В тот день, когда зажглась звезда

Молли вытерла руки о передник, вздохнула — тем особенным вздохом, каким вздыхают матери, когда собираются наводить порядок в доме, полном детей. И повернулась ко мне: — Пойдём, милая. Познакомлю тебя со всеми поближе. Они там, наверное, уже балаган устроили. Она взяла меня за руку — тёплую, шершавую от постоянной работы по дому — и повела за собой. Мы вышли из кухни, прошли через прихожую и поднялись по лестнице на второй этаж. Но не туда, где была моя комната — дальше, в конец коридора, где солнечный свет падал из высокого окна на потёртый ковёр. — Здесь у нас общая гостиная для ребят, — пояснила Молли, останавливаясь перед дверью из светлого дерева. — Раньше это была библиотека, но Артур переделал, когда дети подросли. Слишком много шума для книг. Она толкнула дверь, и я шагнула внутрь. Комната оказалась просторной, с высоким потолком и двумя большими окнами, выходящими на сад. Стены были выкрашены в тёплый кремовый цвет, а пол устилал толстый ковёр с восточным узором — выцветшим, но всё ещё красивым. В углу стоял старый диван, обитый бордовым вельветом, и несколько кресел, таких же потёртых, но уютных. А в центре комнаты, прямо на ковре, сидели они все. Круг. Настоящий живой круг из тел, подушек и разбросанных карт. Гермиона — та самая русоголовая девушка, что утром испугалась у моей двери, — сидела, скрестив ноги, и внимательно смотрела на свою руку. Джинни, рыжая, развалилась на животе, подперев голову ладонями. Рон сидел, прислонившись спиной к дивану, а Гарри — напротив него, поджав колени к груди. Близнецы устроились по бокам, словно два рыжих стража, и в их руках мелькали карты. — …три сикля, что у Гермионы все семёрки, — говорил Фред, подмигивая Джорджу. — Принимаю, — отвечал Джордж. — У неё всегда семёрки. Это скучно. — Это не скучно, это тактика, — невозмутимо возразила Гермиона, не поднимая головы. — Это удача, — хмыкнул Рон. — Или ты жульничаешь. — Я не жульничаю, я просто быстрее считаю, чем вы. — О, слышите? — Фред прижал руку к сердцу. — Она нас ещё и глупыми назвала. Не вслух, но мы поняли. Все засмеялись. Джинни закашлялась, потому что смеялась с полным ртом воздуха, и Рон хлопнул её по спине. Молли кашлянула — негромко, но все мгновенно подняли головы. — Мам, мы не играем на деньги! — выпалил Рон, пряча что-то за спину. — Мы просто так, ради интереса, — добавил Гарри, но уши у него покраснели. — Сиклями не кидаемся, — серьёзно сказал Фред. — Вообще, — подхватил Джордж, — это монеты не наши. Мы их нашли. Молли сложила руки на груди. Её лицо было строгим, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — Азартные игры грех, — сказала она. — Особенно в моём доме. И особенно, когда у нас гостья. Она кивнула на меня, и все взгляды — шесть пар глаз — обратились ко мне. Я невольно сделала шаг назад, но Молли мягко подтолкнула меня вперёд. — Это Эстра, — сказала она. — Вы уже видели её утром. Теперь познакомьтесь по-настоящему. Без глупостей. И без карточных долгов. — Мы не делаем долгов, — обиженно сказал Фред. — Мы их сразу отдаём. — Фред, — строго сказала Молли. — Джордж вообще-то, — поправил он. — Оба, — вздохнула Молли и вышла, прикрыв дверь. Тишина повисла на секунду. Потом Джинни подвинулась, освобождая место на ковре. — Садись, — сказала она, похлопав по пушистому ворсу. — Не стесняйся. Мы не кусаемся. Ну, кроме Рона, когда не выспится. — Я не кусаюсь, — буркнул Рон. — А кто вчера цапнул Фреда за руку? — Это был не я. Это была Короста. — Короста уже год как не кусается, он старый. — Тем более. Я села. Медленно, осторожно, подобрав под себя ноги. Ковёр оказался мягким, и ворс щекотал босые ступни. Кольцо на пальце блеснуло в солнечном луче, и Гермиона, кажется, заметила его — её взгляд задержался на секунду, но она ничего не сказала. — Так ты из приюта? — спросил Рон, и тут же получил локтем от Джинни. — Ай! За что? Я вежливо. — Ты бестактно, — отрезала Джинни. — Не лезь с расспросами. — Ничего, — сказала я. — Вопросы не страшны. Я из приюта. Да. Гарри посмотрел на меня с пониманием — тем особенным взглядом, который я уже заметила раньше. Он знал. Он тоже рос не в семье. Я прочитала это в его глазах. — И как оно? — спросил он тихо. — Жить там? — Холодно, — сказала я. — И голодно. Но я выжила. Близнецы переглянулись. Фред — или Джордж — достал откуда-то шоколадную конфету и протянул мне. — У нас с едой лучше, — сказал он. — Держи. Это «Кислые ключики». Во рту взрываются. Но вкусно. — Не взрываются, — поправил Джордж. — Шипят. Как газировка. — А я говорю — взрываются. — Спорим? — На пять сиклей? — А у нас нет сиклей, мамка забрала. — Жаль. Я взяла конфету. Она была в ярко-зелёной обёртке, и внутри что-то шевелилось. Я сунула её в карман штанов — потом. — А ты во что играешь? — спросила Джинни, кивая на разбросанные карты. — В «Взрывную дуэль» умеешь? Я покачала головой. — В приюте мы играли в другие игры. Самодельные. Но карты — любила. Меня научил один мальчик. Старший. — Научила? — Рон приподнял бровь. — И хорошо? Я пожала плечами. Потом протянула руку к колоде, лежавшей в центре круга. Взяла несколько карт. Пальцы — худые, но быстрые — сами знали, что делать. Я перетасовала их веером, потом сложила, потом разложила на ковре рубашкой вверх. — Загадайте карту, — сказала я. — Любую. Гермиона заинтересованно наклонилась. Джинни прикусила губу. Близнецы переглянулись. — Да ладно, — хмыкнул Фред. — Фокусы? — Не фокусы, — сказала я. — Просто память и скорость. Рон загадал — я не видела какую карту, только мелькнуло его лицо, сосредоточенное. Я перевернула одну карту. Не та. Вторую — снова не та. Третью — и Рон ахнул. — Откуда? — Я следила за твоим взглядом, — сказала я. — Ты моргнул, когда я прошлась мимо нужной. И зрачок расширился. — Ты это заметила? — изумился Гарри. — В приюте приходилось замечать, — ответила я. — Иногда это спасало от тумаков. Тишина. Потом близнецы зааплодировали — беззвучно, одними ладонями, но очень выразительно. — Берём в команду, — сказал Джордж. — На квиддич? — спросил Фред. — В покер. — У нас нет покера. — Научим. Я улыбнулась — впервые за этот разговор по-настоящему. И когда протянула руку, чтобы собрать карты, мой локоть задел краешек колоды. Одна карта — десятка червей — взлетела в воздух, подброшенная неловким движением. Она крутанулась, планируя упасть на ковёр где-то у дивана. Я даже не подумала. Просто — протянула руку. Карта замерла. В трёх дюймах от ковра. Висела в воздухе, покачиваясь, как лист на ветру. Я смотрела на неё, и внутри, под рёбрами, разливалось знакомое тепло — то самое, что поднимало цветы над асфальтом. — Ох, — выдохнула Джинни. — Твою ж… — начал Рон, но Гермиона зажала ему рот рукой. Карта медленно опустилась на ковёр — уже по моей воле, когда я убрала руку. Тишина. Потом все заговорили одновременно. — Как ты это сделала? — выпалила Гермиона, подавшись вперёд. — Без палочки? Совсем без палочки? — Это не трансгрессия, — сказал Гарри, глядя на меня с изумлением. — Это левитация. Но без палочки. — Я так не умею, — признался Рон. — Даже с палочкой иногда… — Потому что ты неуклюжий, — заметил Фред. — А она волшебница, — добавил Джордж. Я смотрела на свои руки. Пальцы чуть дрожали — от напряжения или от волнения, не знаю. — Я не знаю, как это объяснить, — сказала я. — Просто… чувствую. И делаю. В приюте я так цветы поднимала. И пылинки. Больше ничего. — Цветы? — переспросила Джинни. — Какие цветы? — Одуванчики. Ромашки. Те, что росли за забором. Я срывала их тайком и заставляла летать. Это было… красиво. — Это больше чем красиво, — серьёзно сказала Гермиона. — Это невероятно. Я читала про беспалочковую магию. Это очень редкий дар. Им обладают только очень сильные волшебники. — Или очень упрямые, — добавил Гарри. Он улыбнулся, и я поняла, что он говорит не о магии, а о выживании. Я не знала, что ответить. Просто сидела и смотрела на них — на эти лица, которые не отворачивались, не насмехались, не боялись. Которые удивлялись — но по-доброму, как удивляются таланту, а не чуду. — Ладно, — сказал Фред, хлопнув в ладоши. — Магию оставим на потом. А сейчас давайте играть по-настоящему. — Во «Взрывную дуэль»? — спросил Рон. — В «Семь сиклей», — сказал Джордж. — С её навыками будет весело. — У неё даже сиклей нет, — заметил Гарри. — Будем в долг, — отмахнулся Фред. — Она отыграет. Я в неё верю. И мы начали играть. Я быстро втянулась. Правила оказались простыми — надо было собирать пары и вовремя кричать «взрыв», когда на столе появлялась специальная карта. Близнецы мухлевали напропалую, но я замечала их уловки — краем глаза, по движению пальцев, по тому, как они прятали лишние карты в рукавах. — Ты жульничаешь! — крикнул Рон, когда Фред вытащил из рукава даму пик. — Я? Никогда! — Фред сделал невинные глаза. — Ты выиграл три партии подряд, это невозможно. — Это мастерство, братишка. Учись. — Я у тебя научусь, как же. — Тише, — сказала Джинни, кидая карту в центр. — Взрыв! Все замерли. Джинни собрала выигрыш — несколько конфет, которые близнецы выложили вместо сиклей. Она улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ. Потом Гарри рассказал про свою тётю, которая однажды надулась как воздушный шар, и я засмеялась громко, не сдерживаясь. Потом Рон показал, как он пытался колдовать в детстве и превратил свою игрушечную метлу в букет крапивы. Потом близнецы начали спорить, кто из них умнее, и в этом споре не было злости — только вечное, привычное соревнование двух половин одного целого. А потом я сама рассказала про миссис Торн, которая кричала так громко, что в столовой звенели стаканы. И про повариху, которая солила компот вместо сахара. И про то, как мы, младшие, прятали хлеб под подушками, чтобы съесть ночью. Никто не жалел меня. Никто не ахал и не хватал за руки. Просто слушали — и иногда смеялись, когда я сама смеялась. И это было странно, непривычно, но хорошо. — А ты, — сказал Джордж, кивнув на меня, — ты похожа на нашу. По духу. — Да, — согласился Фред. — Мы тебя усыновляем. — Меня уже Сириус удочерил, — ответила я. — Мы в доле, — хором сказали близнецы. — Мы будем сводными братьями. Сводными и беспокойными. — Вы просто беспокойные, — заметил Рон. — А ты ревнуешь. — Ничего я не ревную. — Ревнуешь, — сказала Джинни, не глядя на брата. — Отстаньте. Я смотрела на них — рыжих, русых, черноволосых — и чувствовала, как внутри, там, где раньше была только злость и пустота, разрастается что-то тёплое. Что-то похожее на солнечный свет, который падал из окна на наши лица. Мы играли, шутили, спорили — и я забыла, что ещё утром боялась открыть дверь. Забыла, что я — чужая, приютская, никому не нужная. Здесь, в этом кругу на потёртом ковре, среди карт и конфет, я была просто Эстрой. Девочкой, которая умеет колдовать без палочки. Которая шутит над Фредом, когда он промахивается картой. Которая подначивает Джорджа, когда он врёт про свои выигрыши. Которая смеётся над Гарри, когда он путает масти. — У тебя злой язык, — сказал Рон, когда я поддела его за неудачный ход. — Это не злой язык, — ответила я. — В приюте если не умеешь огрызаться сожрут. — Тебя не сожрали, — заметил Гарри. — Я огрызалась. — Мы заметили, — хмыкнула Гермиона. — И это прекрасно. К вечеру — или уже к середине дня, я потеряла счёт времени — Молли позвала обедать. Мы встали с ковра, собирая карты в колоду. Близнецы помогали, но больше мешали. Джинни подала мне руку, помогая подняться — мои ноги затекли. — Ты классная, — сказала она просто. — Я рада, что ты здесь. — Я тоже, — ответила я. И поняла, что не вру. Они пошли вперёд — толкаясь, споря о том, кто выиграл последнюю партию, кто кому должен сикль, а кто — конфету. А я задержалась на секунду, оглядывая комнату. Ковёр, диван, окна, солнечные зайчики на стенах. И подумала: может быть, дом — это не стены и не кровать. Может быть, дом — это круг. И люди в нём. Я улыбнулась — самой себе — и пошла за ними. К вечеру — я не заметила, как пролетели часы — мы стали почти родными. Смех уже не взрывался внезапно, он струился ровно, как вода в ручье, переливался от одного к другому, находил новые поводы. У нас появились общие шутки — те, что рождаются только когда люди проводят вместе полдня, дразнят друг друга, подлавливают на неловкостях и тут же забывают обиды. Например, Фред (или Джордж) всё утро повторял, что я «жульничаю честно», и это стало мемом. Каждый раз, когда кто-то выигрывал, все хором кричали: «Жульничает честно!». Даже Гермиона, которая сначала морщилась, под конец сама это произнесла, вытянув выигрышную карту. Или шутка про Рона и паука — оказывается, он вчера закричал так громко, что разбудил Коросту, и старый крыс начал бегать по комнате, пугая всех остальных. Теперь стоило кому-то сказать «паук», как Рон подпрыгивал и оглядывался, а мы заливались смехом. Я смеялась вместе с ними. По-настоящему, до слёз, до боли в животе. В приюте смех был редким — чаще злой, насмешливый, направленный на кого-то. Здесь он был общим, тёплым, как плед, которым укрывают в холодную ночь. Молли заглядывала к нам несколько раз. Сначала — с подносом печенья, потом — с кувшином тыквенного сока, потом — просто посмотреть, не разнесли ли мы комнату. Каждый раз она качала головой и улыбалась: — Ну вы даёте. За полдня, как будто век знакомы. — Это потому, что мы команда, — серьёзно сказал Фред. — Команда «Беспокойные», — добавил Джордж. — И их рыжая тень, — кивнул на себя Рон. — Ты не тень, ты пятно, — парировала Джинни. Молли только вздохнула и ушла, но я заметила, как блестят её глаза. А потом случилось то, чего я не ожидала. Мы сидели на ковре, обсуждая, кто кого обыграл в последней партии, и Джинни — тихая, застенчивая Джинни, которая всё утро говорила мало и больше слушала — вдруг наклонилась и начала щекотать первого попавшегося. Им оказался Рон. — Что ты… Ай! Джинни! Прекрати! — Рон забился, пытаясь отбиться, но сестра была проворнее. Её пальцы мелькали над его рёбрами, и Рон хохотал, извиваясь ужом. — Это тебе за вчерашний паук! — приговаривала Джинни, и её веснушки сияли от удовольствия. Потом она переключилась на меня. Я не успела увернуться — её руки добрались до моих боков, и я засмеялась, от неожиданности, от щекотки, от того, что это было так по-домашнему, по-сестрински. — А теперь — все вместе! — скомандовал Фред. И они накинулись. Гермиона — обычно спокойная, с цепким, изучающим взглядом — вдруг улыбнулась озорно и повалила меня на пол. Я упала на спину, и ковёр мягко принял меня, а Гермиона нависла сверху, её пальцы уже щекотали мои рёбра. — Сдавайся! — кричала она. — Не… не сдамся! — выдохнула я сквозь смех. Но её пальцы нашли особенно чувствительное место, и я забилась, как рыба на песке. А потом Гермиона вдруг замерла. Её лицо стало серьёзным. Она убрала руки и села рядом, глядя на меня с беспокойством. — Эстра… — сказала она тихо. — Твои рёбра. Я их чувствую. Сквозь футболку. Я замерла. Смех утих, и в комнате стало тихо. Все смотрели на меня. — Ну я сомневаюсь, что куском хлеба и водой можно вес набрать— сказала я просто. Гермиона посмотрела на меня долгим взглядом, потом обняла — неловко, но крепко. Джинни придвинулась с другой стороны, положила голову мне на плечо. Близнецы переглянулись и хором сказали: — Теперь будешь есть с нами. Три раза в день. Плюс перекусы. — Плюс десерт, — добавил Рон. — Плюс то, что Молли сунет в карман, когда никто не видит, — заключил Гарри. Я снова засмеялась, и слёзы — уже не горькие, а какие-то светлые — навернулись на глаза. — Договорились, — сказала я. Мы сидели на ковре, обнявшись, как котята в одной корзине. Солнце за окном садилось, и комната наполнилась оранжевым светом. Где-то внизу гремела посудой Молли, и пахло ужином. И вдруг меня осенило. — Слушайте, — сказала я, отстраняясь. — А почему вы не в школе? Сейчас апрель. В Хогвартсе же ещё учатся. Я узнала про учёбу из обрывков разговора Люпина и Тонкс в машине — они упоминали расписание, профессоров, экзамены. И сейчас, только сейчас, до меня дошло: эти ребята должны быть за партами, а не сидеть на ковре в чужом доме. Тишина стала другой. Не той, что минуту назад — весёлой и беззаботной. А тяжёлой, как свинцовое одеяло. Рон первым нарушил молчание. — Трудное время сейчас, — сказал он, и его голос потерял привычную лёгкость. — После того, что случилось на Турнире месяц назад… все волшебники боятся. — Месяц назад? — переспросила я. — Турнир был месяц назад? Гарри, который сидел, поджав колени к груди, вдруг напрягся. Его лицо стало бледнее, и шрам на лбу — тонкая белая линия — будто проступил ярче. Он кивнул. — Турнир Трёх Волшебников, — сказал он тихо. — В четвёртом курсе. Меня втянули против моей воли. Кто-то выставил моё имя за меня. А на третьем задании, когда мы с Седриком — с другим участником — взялись за кубок… Он сглотнул. Я видела, как его пальцы сжались в кулак. — Кубок оказался порталом. Он перенёс нас на кладбище. Там был… он. — Волан-де-Морт, — прошептал Рон. Имя прозвучало как треск сухой ветки. Я вздрогнула. В приюте это имя произносили только шёпотом, да и то редко. Слишком страшно. Слишком темно. — Он вернулся, — продолжил Гарри. Его голос дрожал, но он держался. — Использовал мою кровь, чтобы возродиться. Я видел его. Он убил Седрика. Прямо на моих глазах. А потом… я еле унёс ноги. Он замолчал. В комнате было слышно только дыхание — несколько человек, затаившихся на ковре. — С тех пор, — добавила Гермиона, и её голос был тихим, но твёрдым, — все волшебники в страхе. Министерство пытается скрыть правду, называет Гарри лжецом. Но те, кто знает… они боятся. Боятся, что Тёмный Лорд вернулся. Потому что это правда. — И поэтому вы не в Хогвартсе? — спросила я. — Дамблдор сказал, что сейчас безопаснее быть здесь, — ответил Рон. — В Норе. Хотя… — он оглянулся на дверь, — тут тоже неспокойно. Я смотрела на них. На Гарри, который месяц назад смотрел в глаза смерти. На Гермиону, которая верила ему, когда весь мир называл лжецом. На Рона, который остался, хотя мог уйти. На близнецов и Джинни — они смеялись, но за их смехом пряталась боль. — Я не знала, — сказала я. — Простите. — Не извиняйся, — Гарри покачал головой. — Ты не виновата. В этот момент дверь открылась, и на пороге появилась Молли. Она посмотрела на наши лица — притихшие, серьёзные — и вздохнула. — Хватит, — сказала она. — Никаких чёрных аур в моём доме. Ужин готов. Идите мыть руки. Она сказала это твёрдо, но в её голосе была любовь. Такая, которая не даёт утонуть в отчаянии. Мы вышли в коридор. Внизу уже звенели тарелки, и пахло жареным мясом и травами. Я шла среди них — рыжих, черноволосых, русых — и чувствовала, как на душе становится спокойно. Не потому, что всё было хорошо. А потому, что я была не одна. — А что это за дом? — спросила я, оглядываясь на стены из тёплого камня, на старые фотографии, которые висели в рамках, и на людей в этих рамках — они двигались, махали руками, и некоторые были удивительно похожи на Молли и Артура. — Я знаю, что вы все Уизли, но… где мы? — Это Нора, — сказала Джинни, и в её голосе прозвучала гордость. — Наш дом. Ну, родителей. Мы здесь выросли. — Красиво, — ответила я. И это была правда — не приютская казёнщина, не чужие стены, а настоящий дом, где каждый уголок дышал жизнью. — А после Норы мы переедем к Сириусу, — добавил Рон, спускаясь по лестнице впереди меня. — Там теперь база. — К Сириусу? — переспросила я. — В его дом? — Ага, — кивнул Фред, обгоняя Рона и чуть не толкнув его. — Место, скажу я тебе, с характером. — С характером? — я насторожилась. — О да, — подхватил Джордж. — Там живёт домовый эльф. — Домовый эльф? — я знала это слово из приютских разговоров — маленькие существа, которые прислуживают волшебным семьям. Но никогда не видела. — Психованный, — серьёзно сказал Фред. — То есть, конечно, их всех психическими не назовёшь, но этот… этот особенный. — Он орет, — добавил Джордж, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Не просто говорит громко — орёт. Так, что стены дрожат. — И проклинает всех, — Фред поднял палец. — Особенно нас. Он нас ненавидит. — Он всех ненавидит, — поправил Джордж. — Но нас — особенно. — За что? — спросила я, невольно улыбаясь. — За то, что мы дышим, — хором ответили близнецы. Гарри, который шёл позади, усмехнулся. — Они преувеличивают, — сказал он. — Немного. Кикимер — это… тяжело. Но привыкнуть можно. — Кикимер? — переспросила я. — Имя эльфа, — пояснил Рон. — Старый, ворчливый, с приветом из прошлого. Но Сириус с ним справляется. — Справляется — это громко сказано, — хмыкнул Фред. — Они друг друга не переваривают. — Зато весело, — заключил Джордж. — Как в цирке, только без животных. Я рассмеялась. Психованный эльф, который орёт и проклинает всех. Звучало почти забавно. И почему-то совсем не страшно. — Ладно, — сказала Джинни, потянув меня за руку. — Хватит пугать нашу гостью. Пойдём ужинать, а то мама рассердится. — мама всегда сердится, когда мы не едим, не напоминай лучше ,— заметил Фред. Мы спустились на первый этаж, и тёплый свет кухни обнял нас, как старая, добрая знакомая. Смех, звон тарелок, запах свежего хлеба — всё это слилось в одно большое, уютное чувство, которое я не умела называть. Но знала, что оно мне нравится. — Эстра, ты идёшь? — окликнула меня Джинни. — Иду, — ответила я. И улыбнулась. Ужин в Норе — это не просто еда. Это ритуал, спектакль, семейный совет и балаган одновременно. Ведь Нора — это и есть дом Уизли, тёплый, немного кривой, зато полный жизни. Длинный стол в кухне был накрыт так, что едва хватало места для всех. Молли порхала между плитой и столом, подставляя то одно блюдо, то другое: огромную миску с картофельным пюре, гору жареных сосисок, тушёные овощи, свежий хлеб, масло, несколько видов варенья. В центре возвышался графин с тыквенным соком, а у края — кувшин с водой, в которой плавали дольки лимона. Я села за стол — и тут же оказалась зажатой с двух сторон рыжими локтями. Близнецы, как два стражника, заняли места справа и слева от меня. Фред — слева, Джордж — справа. Или наоборот? Я так и не научилась их различать, но это было неважно. — Мы будем тебя охранять, — серьёзно сказал тот, что слева. — От особо опасных картофелин, — добавил тот, что справа. — И от Рона, который ест с открытым ртом. — я всё слышу, — буркнул Рон, сидевший напротив. Джинни и Гермиона расположились чуть дальше, но так, чтобы участвовать в разговоре. Гарри сел рядом с Роном, а взрослые — Артур, Кингсли, Ремус и Сириус — заняли дальний конец стола. — Дети, — Молли наконец села, вытирая руки о передник. — Как у вас сегодня с учебой? Занимались? — Мам, они же в гостях, — простонал Рон, накладывая себе пюре. — В гостях или не в гостях, а экзамены никто не отменял, — строго сказала Молли. — Вы через месяц вернётесь в Хогвартс, а там — ЖАБА и у вас через год СОВ. Я не хочу, чтобы ты, Рональд, опять получил тройку по трансфигурации. — Тройка это не так плохо, — пробормотал Рон, пряча лицо в кружке. — Для тебя плохо. Ты можешь лучше. — А ты, Гарри, — Молли перевела взгляд на него, и её голос стал мягче, но не менее твёрдым. — Ты тоже старайся. Я знаю, как тебе тяжело сейчас, но учёба это то, что у тебя никто не отнимет. И без плохих отметок в будущем, ладно? Гарри кивнул. Его лицо было бледным, и он не поднимал глаз от тарелки. — Спасибо, Молли, — тихо сказал он. — А вы, — она повернулась к близнецам, и её голос приобрёл опасные нотки, — вы. Я знаю, что вы не бросили свои эксперименты. Но в этом доме никаких вредилок. Никаких взрывов. Никаких летающих пирожков. Фред (или Джордж) справа от меня возмущённо фыркнул. — Мам, мы уже взрослые, — сказал он. — Взрослые — это те, кто отвечает за свои поступки. А вы пока отвечаете только за то, что у меня на кухне перестал работать таймер. — Это был не таймер, это был будильник, — поправил второй близнец. — Неважно. Вредилки потом. Когда мы переедем к Сириусу. Там хоть стены каменные, не жалко. Близнецы переглянулись через меня — их взгляды встретились у меня над головой — и синхронно вздохнули. — Есть, мэм, — сказал левый. — Слушаемся, мэм, — добавил правый. Молли недоверчиво покачала головой, но улыбнулась. Наступила пауза, наполненная звоном вилок и тихими разговорами. Я ела медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Картофельное пюре таяло на языке, сосиски были сочными, а хлеб — мягким, с хрустящей корочкой. В приюте я забыла вкус настоящей еды. Здесь он возвращался ко мне вместе с каждым укусом. — Эстра, — голос Сириуса заставил меня поднять голову. Он отодвинул тарелку и смотрел на меня серьёзно, но тепло. — Мы с Ремусом хотели кое-что обсудить. С тобой и с ребятами. Я замерла, отложив вилку. Близнецы слева и справа тоже затихли. Внутри шевельнулся страх — старый, приютский, который ждал подвоха. — Ты волшебница, — продолжил Сириус. — И очень сильная, судя по тому, что мы видели. Но тебе не хватает знаний. Системных, школьных. Ты не училась в Хогвартсе, не сдавала экзамены. Я кивнула, не понимая, к чему он ведёт. — Мы хотим, чтобы ребята помогли тебе подтянуться, — сказал Ремус. Его голос был мягким, как шерсть старого пса. — Основные предметы: трансфигурация, чары, защита от тёмных искусств, зельеварение, травология, история магии. У них у всех — уровень пятого курса. Они смогут объяснить тебе базу. — А потом, — Сириус сделал паузу, — мы свяжемся с директором Хогвартса. Альбусом Дамблдором. Поговорим о твоём зачислении. — Зачислении? — переспросила я. Голос прозвучал тонко, как у ребёнка. — В Хогвартс? — Да, — кивнул Сириус. — Ты не можешь оставаться без образования. И ты заслуживаешь того, чтобы учиться среди своих. — Но я… — я замолчала. Слова застряли в горле. — Я же ничего не знаю. Я даже палочки не держала. — Научишься, — сказала Гермиона, и в её голосе зазвучали твёрдые нотки. — Я помогу. У нас есть учебники, есть время. Ты умная, я это заметила. Справишься. — И я, — добавил Рон. — Ну, может, не по зельям. Я в них не очень. Но по остальному — да. — Мы тоже, — хором сказали близнецы. Один из них — тот, что слева — похлопал меня по плечу. — Научим тебя самым нужным вещам. Например, как превратить учительский стул в козу. — Фред! — шикнула Молли. — Джордж вообще-то, — поправил он.—Скажи мне честно, женщина, как ты можешь называть себя нашей матерью? Разве ты не видишь, что я — Джордж? — Оба, — вздохнула Молли. Я смотрела на них — на эти лица, которые уже стали почти родными. И не верила. Ещё вчера утром я просыпалась в приюте, на продавленной кровати, под дырявым одеялом. Ела жидкий суп и думала, что это — вся моя жизнь. А сегодня — ужинаю за большим столом, меня называют «сильной волшебницей», и говорят о Хогвартсе. Хогвартс. Школа магии и волшебства. Место, о котором я читала в украденных книгах, о котором мечтала по ночам, когда засыпала под скрип пружин. — Я… я не знаю, что сказать, — прошептала я. — Ничего не говори, — улыбнулся Сириус. — Просто ешь. А завтра начнём. Я кивнула. Взяла вилку. Но аппетит куда-то пропал. Не потому, что я расстроилась. А потому, что внутри всё кипело — страх, радость, неверие, надежда. Слишком много. Слишком быстро. Я посмотрела на Гарри. Он сидел напротив, ковыряя вилкой картошку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — тёмные, как синяки, как будто он не спал несколько ночей подряд. Он иногда поднимал взгляд на кого-то из нас, но чаще смотрел в одну точку — на скатерть, на свою тарелку, в окно, где уже сгущались сумерки. Его пальцы дрожали, когда он подносил кружку к губам. Я вспомнила его рассказ. Турнир месяц назад. Кладбище. Смерть. Тёмный Лорд, который вернулся на его глазах. И весь волшебный мир, который боится. Теперь, когда я знала эту правду, я замечала то, что раньше ускользало. Напряжённость в комнате. Тишину, которая иногда накрывала нас, как тяжёлое одеяло. Взгляды, которые взрослые бросали на Гарри — не жалостливые, а тревожные. Как будто они ждали, что он сломается. Гарри не сломался. Но он был другим. Не таким, как на картинках из газет, не таким, как я себе представляла. Он был просто мальчиком — уставшим, напуганным, но всё ещё держащимся. И в этом он был похож на меня. Я опустила взгляд на свою тарелку. Есть расхотелось совсем. — Эстра, ты чего? — спросил близнец справа, коснувшись моего локтя. — Не вкусно? — Вкусно, — ответила я. — Просто… много всего. — Понимаем, — сказал близнец слева. — Но ты справишься. Мы все здесь, чтобы помочь. Я кивнула. Сжала вилку и заставила себя съесть ещё кусочек. За окном темнело. Где-то в саду кричала сова. А за столом — в этом доме, который стал моим убежищем на эту ночь, — текла жизнь. Обычная, человеческая, с заботами об учёбе, с шутками, с вредилками и слёзами. Я была частью этой жизни. И это пугало — так же сильно, как радовало. — Доедайте, — сказала Молли, вставая. — И спать. Завтра у нас много дел. — А Эстра? — спросил Рон. — Она с нами? — Эстра — с вами, — ответила Молли. — Теперь она с нами. Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Не заплакать. Не сейчас. — Спасибо, — прошептала я, глядя на Молли. Она улыбнулась и погладила меня по голове. — Всё будет хорошо, милая. Всё будет хорошо. Я не знала, будет ли. Но впервые за пятнадцать лет — я хотела в это верить. После ужина дом постепенно затихал. Не той пугающей тишиной приюта, где каждый скрип половиц казался шагом надзирательницы, а уютной, домашней — с дальними голосами, звоном посуды в кухне и шагами на лестнице. Я сидела на краю дивана в гостиной, когда Молли подошла и погладила меня по плечу. — Ты, наверное, устала, милая. Иди в свою комнату, отдохни. Ванная — на том же этаже, дверь направо. Полотенца в шкафчике. Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое — не от чая, не от ужина. Облегчение. Его не описать словами. Оно было как долгий выдох после того, как пятнадцать лет держишь дыхание. Мне больше никогда не придётся возвращаться в приют. Не придётся спать на продавленных пружинах, есть жидкий суп, носить чужие вещи, бояться миссис Торн и её тяжёлой руки. Не придётся слушать, как надо мной смеются мальчишки, и сжимать кулаки до крови. Теперь я здесь. Среди этих людей. В этом мире, где цветы парят не украдкой, а на глазах у всех. Где магия — не стыдный секрет, а дар. Я поднялась на второй этаж, прошла мимо своей комнаты — той, где проснулась утром, — и толкнула дверь в ванную. Помещение оказалось маленьким, но светлым. Кафель на стенах был белым, с голубыми цветочками — старомодными, но милыми. Под ногами — деревянный половичок, мягкий и тёплый. На полочке у зеркала стояли пузырьки с шампунем, мыло в форме ракушки и сложенные стопкой полотенца — пушистые, пахнущие лавандой. Я закрыла дверь на щеколду — привычка из приюта, где личное пространство было роскошью — и повернула кран. Вода потекла не сразу, зашипела, закашлялась, а потом ударила тёплой струёй. Я подставила руку — и вздрогнула. В приюте душ был либо ледяным, либо обжигающим, и никогда — тёплым, как сейчас. Таким, от которого не хочется вылезать. Я разделась, глядя на свои вещи — узкие штаны, футболку с принтом, бельё, которое дала Молли, — и шагнула под воду. Тёплые струи побежали по телу. По плечам, по спине, по ключицам, по рёбрам, которые всё ещё проступали слишком отчётливо. Вода смывала не только грязь — она смывала приют. Запах казённого супа. Липкий страх. Чужое дыхание за стенкой. Я стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение уходит из мышц, как разжимаются челюсти, которые я держала сжатыми годами. Потом открыла глаза и посмотрела на зеркало напротив. Оно запотело, но я провела по нему рукой — и увидела себя. Своё тело. Не в мешковатом платье, не в чужой ночной рубашке, а такое, каким оно было на самом деле. Тонкая талия — такая, что, наверное, можно обхватить пальцами обеих рук. Округлые, но маленькие бёдра — не те, что у девочек в журналах, но свои, живые. Грудь — та, что всегда пряталась под вечными балахонами свободных платьев, — оказалась не такой уж незаметной. Скромной, но красивой формы. Я повернулась боком, потом другим. С виду я была худой — да, слишком худой, рёбра проступали, ключицы торчали острыми крыльями. Но фигура была. Не бесполое тело приютского ребёнка, а женское, молодое, с изгибами, которые только начинали проступать. Я подошла ближе к зеркалу. Родинки. Они были везде — мелкие, тёмные, рассыпанные по коже как звёзды на ночном небе. На шее — маленькая, похожая на запятую. На левом плече — три в ряд, как ковш. На груди, чуть выше сердца — одна, яркая, круглая. На животе, возле пупка — ещё несколько, помельче. На бёдрах, на спине, на руках. Я провела пальцами по одной из них — на запястье. Тёплая кожа под пальцами, живая. Моя. В приюте я никогда не рассматривала себя. Не было зеркал в полный рост, не было времени, не было желания. Тело было врагом — оно замерзало, болело, хотело есть, предавало меня дрожью в самые неподходящие моменты. Я ненавидела его за худобу, за маленький рост, за то, что оно выдавало мой страх. А сейчас, стоя под тёплыми струями воды, я смотрела на себя в зеркале и чувствовала что-то новое. Не любовь — до любви ещё далеко. Принятие. Тело — это я. Оно выжило. Оно пронесло меня через пятнадцать лет ада. Оно заслужило эту тёплую воду, это мыло, эти пушистые полотенца. Я отвернулась от зеркала и выключила воду. Вытерлась медленно, наслаждаясь каждым прикосновением мягкой ткани к коже. Надела чистую одежду — ту, что Молли оставила на стуле: мягкую пижаму с длинными рукавами и штаны на завязках. Волосы оставила мокрыми — не хотелось возиться с феном, который я видела на полке. Вернулась в свою комнату. Кровать — та же, что утром, мягкая, пушистая, с простынями, пахнущими лавандой. Я забралась под одеяло, свернулась калачиком — привычная поза, но теперь не от холода, а от желания укутаться в это тепло. Мокрые волосы разметались по подушке. Я не стала их вытирать — пусть. В приюте спать с мокрой головой было нельзя — простудишься, а врача не дозовёшься. Здесь было можно. Здесь было можно всё. Я закрыла глаза. Возможно, мне снились сны. Возможно, нет. Я не запомнила. Только чувство полёта — не того, когда цветы парят вокруг, а другого. Лёгкого, свободного, как будто я падала в мягкую тьму и знала, что кто-то поймает. Утро началось с шума. Не с крика миссис Торн и не с воя приютского будильника. С шёпота, хихиканья и чьих-то осторожных шагов. — Она спит, — сказал чей-то голос. Кажется, Джинни. — А волосы ещё мокрые, — удивилась Гермиона. — Так и простыть недолго. — Не простудится, — ответил третий голос. Рон. — Она из приюта, они там закалённые. — Тише, разбудите. — Сами разбудите, — это уже близнецы, хором. Я приоткрыла один глаз. Надо мной склонились четыре лица. Джинни — с любопытством, Гермиона — с лёгким беспокойством, Рон — с ухмылкой, а сзади — Фред и Джордж, которые уже успели стянуть с тумбочки моё кольцо и рассматривали его на свет. — Положите, — сказала я сонно. — Это наследство. — Мы знаем, — серьёзно кивнул Фред. — Мы просто проверяли, не украли ли мы его случайно. — Не украли, — я села на кровати, откидывая влажные кудри с лица. — А теперь отдайте. Джордж протянул кольцо, и я надела его на палец — привычным жестом, как будто носила всю жизнь. — Вставай, — сказала Джинни. — Сегодня начинается твоё обучение. — Обучение? — я моргнула. — Да, — подтвердила Гермиона. — Я составила график. Трансфигурация — утром, чары — после завтрака, защита от тёмных искусств — после обеда. — А зелья? — спросила я. — Зелья — вечером, — вздохнула она. — Но это с Роном, так что готовься к катастрофе. — Эй! — возмутился Рон. — Правда, — невозмутимо сказала Гермиона. Близнецы переглянулись. — А мы будем преподавать практические шутки, — заявил Фред. — Это не входит в программу, — отрезала Гермиона. — Входит. Мы так решили. — Вы никто не решали. — А вот и решили, — хором сказали близнецы и, схватив меня за руки, потащили вниз. — Завтрак сначала! — крикнула Молли откуда-то из кухни. — А потом учитесь! Я бежала по лестнице, спотыкаясь о собственные ноги, и смеялась. Смеялась громко, не сдерживаясь, потому что утро началось не с крика и холода, а с шуток, тёплых рук и чужого кольца на пальце. Обучение обещало быть трудным. Но с ними — с этими рыжими, черноволосыми, русоголовыми — я была готова попробовать. Две недели. Звёзды, корни и день рождения Две недели пролетели как один долгий, выматывающий и прекрасный день. Я перестала считать часы — они слились в сплошной поток заклинаний, зелий, трав, учебников и хохота. Ребята взялись за меня с такой серьёзностью, что даже Гермиона иногда удивлённо поднимала брови. — Ты учишься быстрее, чем я ожидала, — сказала она на третий день, когда я без ошибки перечислила все три закона трансфигурации. — У тебя фотографическая память? — Не знаю, — ответила я. — В приюте запоминать было вопросом выживания. Кто не запомнил расписание дежурств — тот мыл полы. Кто не запомнил, кто из старших в плохом настроении — получал тумака. Гермиона посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула и добавила в программу ещё три параграфа по истории магии. Интенсивность была бешеной. Мы занимались с утра до вечера, с перерывами на еду и короткие передышки. Но самым неожиданным для меня стали занятия с близнецами. — Сегодня у нас астрономия, — объявил Фред в один из дней, появляясь в гостиной с огромным звёздным атласом под мышкой. — Астрономия? — я подняла бровь. — Серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Джордж, таща следом телескоп. — Это не просто «смотреть на звёзды». Это карты, расчёты, предсказания. Между прочим, у нас хорошие отметки. Я уставилась на них. Близнецы — которые только что взорвали пакет муки на кухне, устроив снегопад в июне, — сидели с картами звёздного неба и спорили о расположении Юпитера. — Не смотри так, — сказал Фред, заметив мой взгляд. — Мы умеем быть серьёзными. — Иногда, — добавил Джордж. Они действительно знали предмет. Фред объяснял быстро, перескакивая с темы на тему, но суть оставалась ясной. Джордж дополнял, уточнял, поправлял брата, когда тот ошибался в датах. Вместе они составляли идеальную команду — один — энергия, второй — уравновешивание. — А вы всегда такие? — спросила я, когда мы закончили с картой созвездий. — Какие? — хором спросили они. — Ну… Фред — громче, Джордж — тише. Близнецы переглянулись. — Ты начинаешь нас различать, — сказал Фред. В его голосе слышалось удивление. — У тебя, — я посмотрела на него, — взгляд более открытый. Дерзкий. А у Джорджа — мягче. И уголки глаз опущены. Джордж моргнул. Потом улыбнулся — той тёплой, спокойной улыбкой, которая была только у него. — А ещё родинки, — добавила я, вглядываясь. — У Джорджа одна на подбородке, слева. И на носу, около левого глаза. А у Фреда — две родинки на подбородке, вторая ближе ко рту. — Ого, — сказал Фред. — Ты внимательнее, чем мы думали. — В приюте приходилось различать людей по мелочам, — ответила я. — Иначе можно было перепутать врага с другом. Близнецы перестали улыбаться. Джордж положил руку мне на плечо. — Теперь у тебя нет врагов, — сказал он. — Есть мы. — И мы — настоящие, — добавил Фред. — Даже если иногда взрываем муку. Травология тоже оказалась их предметом. Я думала, что они будут смеяться и отвлекаться, но нет. Они серьёзно объясняли свойства корней, способы удобрения, сезонность сбора. — Это не просто растения, — сказал Джордж, аккуратно пересаживая черенок в горшок. — Это живые существа. Их нужно чувствовать. — Как нас, — хмыкнул Фред. — Только они не огрызаются. — Ты огрызаешься, — заметила я. — Я — творчески выражаюсь. Я засмеялась. И поняла, что начинаю любить их. Не как братьев — слишком рано для таких слов. Но как друзей. Настоящих, которых у меня никогда не было. На пятнадцатый день моих занятий я сидела в гостиной, перечитывая конспекты по зельям, когда дверь открылась и вошёл Сириус. Я не видела его почти три дня — он уезжал по делам Ордена и возвращался поздно, когда я уже спала. Сейчас он стоял на пороге, усталый, с тенью щетины на щеках, но глаза его светились. — Молли сказала, ты занимаешься, как проклятая, — сказал он, закрывая дверь. — Как заклятая, — поправила я. — Проклятая — это проклятия насылает. Сириус усмехнулся. Усмешка у него была редкой — кривой, но тёплой. — Ты настоящая Блэк по натуре, — сказал он, садясь в кресло напротив. — Упрямая, целеустремлённая. Не сдаёшься. — Это комплимент? — спросила я. — Это факт, — ответил он. — Я наблюдал за тобой. Ты не ноёшь, не жалуешься. Ты просто делаешь. Как… как она. — Как моя мать? — голос дрогнул. — Нет, — Сириус покачал головой. — Как моя мать. Твоя бабушка. Вальбурга была… сложной женщиной. Но она была верной. И сильным волшебником. Она не сдавалась никогда. Даже когда весь мир был против. Я молчала. Бабушка. Я никогда не думала о ней. — Это её кольцо, — сказал Сириус, кивнув на мою руку. — То, что ты нашла на подушке в день рождения. — Я хотела спросить, — выдохнула я. — Откуда оно? Кто его положил? — Я, — сказал Сириус. — Я положил его. Не в день рождения — раньше, когда мы только нашли приют и поняли, что ты там. Я не мог прийти сразу — боялся спугнуть. И оставил кольцо. Чтобы ты знала: кто-то помнит. Кто-то ищет. Я смотрела на рубин, который теперь стал частью меня. — Оно принадлежало моей матери, — продолжил Сириус. — Вальбурге Блэк. Твоей бабушке. Она была не подарком — суровая, жёсткая, с тёмными взглядами. Но она была верна своей семье до конца. И она была сильной волшебницей. Я хотел, чтобы у тебя было что-то от неё. Что-то, что напоминало бы о корнях, а не о позоре. — О позоре? — я подняла глаза. — Твоя мать — позор, — сказал Сириус жёстко. — Для всей семьи. Для рода Блэк. Но ты — нет. Ты — надежда. И кольцо это — знак. Ты носишь его с честью. Я провела пальцем по граням рубина. — Спасибо, — прошептала я. — Не за что, — ответил Сириус. — Ты заслужила его. Просто тем, что выжила. Он помолчал, потом добавил: — Кстати, о дне рождения. Ты знаешь, что близнецы родились первого апреля? Я уставилась на него. — Первого апреля? В тот же день, что и я? — Да, — кивнул Сириус. — Но они старше тебя на два года. Фред и Джордж родились первого апреля тысяча девятьсот семьдесят восьмого. Так что они на два года взрослее. И ведут себя соответственно — иногда. — На два года старше? — я попыталась переварить эту новость. В голове не укладывалось, что эти двое, которые только что спорили о том, чья муха лучше застынет в янтаре, — на два года взрослее меня. — А ты думала, вы ровесники? — усмехнулся Сириус. — Нет. Просто они инфантильны. Но это не отменяет того факта, что вы родились в один день. Молли, кстати, была в шоке, когда узнала. Три ребёнка в один день — её двое и ты. Мир тесен. — И они молчали? — я не знала, смеяться или злиться. — Они не знали. Я только вчера сказал Молли. Она, кстати, обещала испечь тройной торт в следующем году. Я покачала головой. Внутри разливалось странное тепло — не от кольца, не от слов Сириуса. От того, что где-то там, в этом огромном мире, есть люди, рождённые со мной в один день. Пусть они и старше на два года, пусть они почти совершеннолетние по волшебным меркам, а я только начинаю. Они стали моими друзьями. — Спасибо, что сказал, — сказала я. — Скажешь им сама, — Сириус встал. — Но не сейчас. Сейчас — иди заниматься. Гермиона сказала, что у тебя тест по трансфигурации. — Откуда ты знаешь? — Я наблюдаю, — повторил он. И вышел. Я осталась сидеть в кресле, гладя кольцо. Бабушка Вальбурга. Сильная, верная, суровая. Может быть, я действительно Блэк. Не та Блэк, которая сошла с ума от крови и власти. А та, которая не сдаётся. Я взяла учебник и пошла наверх — сдавать тест. Но на душе было тепло и странно радостно. Близнецы — мои ровесники по календарю, но не по годам. Два года разницы — это много в нашем возрасте. Они уже почти закончили Хогвартс, а я ещё даже не начала. Но они не смотрели на меня свысока. Они просто были рядом. И это было важнее любых годов.