросил Гарри. — Да, — я кивнула. — Он был… странным. Очень странным. Учил нас непозволительным заклинаниям. Империус, Круциатус… я понимаю, теория, но он заставлял нас практиковаться? — Он говорил, что мы должны знать, как защититься, — возразил Рон. — Знать — да, — сказала Гермиона, — но не применять на одноклассниках. Империус — это проклятие, за которое в Азкабан сажают. — А ещё он пил из колбочек, — добавила Джинни. — Я видела. На уроках. Он доставал фляжку и пил. Тыквенный сок не пьют из колбочек. — Может, лекарство? — предположил Гарри, но в его голосе не было уверенности. — Лекарство — это одно, — сказал Фред, который подошёл к нам вместе с Джорджем. — А постоянно, каждый час — это другое. Мы с Джорджем за ним следили. Он пил что-то каждые несколько часов. — И хромал только когда его видели, — добавил Джордж. — А иногда я замечал, что он забывал хромать. Когда думал, что никто не смотрит. Мы переглянулись. По спине пробежал холодок. — Вспомните, — сказал Гарри, — как он вёл себя в начале года. Он был… другим. Более резким, что ли. А потом как-то сник. — Потому что он не Грюм, — тихо сказала Гермиона. Все уставились на неё. — Что ты сказала? — спросил Рон. — Я сказала — это не Грюм, — повторила Гермиона. — Мы с Гарри и Роном знаем это уже несколько дней. Мы были там, когда всё раскрылось. — Были где? — спросила Джинни. — В кабинете Грюма, — ответил Гарри. — Вернее, того, кто притворялся Грюмом. После третьего задания Турнира, когда меня перенесло с кладбища обратно… я видел, как его разоблачили. Профессор Дамблдор, Макгонагалл, Снейп — они заставили его принять оборотное зелье. И он превратился… — В кого? — спросила я, хотя уже догадывалась. — В Барти Крауча младшего, — сказал Рон. — Сына того самого Барти Крауча из Министерства. Он сбежал из Азкабана. Подменил Грюма перед началом учебного года и всё это время пил оборотное зелье, чтобы сохранять его облик. — Оборотное зелье, — прошептала я. — Поэтому он пил из колбочек… — Поэтому он был странным, — добавил Гарри. — Он не знал всех привычек настоящего Грюма. Отсюда ошибки. И он учил нас непозволительным заклинаниям не для того, чтобы мы умели защищаться. А чтобы посеять страх. Или чтобы подготовить нас к возвращению Тёмного Лорда. — А где настоящий Грюм? — спросил Фред. — Мы его нашли, — ответил Рон. — В сундуке в кабинете. Живого, но слабого. Он был там всё это время. Без еды, без воды… не знаю, как выжил. — А Крауч? — спросила Джинни. — Его поймали, — сказал Гарри. — Сейчас он в Министерстве. Ждёт суда. Или Азкабана. — И вы всё это время молчали? — я смотрела на Гарри, на его бледное лицо, на тени под глазами. — Знали — и не говорили? — Нам велели молчать, — ответил Гарри. — Дамблдор боялся паники. И расследования. Слишком многое было поставлено на карту. Крауч уже был схвачен, настоящий Грюм в безопасности. А мы… мы просто ждали, когда можно будет рассказать. — И вы ждали до конца экзаменов? — спросил Джордж. — До конца учебного года, — кивнула Гермиона. — Чтобы не мешать учёбе. И чтобы… чтобы вы не смотрели на профессора защиты так, как мы смотрели на него эти дни. — Как? — спросила я. — Как на пожирателя смерти, — тихо сказал Рон. — Который учил нас весь год. Тишина стала тяжёлой, как свинцовое одеяло. Я смотрела на Гарри, на его зелёные глаза, в которых застыла боль. Он видел смерть Седрика Диггори — ученика, с которым общался. Он видел возвращение Того, Кого Не Называют. И весь этот год он знал, что рядом с ним — самозванец, пожиратель смерти. А мы сидели на уроках, поднимали руки, отвечали на вопросы, варили зелья и не подозревали. — Сириус, — сказала я. — Его ищут. Дементоры. А тут — пожиратель смерти прямо под носом у всех. — Да, — кивнул Гарри. — Весь год был как на пороховой бочке. Я сжала кулаки. Мне вспомнились письма Сириуса — тёплые, ободряющие. Он писал, что дементоры ищут его след, но сюда им не добраться. А здесь, в Хогвартсе, был свой демон. За маской Грюма. — Значит, мы весь год учились у пожирателя смерти, — сказал Рон, нарушая тишину. — Это… даже для нас круто. — Не круто, — отрезала Гермиона. — Это ужасно. — Я не в том смысле, — Рон почесал затылок. — Просто… мы выжили. И даже кое-чему научились. — Например, Империусу, — усмехнулся Джордж. — Я до сих пор вспоминаю, как ты, Рон, пытался заставить паука танцевать вальс. — Это был не я, это Крауч через Грюма. — Но паук танцевал. — Заткнись. Мы засмеялись — негромко, с оттенком горечи. Потому что иногда смех — единственное, что спасает от осознания того, как близко была тьма. — А что теперь будет с Грюмом? — спросила Джинни. — Он восстанавливается, — сказал Гарри. — Дамблдор сказал, что он вернётся к преподаванию, когда поправится. Но пока… пока его заменят. — Кем? — спросила я. — Не знаю, — ответил Гарри. — Но вряд ли кто-то хуже Крауча. — Или лучше, — заметил Фред. — Снейп давно мечтал занять это место. — Снейп? — ужаснулся Рон. — Это был бы конец. — Не конец, а новый уровень ада, — поправил Джордж. Мы снова засмеялись, но смех вышел нервным. Слишком много откровений за один вечер. Слишком много правды, которую мы не знали, но которая была рядом. — Ладно, — сказал Фред, вставая. — Хватит страшилок. Экзамены кончились, лето впереди. Предлагаю отметить. — Чем? — спросил Рон. — Тем, что осталось от наших сладостей, — Джордж вытащил из кармана мятую коробку с «Берти-Боттс». — Только без вкуса рвоты, — сказала я. — Не обещаю, — хором ответили близнецы. Я взяла конфету — красную, блестящую. Отправила в рот. Клубника. Настоящая, сладкая, без подвоха. Мы сидели у камина, жевали сладости и говорили о лете — о Норе, о квиддиче, о том, как Молли будет кормить нас пирогами. А тьма оставалась за окнами, в ночи, где рыскали дементоры и ждали своего часа те, кто служил Тёмному Лорду. Но сейчас, в этом кругу света и тепла, я чувствовала себя в безопасности. — Эстра, — сказал Гарри, когда близнецы начали спорить о том, кто первый начнёт упаковывать вещи. — Ты как? — Нормально, — ответила я. — Просто… всё это. Грюм. Крауч. Пожиратели. Страшно представить, что будет дальше. — Будет то, что будет, — сказал он. — Главное мы вместе. Я кивнула. И подумала: да, вместе. Это слово грело сильнее, чем любой камин. Даже когда вокруг тьма. Свечи в гостиной уже догорали, и свет камина стал главным — тёплым, живым, танцующим на стенах, на лицах, на золотых и алых гербах факультета. Я сидела на ковре перед камином, поджав колени к груди и обхватив их руками. Голова лежала на коленях, а глаза смотрели на огонь — языки пламени лизали поленья, угли потрескивали, и время от времени вверх взлетали золотистые искры. Джинни сидела рядом, тоже на ковре, привалившись к креслу, в котором расположилась Гермиона. Рон и Гарри устроились на диване, а близнецы оккупировали два кресла у самого огня. Мы говорили обо всём — о прошедших экзаменах, о странном годе, о том, как быстро пролетело время. Говорили легко, без напряжения, потому что экзамены кончились и можно было наконец выдохнуть. — Ты нам пиши, — сказала Гермиона, глядя на меня. — И ты, Гарри. И вы, — она обвела взглядом близнецов. — Я хочу знать, как вы там, чем занимаетесь. Может, даже встретимся где-нибудь. — Писать? — Рон скривился, как будто съел лимон. — Ты же знаешь, я не люблю писать. У меня от пера рука болит. — У тебя от всего рука болит, — усмехнулась Джинни. — Кроме метлы, — добавил Джордж. — И кроме пирога, — хором закончили близнецы. Рон обиженно надул губы, но в глазах его плясали смешинки. — А я буду писать, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала такая саркастичная серьёзность, что мы все замерли. — Каждую неделю. По три страницы. С отчётом о прочитанных книгах и съеденных пирогах. Гермиона посмотрела на него с подозрением, а потом фыркнула. — Ты издеваешься? — Я? Никогда, — Гарри изобразил невинность, но уголки его губ дрожали. — Он издевается, — сказал Рон. — Я его знаю. — Ты ничего не знаешь, — парировал Гарри, и они начали спорить с таким видом, будто им снова по одиннадцать лет. Я слушала их, и на губах сама собой появлялась улыбка. Но внутри, где-то глубоко, ворочалась тревога. Лето. Что меня ждёт летом? Где я проведу эти месяцы, пока Хогвартс будет пустовать? Сириус писал, что у него есть убежище. Но он в бегах. Дементоры ищут его. Я не могу жить с ним открыто — это опасно для нас обоих. Нора? Молли приглашала, писала, что я всегда желанный гость. Но там — вся семья Уизли, и Орден, который собирается у них. Взрослые, разговоры о Тёмном Лорде, секретные совещания за закрытыми дверями. И ребята — Гарри, Рон, Гермиона, Джинни, близнецы. Все там. Все вместе. А я? Я где? Я посмотрела на огонь. Пламя успокаивало, гипнотизировало. Я вспомнила, как в детстве в приюте мы иногда сидели у старой печки — не такой красивой, не такой тёплой, но она давала немного света в серые дни. Тогда я мечтала о доме. О семье. О том, чтобы сидеть вот так — с кем-то, у кого бьётся сердце, у кого можно спросить совета, у кого можно просто помолчать. И теперь это было. Я сидела здесь, в Гриффиндорской башне, среди тех, кто стал мне ближе, чем кровные родственники. Но лето разбрасывало нас. И я не знала, куда полечу — как та искра, что оторвалась от уголька и погасла в воздухе. — Ты чего задумалась? — спросила Джинни, коснувшись моего плеча. — Так, — я пожала плечами. — Думаю, где я буду летом. — В Норе, конечно, — сказал Рон, как будто это было очевидно. — А если Сириус захочет, чтобы я была с ним? — спросила я. — Сириус умный, — заметил Гарри. — Он поймёт, что в Норе тебе будет лучше. Веселее. И безопаснее. — И кормят лучше, — добавил Джордж. — Намного лучше, — подтвердил Фред. Я улыбнулась, но внутри всё ещё сомневалась. Сириус — моя семья по крови. Он искал меня пятнадцать лет. Я не хотела его подводить. Но и расставаться с ребятами на всё лето — это было выше моих сил. — Ты не одна, — сказала Гермиона, будто прочитав мои мысли. — Где бы ты ни была, мы будем на связи. Совы летают быстро. А если что — можно и сову не ждать. — Аппарация? — спросила я. — Нет, но есть другие способы, — загадочно сказала она. — Например, ноги, — вставил Рон. — И метла, — добавил Гарри. — И отчаянное желание увидеть твою кислую мину по утрам, — хором закончили близнецы. Я засмеялась. И от этого смеха тревога немного отпустила. Я поджала колени ещё ближе к груди, уткнулась подбородком в колени и посмотрела на огонь. — Знаете, — сказала я тихо, — я никогда не думала, что буду скучать по кому-то. В приюте не по кому было скучать. А теперь… я уже скучаю. Хотя мы ещё не расстались. — Это называется дружба, — сказал Гарри. — Я тоже скучаю. Даже по Рону. — Обидно, — буркнул Рон, но в его голосе не было обиды. — И по близнецам, — добавил Гарри. — Хотя они меня бесят. — Бесить — это наша работа, — сказал Фред. — Мы профессионалы, — добавил Джордж. Камин потрескивал. Где-то наверху, в спальнях, слышались голоса — другие ученики тоже готовились к отъезду. А мы сидели внизу, в гостиной, и не хотели расходиться. Потому что знали: завтра или послезавтра — и всё. Разъедемся по домам. По разным домам. — Эстра, — сказала Джинни, кладя голову мне на плечо. — Ты будешь в Норе. Я чувствую. — Откуда ты знаешь? — Мама написала Сириусу. Она хочет, чтобы ты была с нами. А Сириус… он согласится. Он же не хочет, чтобы ты была одна. Я молчала. Внутри теплело — не от камина, от слов. Может быть, она права. Может быть, я действительно буду в Норе. С ними. С рыжей семьёй, которая стала моей. С Орденом, который сражается с Тьмой. С Гарри, Роном, Гермионой, близнецами, Джинни. — Надеюсь, — сказала я. — Не надейся, — сказал Фред. — Знай. — Или мы украдём тебя, — добавил Джордж. — У Сириуса нет шансов. — У него есть палочка, — заметила Гермиона. — А у нас опыт, — парировал Фред. — И две палочки, — добавил Джордж. — И обаяние, — хором закончили они. Мы засмеялись. Камин горел, искры взлетали вверх и гасли под потолком. Я смотрела на них и думала: вот оно. Счастье. Не громкое, не показное. Просто сидеть с теми, кто тебе дорог, в свете огня, и знать, что завтра — новый день. И что бы ни случилось, вы будете вместе. Пусть не физически. Пусть на расстоянии. Но вместе. — Ладно, — сказал Гарри, вставая. — Завтра рано вставать. Надо собираться. — И спать, — добавила Гермиона. — Мы и так засиделись. — Ещё пять минут, — попросила я. — Десять, — сказала Джинни. — Пятнадцать, — хором сказали близнецы. Гермиона вздохнула, но села обратно. Гарри усмехнулся и тоже опустился на диван. Мы остались — в круге света, в тепле камина, в тишине, которую нарушали только потрескивание углей и редкие слова. Я сидела, поджав колени, и смотрела на огонь. Вспоминала приют, холодные ночи, запах казённого супа. И сравнивала с этим — с теплом, с уютом, с голосами, которые стали родными. — Спасибо, — сказала я тихо, так, что никто не услышал. Но, может быть, камин услышал. Или звёзды за окном. Или те, кто когда-то потерял, но нашёл. Лето будет. Мы встретимся. И всё будет хорошо.