Несправедливо

Ученый отправляется в лапы смерти, чтобы победить смерть. Его встречает смерть, над ним смеется смерть, его дразнит смерть… У смерти глаза черные, бездонные, как глубины океана и небо над облаками — такие же пустые. А кожа сухая, смуглая, изрисованная то ли кровью, то ли охрой. Он видел ее так много раз, знал ее так хорошо, что, когда пришло время, почти не испугался пыльного дыхания у самого уха. Ловил на себе ее бессмысленный взгляд. “Волоокая” — как сказали бы греки про нее, ревнивую степную мать. У нее бычьи зрачки, горизонтально расположенные. Не как у хищников — вертикальные, чтобы суметь разглядеть добычу в темноте — нет. Безобидные глаза, травоядные, по обе стороны от головы — чтобы видеть весь мир вокруг. — Шеф, если вы уснете за микроскопом — повредите оборудование. Даниил махнул рукой в надежде как-то без лишних слов избавить себя от внимания Серафимы. Отвлекает от дела, сбивает с мысли — кто ее манерам учил? — Еще и забыли, как разговаривать. Типичный симптом перенесенной ночной смены. Идите домой. — Во первых, вы мне мешаете, — с усилием заговорил Даниил. — Во вторых, я уйду только после того, как закончу с этим образцом. В третьих… напомните-ка мне, из чего охра состоит? Серафима, наконец, перестала стоять над душой, усаживаясь обратно за свой рабочий стол: — Глина, оксиды железа, иногда марганец, углерод, органические примеси. Вам зачем? Глина — мелкие частицы горных пород, в основном минерального происхождения. Никакой органики. Никакого символизма. Скукота. — Мне интересно, чем эти босые девицы себя раскрашивают. Похоже на кровь. — Кровь не держалась бы на теле так долго, и рисовать ей неудобно — слишком жидкая. — А если смешать с чем-то? Учитывая их культ жертвоприношений, мне не слишком верится в то, что ритуальные нательные рисунки будут всего лишь глиной. Серафима отвечала после нескольких секунд задумчивости: — Не “всего лишь”. Охра хранится в виде порошка, а чтобы ее нанести на тело, нужно использовать какую-то маслянистую липкую основу. Для животноводческой культуры выбор очевиден — животный жир… предположу, что еще молоко. — Красиво, — Даниил искренне хвалил ее решение. — Кровь — это, в самом деле, пошловато. — Раз уж речь зашла: куда запропастился наш глубокоуважаемый Старшина Бурах? А то приволокут сейчас пациента на срочную операцию, и что мы делать будем без, — Серафима вздохнула слишком красноречиво, — шамана? — Менху, — соблюдать терминологию — это важно. — Едва ли он отлынивает от работы злонамеренно. Постойте, правда: где Артемия черти носят? Часы уже били полдень! По-человечески же его просили… И Точечка все еще не на рабочем месте. Балаган. — Всем жалованье урежу… А Бураха лишу его привилегии не работать в ночную. Таблица с данными опытного образца почти заполнилась. Еще минуток пять — и можно заканчивать. — За одно, — Серафима чем-то позвякивала около шкафа с медикаментами, — когда ему выговаривать будете, спросите, чем они своих девиц раскрашивают. Даниил оторвался от микроскопа. Из-за того, как близко в рамках одной мысли вдруг расположились концепции “нательных рисунков” и “Артемия Бураха” в голове вспыхнуло что-то, уничтожающее любую сосредоточенность на работе. Данковский, ты животное! Придумай себе другую мысль. Он откинулся на спинку стула, прогибаясь в спине и разминая уже давно ноющую шею. Помещение, где они все теперь обосновались, в достаточной мере напоминало старую лабораторию “танатики”. Тесное, пыльное, вмещающее больше столов, шкафов и оборудования, чем ему следовало бы, выходящее окнами на восток и оттого по утрам ужасно пересвеченное. Пару месяцев назад здание Управы казалось Даниилу большим. Когда он взялся переоборудовать ее под больницу — все равно она после военных никем не использовалась — быстро выяснилось, что места на все необходимое едва хватает. Три палаты на шесть коек, операционная, родильная, рентгеновский кабинет — аппарат приехал вместе с танатикой, приемный покой и лаборатория. Ни собственной кухни, ни прачечной. Благо хоть под морг легко получилось переоборудовать тюремный подвал. — Что-то Платона давно не видно, — взгляд по привычке метнулся к часам, но те не показывали ничего полезного. — Не может быть подряд столько больных. Пойду проверю, что там творится. — Идите домой, шеф! Даниил закрыл за собой дверь, успешно игнорируя возмущения подчиненной. Последнюю неделю исследования шли особенно хорошо, поэтому он плохо спал — не мог унять роящихся в голове идей. А может, все дело в том, что наконец-то отцвела твирь, и организм оказался шокирован вновь приобретенной ясностью ума. Нет, если дело в психоактивных свойствах твири, тогда уж правильней предположить абстиненцию. Тахикардия, инсомния, цефалгия, психомоторное возбуждение — похоже. Но с каких пор абстиненция проходит на фоне повышенной работоспособности? Приемный покой располагался первым от входа. Недавно в этих помещениях заседал Генерал Пепел. Теперь вот Точечка — явился, оказывается, — ведет учет больных за стойкой вестибюля, а дальше, где был устроен штаб, принимает дежурный врач. Написать, что ли, Блоку? Если его расстреляют, это определенно станет плохим знаком. Если Блока расстреляют, значит, Власти решились на открытые устранения неугодных. Значит, придется бежать за границу. Платон что-то втолковывал сухой старушке. Та переспрашивала. Платон повторял. Старушка делала удивленное лицо. Снова переспрашивала... По крайней мере загадка долгого отсутствия коллеги была решена, так что Даниил поспешил удалиться. Общаться со стариками в маразме он умел еще хуже, чем с детьми и бюрократами. Входная дверь скрипнула, открываясь. Хоть бы не срочная операция… Нет — Бурах. Наконец-то! — Где тебя носило… — начал было Даниил, но тут же вынужденно замолчал. Вслед за Артемием в приемный покой проскользнула травяная невеста. Единственная из них всех, которую Даниил знал по имени. — Не серчай, ноён, — заговорила Айян своим низким, как у всех степнячек, голосом. — Это из-за меня боос в обещанное время не пришел, ты прости нас. — Нам нужна твоя помощь, — подхватил за ней Артемий. — И мне, и ей. Он улыбался чему-то уголками губ. Что творилось у него в голове, было решительно неясно — как всегда. Айян работала служанкой в Омуте, однако по-прежнему оставалась танцовщицей Стаматина. Даниил, конечно, приплачивал ей, но близки они не были совсем. Если эта девочка встряла в неприятности, то первым, к кому ей стоило обратиться — Андрей. Второй, пожалуй, Старшина. Себя Даниил в этой иерархии не видел ни на каком месте. — Заболела? — единственный логичный вариант. Артемий улыбнулся еще заметнее: — Хуже, ойнон, — какой же бархатный все-таки голос! — влюбилась. — Ценю твои усилия по выстраиванию интриги, но потрудись объяснить: с какой стати это моя проблема? — Пойдем сначала в ординаторскую, — Артемий шагнул ближе, — тут неудобно говорить. Как ты уродился таким голубоглазым, Бурах? Не бывает таких глаз у степняков. У “наполовину степняков” тоже не бывает. Может, три четверти? Это ты бы знал. Пять восьмых? Девять шестнадцатых? Дальше шансы слишком малы… Вот из-за таких, как ты, гениального человека тридцать лет считали сумасшедшим, а его труды были сожжены какими-то идиотами. Ординаторская представляла собой небольшую каморку справа от вестибюля. Здесь стоял обеденный стол с несколькими стульями, шкафы со сменной одеждой врачей, диван, на котором можно дремать в ночные дежурства, и буфет с едой. Несмотря на наличие корня ordo в названии, этот чулан оказался завален хламом с того дня, как был оборудован. — Итак, я слушаю, — Даниил занял дальний из стульев. Бурах тоже сел, Айян оставалась стоять: — Я выхожу замуж, ноён. — Это ты должна была Андрею сообщать. — Андрей говорит — это не его дело. Раз я в твоем доме работаю, значит, тебе полагается разбираться. — Разбираться с чем? — Даниил чувствовал, как голос непроизвольно становится усталым. — И вообще, разве ты не травяная невеста? Вас ведь даже трогать нельзя — какое тут замужество? Айян засмеялась в ответ: — Глупый ты, ноён! Кто же зимой танцует? Зачем звать траву, когда ей никак не расти? Это только летом и осенью. А пока зима, я как обыкновенный человек буду. Удивительно логичный ответ. Утоляет любопытство, но никак не проясняет ситуацию. — Да и как это “трогать нельзя”? — она продолжила. — Руками нельзя, кожей нельзя, шуу дээ. А словами, взглядом, сердцем — можно. Этого никак не запретить. Еще во время Чумы Даниил понял, что общение с большей частью степняков выходит для него чересчур интеллектуально затратным. Все-таки подобные задачи нужно делегировать более компетентным людям. Головные боли, и без того мучившие уже несколько часов, усиливались. Даниил перевел взгляд на Артемия. — Послушай, эрдем, внимательно послушай — это важно, — заговорил тот серьезно. — Айян потеряла отца и дядю во время Песчанки, у нее нет братьев, только сестры. Это значит, что некому представлять ее род. Я совещался с хатангэ, с Таей, и мы решили, что больше всех прав на нее у тебя и у Андрея. Ответ Андрея ты слышал. Даниилу эта идея не нравилась. Совсем. — То есть ты хочешь, чтобы я… заместил погибшего отца этой девочки на ее свадьбе? — Почти, ойнон. От рождения жизнь женщины лежит внутри рода ее отца, но, выходя замуж, она переходит к роду мужа. Нельзя вырвать ее из старого тела без согласия, нельзя отдать ее новой семье без согласия. Необходимо, чтобы каждый род сказал свое слово, а говорить от имени рода должен старший мужчина. — Артемий… — бессонные ночи всегда делали борьбу с гневом кратно сложнее. — Правильно ли я понял, что ваше общество настолько глубоко патриархально, что Укладу проще позволить чужаку участвовать в ваших священных ритуалах и таким образом получить доступ к каким-нибудь древним тайнам, чем… отдать эту роль матери невесты? — У матери другая роль, эрдэм. Нельзя спутать мать и отца — ты ведь не скажешь, что Земля и Небо одинаковы? Как некстати эта бессонная ночь, как некстати этот чрезмерно частый пульс. И духота этого чулана. “А кто я твоим сироткам, Артемий?” Молчи, Данковский, молчи. Сейчас не время… — Земля и Небо, Бурах — это очаровательный пример того, как характерная для первобытных культур дуалистическая космогония порождает ложную дихотомию. Фундаментально неверно оценивать сущее в рамках бинарных противостояний: добра и зла, мужского и женского, дня и ночи, солнца и луны — в действительности ничто из перечисленного не является примером подлинной дуальности, так как либо не различается достаточно, либо имеет внутри себя дополнительные сущности. Нет, Земля и Небо не одинаковы. Потому что Земля — это объект материального мира, а небо — это интерпретация человеческим восприятием пространства за пределами поверхности планеты, которое, в свою очередь, содержит в себе иные тела, схожие по свойствам с Землей. Артемий хмурил брови, и от этого его и без того тяжелый взгляд становился совсем невыносимым. Не страшным, но настолько осуждающим и обличающим, что хотелось съежиться, сжаться в комочек и исчезнуть. В чем обличает — вот вопрос. Может, в излишнем самомнении, как все другие. Может, в многословности. Может, в неуважении и неспособности держать язык за зубами… Это просто игра воображения. — Ойнон… — он было начал, а потом перевел взгляд на стоявшую у стены Айян, — я понял тебя, наверное. Насколько могу. Ты знаешь, как должно миру быть устроенным, а я знаю лишь наши традиции… — Забудь, — к черту, этот разговор необходимо закончить прямо сейчас. — Я сорвался на тебя совершенно зря. Если это правда необходимо, я сделаю так, как вы с Айян просите. Меня не затруднит. Повисла странная тишина. — Спасибо, ойнон. — Идите, оба. Мне нужно переодеться. И я буду благодарен, если о том, что конкретно от меня требуется, мы поговорим завтра — сейчас я хочу отдохнуть. Айян кивнула быстро: — Я тогда побегу, ноён: приготовлю ванну и постель. — Да, спасибо… Ванна — это хорошее средство, когда необходимо собирать рассыпающуюся на осколки эмоциональную стабильность. Лучше только морфий. Но с таким пульсом принимать что-то крепче ромашки — прямой путь к инфаркту. Тебе что, шестнадцать? Как ты умудрился так резко вспыхнуть по столь незначительной причине? Артемий поднялся вслед за ушедшей Айян. Сделал пару шагов в сторону двери, потом остановился, передумав уходить, развернулся. Обошел кругом комнатку. Вскоре Даниил почувствовал, как чужие руки ложатся ему на плечи. — Я обидел тебя, ойнон? Прости, если был неосторожен… Широкие ладони нерешительно поглаживали плечи, будто пытаясь снять напряжение. Безуспешно. На самом деле, Даниила потряхивало от чужих касаний, и тело самовольно подстраивалось едва заметными движениями, тянулось повыше, ластилось с этим рукам. — Нет… Ты ни в чем не виноват. — Хорошо, хөөрхэн. Я чувствую, как ты устал — тебе нужно отвлечься и хорошо поспать. Большой палец коснулся кожи на загривке, надавил слегка, прошелся вниз вдоль шейных позвонков. Даниилу казалось, что сердце и правда вот-вот разорвется, как рвется натянутая скрипичная струна. Такого не бывает, конечно же, но от того не проще. — Да. И лучше бы тебе прекратить делать то, что ты делаешь, иначе тебе придется идти ко мне домой вместе со мной. А я, к сожалению, не могу этого допустить. Раздался тихий бархатистый смех: — Точно, у меня ведь по твоему приказу полно работы в морге… Чуть не позабыл. Руки исчезли, и Даниил поднялся со стула, подходя к шкафу со своей одеждой. На самом деле, ему было глубоко безразлично, как много у Артемия работы. Но, в целях экономии времени, домой идти было совсем не обязательно — ключ от ординаторской в кармане халата. Совершенно ничего не мешало им двоим вместо того, чтобы просто переодеться, сделать некоторую паузу между снятием одной одежды и надеванием другой. И Даниилу точно хватило бы наглости использовать обеденный стол в самой кощунственной манере. А даже если кто-то услышит или догадается — плевать. Только вот Артемию не плевать, и это слишком очевидно. Он в лепешку расшибается, чтобы в этом городе его ценили так же, как когда-то Исидора. Ему не нужны те же грязные слухи и спорная репутация, какие необратимо срослись с именем Даниила Данковского. В Столице это даже помогало. О нем говорили, о нем знали, на него хотели посмотреть. А когда встречали, контраст между скандальным образом и реальностью вызывал еще больший интерес. Даниил пользовался этой оглаской, чтобы меценаты тратили свои деньги на его “танатику”. Но Артемию нужно уважение, а не внимание. Люди должны доверять ему свою судьбу — как врачу и как Старшине, а не растрачивать на него богатства. Поэтому оступаться ему нельзя. — До встречи, — Даниил обернулся у выхода из ординаторской. — Меня завтра здесь не будет: накопилось разной административной шелухи, и Марии снова что-то нужно. — Тогда я зайду к тебе вечером после больницы? — Зайди. Постараюсь закончить к твоему приходу. Разошлись. За порогом Управы было по-ноябрьски холодно. Хотя в Столице в это время года иногда уже снег лежит, и ветер пробирает до костей. Это от того, что в степях климат сухой: несмотря на более сильную амплитуду температур, из-за малого количества влаги воздух не ощущается настолько же холодным и снега выпадает меньше. Даниил шел домой. Город вокруг шумел. Необычный город, что-то в нем было такое особенное, что позволяло рождаться “чудесам”. Уникальным вещам. Многограннику, Песчанке, твири, живой крови, бессмертию. Все это было связано — в этом прав Артемий и его эзотерика. Все это должно было куда-то привести, нужно лишь верно распутать клубок закономерностей. У чудес этого города общий источник. Источник вечной жизни. Возможно. Что такое смерть? Смерть — это момент? Или это процесс? Это граница между бытием и небытием, проницаемая лишь в одном направлении, или это длинный путь, на каждом из отрезков которого можно остановится, свернуть назад, уйти в сторону? Преагония. Расстройства дыхания, частый пульс, спутанное сознание, бледность кожи. Смерть обратима. Терминальная пауза. Прекращение дыхания, периодические остановки сердцебиения. Обратимо. Агония. Короткая вспышка жизненных функций. Появляется дыхание — неровное, к концу фазы напоминающее глотки. Сердце быстро сокращается. Все еще обратимо. Клиническая смерть. Остановка сердцебиения, остановка дыхания. Зрачки не реагируют на свет. Смерть обратима. Биологическая смерть. Остановка работы мозга. Конец. Точно ли? Что такое “смерть мозга”? Как умирает орган? Что происходит в нем такого, что не обратить назад? Даниил написал об этом так много всего. На самом деле, мозг умирает не “последним”, а самым первым. Он наиболее хрупок, наиболее слаб к отсутствию кислорода, но процесс его умирания значимо не отличается от умирания любой другой ткани организма. Он замедляется, например, при температуре, близкой к нулю, или при помещении в растворы глюкозы. Даниил любит говорить, что “стремится победить смерть”. Это звучит ярко, с претензией, почти как девиз. Но на деле смерть — это физиологический процесс, и “победа над смертью”, семантически — такой же абсурд, как “победа над кровообращением”. Как и все прочие процессы в человеческом теле, умирание не нужно побеждать, им нужно научиться управлять: замедлять, изменять, останавливать, обращать вспять. “Imperare sibi maximum imperium est” Вечером следующего дня Артемий пришел в Омут. Незадолго до него прибежала Айян, привела двух своих младших сестер. Даниил их раньше никогда не видел, даже не знал об их существовании. Постарше — Мэдэг, девушка лет семнадцати, с длинными, до пояса волосами, собранными в две косы. Помладше — Сарюн, девочка возраста ноткинских бандиток и с таким же серьезным лицом. Все трое начали наперебой рассказывать про будущую свадьбу, но Даниил почти ничего не понял из потока степняцких названий и упоминаний сотни ничего ему не говорящих имен. Ситуацию спас Артемий. Однако, он же ее и уничтожил в тот же миг, когда обнаружилось, что за собой он привел в дом Даниила Оспину. Вот уж кого он предпочел в своей жизни никогда не видеть, не слышать и не знать. Началось более обстоятельное обсуждение свадьбы. В целом, от чужака мало что требовали: все вопросы, связанные с организацией свадьбы, решит либо сама Айян, либо ее мать, либо Артемий, как Старшина. Но, что было странно, от Даниила правда ждали одобрения. Не формального, как он полагал — просто поучаствовать в каком-то ритуале, а настоящего. И если он скажет “нет”, свадьба не состоится. Поводов так говорить у него, конечно, не было, но сама возможность сбивала с толку. Более того, он должен был встретиться с семьей жениха в ходе местной разновидности традиций сватовства. Сестры Айян явно волновались, сама она улыбалась простодушно. Артемий говорил больше всех, но частенько на свет выползала Оспина. Она была у степняков вроде живого сборника всех их традиций, и когда речь заходила об исполнении ритуалов, она монотонно и долго говорила о вещах, что почти не имеют значения. Она презирала его: это было заметно. Даниил делал вид, что его все это совершенно не трогает. На самом деле он ненавидел ее. Она вызывала в нем какое-то животное, довербальное отвращение, которое он едва мог объяснить. Она считала себя хранительницей традиций Уклада, но она была глупа, преступно глупа, она тянула их вниз. Она была нужна Артемию зачем-то. Она ему “хэтэй” — старшая сестра, она многим ему помогает, она предана ему до смерти и она любит его. Даниил ненавидел ее за это. Ее любовь к Артемию совсем не сестринская, но она никогда не признается ему. Боится. Не отвержения — нет, просто она видит между ними пропасть, созданную иерархией Уклада. Дерзнуть полюбить его, как женщина — это преступить законы Матери Земли, проповедницей которых она всю жизнь мнила себя. И Даниил ненавидел ее от этого еще сильнее. Сама мысль, сама концепция того, что, пускай косвенно, пускай без малейшего намека на равенство, но он вынужден конкурировать с ней… вызывала чернейшую ярость, отвращение, брезгливость. Когда-то ему хватало куда меньшего чувства, чтобы разрушить чью-то карьеру, втоптать в грязь чью-то репутацию и уничтожить чье-то будущее. Добродетель прощения была ему свойственна в еще меньшей степени, чем добродетель скромности. А теперь он даже не может прямо заявить, нет, хотя бы намекнуть взглядом или жестом, какие права он имеет. Оставалось только вежливо улыбаться, как он привык всем тем, кого он в гробу видал, и надеяться, что Артемий ничего не заподозрит. Нет, Даниил не ревновал. Просто хотел избежать этого идиотского разговора. Ревновал он к Аглае — она заслуживала. И ненависти, и любви, и восхищения, и смерти. Но она, наверное, была для Артемия тем же, кем для Даниила Ева. Смутной тоской по чему-то, чему никак не суждено было свершиться. Одновременно теплой и личной, но очень далекой, почти потусторонней. Он мирился с существованием Аглаи Лилич в мыслях Артемия, но мириться с периодическим появлением там Оспины было куда тяжелей. Обсуждения закончились только к ночи. Омут покинули все, один Артемий остался: долгожданная возможность побыть вдвоем. Они сидели на кровати. Нежные руки обнимали Даниила за плечи и гладили по волосам. Он все не мог перестать думать. — Ты сам-то знаешь этого жениха Айян? — Плохо. Его зовут Юм, он работает на “консерве”. Это все. — Мне не нравится идея того, что я должен решать судьбу этой девочки. Я ей никто. Почему такая ответственность вообще должна лежать на ком-то, кроме нее самой? — А как она решит, ойнон? — усмехнулся Артемий. — Ей едва девятнадцать, в голове ветер. Она жизни не знает, людей не знает, мужчин не знает. Даниил-то, конечно — главный обладатель экспертного знания в области мужчин во всем Городе. И это даже не ирония, если выскакивать замуж в девятнадцать за первого встречного тут по-прежнему считается нормой. — Нет, это странно. Какое право я имею? Я ничего о ней знаю, и о ее женихе — тоже. Я даже не представляю, какое знание о них может быть действительно важным. О чем мне говорить с семьей Юма? В моей голове нет никаких критериев того, какой мужчина может подойти или не подойти женщине-степнячке. С чего твой Уклад вообще решил, будто я вынесу какой-то справедливый вердикт? — Того, что ты тревожишься об этом, уже достаточно, — Артемий улыбался тыкаясь носом куда-то в макушку Даниилу. — Это значит, что ты примешь решение, прислушиваясь к своему сердцу. Ты чуткий человек, ойнон, ты хорошо чувствуешь людей. Поэтому не ошибешься. — Постой-ка! — догадка была столь ошеломительной, что Даниил резко отстранился, стремясь заглянуть в чужие глаза. — Это была твоя идея, да? Это ты предложил мою кандидатуру. Почему я не догадался? Ха! Почему ты это сделал — вот главный вопрос. Политический мотив? Личный мотив? Хотел потеснить кого-то в Укладе? Решил показать свою власть? — Слишком много думаешь, — фыркнул Артемий, снова обнимая своими огромными теплыми руками. — Я не такой сложный, как тебе кажется. У Айян есть двоюродный дядя, но он глупый и злой человек. Он не стал бы думать о ее счастье, принимая решение. — А я, значит, стал бы? В этих объятьях было ужасно хорошо. Наверное, будь Даниил чуть большим романтиком, мог бы посвящать стихи тому, какие нежные у Артемия руки и какой невероятно глубокий у него голос. Но поэтом Даниил не был — молча прижимался щекой к широкой груди и терся, как кот, требующий к себе внимания. Артемий гладил его по волосам и по спине: — Конечно стал бы. Я доверяю тебе, твоему чувству справедливости. За всю жизнь Даниил не встречал человека, что был бы о нем настолько же необъективно хорошего мнения. Наверное, даже собственная мать не любила его так же безапелляционно. И за что? Совершенно неясно. Даниил примерно представлял, чем заслуживает чьего-то уважения, восхищения или желания. Но доверие? — увольте. — Ты просто не знаешь, что обычно творится в моей голове. Если бы тебе удалось хоть на минуту там оказаться и увидеть мои мысли, — эта картина порядком забавляла, — ты навсегда перестал бы считать меня стабильным, ориентированным на гуманизм и заслуживающим доверия. — Но я их не видел, — спокойно отвечал Артемий, — а видел только твои дела. Я видел, как ты не ел и не спал, потому что не мог оставить пациентов без помощи. Видел, как ты спасал город от Чумы, хотя на тебе не было, как на мне, никакого долга. И вижу сейчас, что даже об Айян ты хочешь позаботиться, хотя она тебе никто, и ты ей никто. Хотелось поспорить, в голове крутилось достаточно контраргументов, но Даниил давил в себе этот порыв. В самом деле: зачем намеренно пытаться разочаровать человека в себе, если он желает оставаться очарованным? Дурость какая-то. Чем позже до него начнет доходить, тем лучше — так? Даниил потянулся вверх к чужим губам. Поцеловал. Вышло жадно, долго, жестче, чем он собирался, и развратней, чем следовало бы. С Артемием хотелось быть чистым и искренним, почти невинным. Играть в эту дурацкую любовно-романтическую игру. Но Даниил рядом с ним чувствовал себя, как законченный морфинист, который наконец-то дорвался до шприца. Так хорошо, что даже плохо. — Останешься на ночь? — прошептал, отрываясь, наконец. — Прости, хөөрхэн, не могу, — он извинялся улыбкой. — Мишка в последнее время плохо спит, и я обещал ей быть дома. Вселенная определенно ненавидела Даниила. И проклятая совесть даже не позволяла сказать что-нибудь оскорбительно-возмущенное. — Хорошо, — откуда у тебя вообще совесть, Данковский? — Только не вздумай давать ей никаких снотворных, даже валерианы — на дальней дистанции хуже сделаешь. — Не буду, ойнон. Поцеловав напоследок в висок, Артемий встал и засобирался уходить. — Ты придешь к нам? Мишка тебя очень просит. Спрашивает, почему Спичке в больницу можно, а ей — нет. — У нее и так проблемы со сном: какая ей больница? — возмутился Даниил. — В Чуму на трупы не нагляделась? Так ей и передай: маленькая еще. Сначала пускай учебники читает, готовится интеллектуально и эмоционально. А я зайду. Когда-нибудь, скоро, постараюсь. Послезавтра или в субботу… — Заходи, обязательно, — Артемий попрощался, и закрыл за собой дверь Омута. Следующие пару дней Даниил провел в вынужденных мыслях о свадьбе Айян. Благо, на качестве работы его размышления никак не сказывались: он никогда не умел думать в один промежуток времени только одну мысль. Когда пришло время встречаться с семьей жениха, он успел примерно прикинуть, как не оказаться в данной щекотливой ситуации совершенным дураком. Задавать прямые вопросы вроде: “сколько вы зарабатываете” и “готовы ли вы помогать молодой семье”, было бессмысленно. Не только потому, что люди обычно врут, отвечая на них, но еще и потому, что Даниил понятия не имел, какой ответ должен его устроить. Так что было принято решение просто поговорить о каких-то отстраненных вещах. У профессоров риторики это неофициально звалось “инквизиторским допросом”. Суть в том, чтобы задавать безопасные и не связанные друг с другом вопросы с целью составить в своей голове личностный портрет собеседника. “Как звали вашу прабабушку?”, “Любите ли вы красиво одеваться?”, “Как вы отдыхаете от работы?”, “Опишите, как обычно проходит ваш день”. При этом важен не сам ответ, а то, как именно человек говорит о той или иной теме. Именно таким образом инквизиторы и “читают” людей: из лексических привычек, выражаемых эмоций, попыток солгать и количества слов в ответе на каждый вопрос они складывают в своей голове цельный образ человека. И этот образ, если представить его во всех подробностях, может предсказывать поведение прототипа и отвечать на вопросы вместо него. Даниил, конечно, не был в этом столь хорош, как та же Лилич. Он все-таки не ученик Орфа и даже не имеет степени по риторике. Но и семья степняков — не столичная интеллигенция. Слоев личности куда меньше. И ему они казались… приемлемыми. Скрытых целей не преследовали, излишней злобностью не отличались. Свекровь не из тех, кто будет терроризировать невестку почем зря. Свекр не пьет, на жену руку не поднимает совсем, а на детей, похоже, бывает, но больше от отчаяния, а не из кровожадности. Юм, будущий жених, в семье старший сын. С одной стороны — накладно, ведь по степным традициям ему пожизненно придется помогать всем младшим. С другой — большой опыт общения с детьми и привычка трудиться на семью. Особой проблемы в том, что Айян работает — служанкой или танцовщицей — будущие родственники, казалось, не видели. Не найдя каких-либо объективных причин, по которым его подопечная должна моментально стать несчастной после брака, Даниил утвердил дату свадьбы и выпроводил сватов за порог. И зачем ему эта головная боль? Серафима, когда узнала обо всей этой истории, стала с завидной периодичностью отпускать дурацкие шуточки. Платон сам не решался, но похихикать был не прочь. Спичка, казалось, воспринял, как личную обиду, что его на эту свадьбу не позвали, и тоже пытался всячески подначить Даниила. Даже Рубин проявлял к этой теме какой-то нездоровый интерес. Только Точечка всеобщего ажиотажа совершенно не понимал, да Клара, частенько помогающая в больнице, по своему обыкновению мало замечала повседневную жизнь. Так настал день свадьбы. Даниил чувствовал себя ужасно неуместно, когда рано поутру сестры и мать собирали Айян на церемонию. Они все ночевали в Омуте, и притащили с собой кучу всяческих ни то ритуальных, ни то фамильных украшений. — Как смотрится-то хорошо, какая ты красавица, — приговаривала матушка, прилаживая какие-то из них к костюму. Как понял Даниил, невесту традиционно собирают всей семьей, как бы провожая. Сначала все женщины рода помогают ей надеть свадебный наряд, потом, когда приходит пора делать прическу и украшать платье, в комнату пускают мужчин. Мэдэг и Сарюн плели из волос своей сестры эти странные, похожие на повернутые вниз бычьи рога, ни то хвосты, ни то косы. Внутрь их вплетались ленты, которые, как рассказала Айян, девочка расшивает сама в определенные переходные даты своей жизни. С точки зрения изучения фольклора, все это было, конечно, невероятно увлекательно. Даниил даже представлял, сколько лет своей жизни отдал бы его коллега, профессор этнографии, за эту удивительную сцену. С точки зрения же личностной, Даниил ощущал себя пятой ногой лошади, третьим рогом быка и шестым пальцем на руке человека — чем-то совершенно лишним и скорее мешающим, чем помогающим. Но от тактичного предложения скрыться с их глаз долой, семья Айян зачем-то отказалась. Поэтому он, неприкаянный, сидел в уголочке и слушал, как ему рассказывают что-то не всегда понятное про традиции Уклада. После сборов невесты, ее мама развесила по всему Омуту какие-то жутковатые плетеные обереги. Этап подготовки закончился, со стуком в дверь начиналась фаза знакомства — эти названия им выдал, конечно, Даниил. Около дома ждал жених со своей семьей, а сопровождал их, в качестве будущего подношения Бодхо, крупный, разукрашенный тавро и рисунками бык. Артемий тоже пришел — он ведь менху, должен проводить все важные ритуалы. Улыбнулся едва заметно, встретившись взглядом с Даниилом, и тому даже задышалось вдруг свободнее. Артемий казался очень спокойным и уверенным в своих действиях, хотя, скорее всего, за недолгие три месяца в роли служителя не провел еще ни одного свадебного обряда. Будто степнякам и правда доступна память Земли. Пройдя в дом, он зажег что-то вроде курительницы, и Омут стал наполняться ароматным дымом. Этот запах был Даниилу очень знаком: жженые степные травы. В Чуму такими смесями некоторые жители окуривали свои дома, потому что верили, что этот дым отгоняет шабнак. А еще так иногда пахло от одежды Артемия. О причинах Даниил раньше не задумывался, но как-то совершенно рефлекторно полюбил этот запах. Айян пела на степном наречии что-то незнакомое и тоскливое. О прощании с домом, наверное — о чем же еще? Ее мама пустила слезу, Артемий заканчивал обходить дом. В завершении ритуала Даниил должен был надеть оберег на шею Айян, “чтобы она не забыла, где лежат ее корни”. За порогом Омута ее встречал жених. Улыбающийся, искренне счастливый, Юм сказал ей что-то короткое, и Айян смущенно отвела взгляд, поправляя ткань своего наряда. Они поклонились друг другу в традиционном приветствии. Даниил и отец жениха вместе усадили невесту на спину разукрашенному быку. Этап процессии. В составе общей пока еще не слишком большой колонны, семьи жениха и невесты, Артемий и Даниил должны были обойти город. Как объясняла Оспина, “призвать народ свидетелем брака” и по ходу дела собрать в процессии всех тех, кто не из Уклада был приглашен на праздник. — Все прошло хорошо, ойнон, — негромко проговорил Артемий, подходя. — Зря ты волновался. — Меня скорее удивляет, что тебе все нипочем… Тот только пожал плечами. Процессия становилась шумной: братья Юма громко смеялись и втолковывали что-то грозно выглядящей Мэдэг. — И про наряд ты тоже зря волновался, — продолжил Артемий еще тише. — Тебе хорошо. Правда. К свадьбе Даниила одели во что-то традиционно-местное. Позавчера Бурах просто притащил ему сумку, сообщив, что на празднике надо быть в этом. Откуда у него костюм — явно не его же роста — Даниил спросить не решился. В магазинах такого не продают, эти вещи укладские сами себе шьют, а значит обновка досталась ему с чьего-то плеча. С чьего — неясно. Да и не очень интересно. В зеркале он себя разглядывал долго и придирчиво. Очень уж непривычно ощущалась и выглядела такая одежда. Нет, конечно, откровенно паршиво подпоясанный темно-синий кафтан на нем не смотрелся. Как бабушка его говорила: “подлецу все к лицу”, когда сокрушалась, что мальчик растет каким-то слишком уж жеманным, совсем непохожим на сурового отца. Бабуля-то как в воду глядела. Даниил усмехнулся свои мыслям: — Твоя поддержка весьма кстати, Бурах. — Снова издеваешься? — Ничуть. Они ходили час или два, собирая по домам друзей и дальних родственников Юма и Айян, потом отправились по степи в Шэхэн, где готовили праздник члены Уклада. Уже издалека были заметны вздымающиеся в небо столбы дыма от разожженных костров. Картина, должная предвещать праздник, в голове Даниила рождала слишком красочные воспоминания о Песчанке. Не без причины. Степняки жгут костры для защиты от злых духов, а свадьба — процесс метафизически очень уязвимый. Сарюн рассказала, что, если недостаточно защититься оберегами и кострами, шабнак может принять облик невесты и подменить ту на супружеском ложе. Даниил нашел эту легенду весьма ироничной, но на вопрос “Нет ли способа отличить свою жену от демона?”, Сарюн отвечала только, что “лучше бы не доводить до такого”. Сам Шэхэн был украшен праздничными лентами и венками из высушенной травы, в центре стоял свадебный шатер, а по четырем сторонам вокруг него горели костры. Уклад встречал процессию с шумом и песнями. Айян улыбалась немного смущенно. Верхом на быке и в своем сложном наряде она смотрелась почти даже величественно, как настоящая королева степного бала. Начался “обрядовый” этап, или же “кульминационный” — Даниил не определился с тем, какое название точнее отражало бы суть. Невесту верхом на быке провели вокруг каждого из четырех костров, и каждый круг совершался строго “по ходу солнца”, то есть по часовой стрелке. “Дым уносит злую судьбу к холодному Небу, где ничто не живет, и каждая из сторон света свидетельствует очищение”. А потом пришло время приносить жертву Земле. Даниил ни разу не видел, как именно раскрывают быков. Казалось бы: столько поводов было, но так и не довелось. Степняки собрались вокруг ритуального камня, запели хором какую-то тягучую песню. Черви уложили быка на камень, Бурах приготовил скальпель — “перст”, как он его звал. Даниил, будучи единственным представителем цивилизованного мира здесь, ощущал странную необходимость морально осудить происходящее. Вроде как: варварский кровавый ритуал, бессмысленное убиение невинного животного. Только вот сам он, цивилизованный человек, умертвил за свою жизнь непомерно больше мышей, свиней и коров: с куда меньшей пользой и куда большей, наверное, жестокостью — чем любой из местных яргачинов. Когда изучаешь смерть, иначе быть не может. Поэтому в груди не разгоралось никакого протеста или возмущения, когда нож, ведомый уверенной рукой, оставлял на туше кровоточащие разрезы. По привычке сознание отмечало только, куда и как входит лезвие: где обходит кость, где открывает орган, где рассекает мышцы. Но больше всего Даниил смотрел, конечно, на руки. Разве он мог иначе? Руки у Артемия большие, грубые на вид, действительно, как медвежьи лапы, но на деле чуткие и нежные, не ошибающиеся в том, как нужно обращаться с телом. И уже не важно, идет ли речь о хирургии, любви или жертвоприношении. Напевы степняков странно убаюкивали, бык перестал подавать признаков жизни. Ритуал все продолжался, Даниил думал о смерти. “Кто о чем, а вшивый о бане!” Что такое смерть? Остановка работы мозга. Такая, вроде бы, простая и очевидная мысль, но открывшаяся человечеству лишь недавно. Древние мудрецы не знали, что сознание по-настоящему не “угасает” ни ночью, ни в обмороках, ни при летаргии. От начала до конца только мозг делает человека живым, а мозг — это все то, что внутренне собой являет человек, это длящийся процесс его “я”. Смерть, таким образом — исчезновение “я”. Степняки не боятся смерти, потому что у них нет “я”. Но они не “бессмертны”, как им кажется, “потому что растворились в вечном теле Уклада” — нет. Они просто мертвы заранее. Они не рождались никогда, ведь никогда не осознавали со всей болезненной и жуткой четкостью собственного индивидуального бытия. Они не боятся смерти так же, как бездомные не боятся пожара. Они не знают, насколько упоительно бывает существовать в собственном сознании, и поэтому не знают страха перед прекращением этого существования. Поэтому, наверное, смерть кажется Даниилу похожей на степную ведьму. Скорее даже, на их Мать Бодхо. Она бережет их от боли, от страха, от страданий, от смерти, но вместе с тем закрывает и от жизни тоже. И Даниил даже не в силах осудить их: они ведь хотят этого сами. Он бы так не смог, конечно, но только потому, что он однажды уже увидел “я”, он отравлен знанием. Степнякам же все еще доступно это сонное счастье в гармонии с миром. Человек — это всегда дисгармония, всегда борьба. Но им не нужно отличаться, не нужно бороться, не нужно ощущать одиночество. Не нужно быть собой, можно быть тем же кем был твой отец, который был тем же, кем был его отец. А твой сын станет тем же, кем ты и твой дед, и твоя дочь будет тем же, кто твоя жена. Но зато Айян была счастлива. В завершении ритуала несколько капель бычьей крови черви смешали с сухой охрой и жиром — обязательно рассказать Серафиме! — в специальной расписанной глиняной чаше. Артемий окунул пальцы в жидкость. Первым подошел к жениху, дотронулся до его лба и вывел какое-то тавро, проговорил ему пару слов с мягкой улыбкой, и тот серьезно кивнул. Следом пришел черед Айян. Она закрыла глаза, стараясь не шевелиться, пока Артемий рисовал ей тавро на чуть покрасневших щеках и тоже говорил что-то. Потом семья мужа провожала Айян в их юрту. Она ступала туда впервые, как новая часть их семьи. Даниил остановился поодаль, смотрел, как ее проводят по кругу всей юрты и дают впервые разжечь очаг — выложенное крупными камнями углубление для костра по центру юрты. Артемий стоял рядом. Его роль, как и роль Даниила, была выполнена. Он с улыбкой и странной тоской наблюдал за последним из свадебных ритуалов. — Что ты говорил им? — тихо поинтересовался Даниил. — Сказал, что Айян будет доброй женой. Что в ней есть скромность и простота, у нее заботливое сердце. Что она будет греть своим теплом новый дом так же, как она грела своими шагами Землю, — он помолчал немного. — Ты думаешь так же, ойнон? — Если таковы критерии хорошей жены… — задумчиво проговорил Даниил. — Разве нужны иные? — Ну… все ведь зависит от индивидуальных предпочтений отдельно взятого… — да нет у них индивидуальных предпочтений! — В общем, если ты хочешь моего мнения: я согласен, она будет хорошей женой. Она трудолюбива, сообразительна, умеет зарабатывать, справляется с ответственностью за своих сестер, значит, станет не обузой, а опорой — надежной и достойной доверия. Замолчали. Айян разожгла очаг, и новая семья принялась горячо обнимать и целовать ее. — Кстати, — заговорил Артемий веселее, — чем ты так напугал родителей Юма? Вот это новость! — Разве я их напугал? — Мне так показалось, — голубые глаза смеялись. — То ли напугал, то ли запутал. Выглядели они так, будто с того света возвратились. — Вот же!.. Перестарался. Теперь меня в Укладе еще сильнее ненавидеть станут. Дипломатический коллапс. — Почему? — Артемий совсем не разделял его разочарования. — Все и так знали, что с тобой, ойнон, шутки плохи. Но ты участвовал в наших ритуалах, с уважением отнесся к Земле. Уклад тебе ответит. Да, несомненно уважительным было пялиться на Служителя все то время, пока он был занят исполнением священных ритуалов. Уважительней только те образы в голове, которые это наблюдение рождало. — Идем, — Даниил непроизвольно закатил глаза, — пока на празднике тебя не хватились. За время их разговора, все гости уже собрались в свадебном шатре. Мясники до конца разделали жертвенного быка, и теперь мясо начинали готовить к столу — фигурально выражаясь, ведь никаких столов у степняков, конечно, никогда не было. Даниил устроился на лавке, смотрел за тем, как разжигают в центре шатра очаг. Артемия отвели куда-то в сторону, и взгляд быстро потерял его среди шумной и яркой толпы. Вокруг очага пели и танцевали молодые девушки, утягивали в свой танец Айян и Юма. Те держались за руки, переглядывались счастливо, и, слегка смущаясь, пели вместе с хороводом какие-то беззаботные народные песни, пока вокруг них собиралось все больше и больше людей. Пасторальная картина отзывалась в груди чем-то тяжелым. Помимо общей собственной неуместности во всем этом первобытно-общинном ритуальном торжестве, Даниила посещало что-то куда более мрачное. Он завидовал. Черной, злой и отчаянной завистью. Завидовал тому, как эти двое держатся за руки в центре всеобщего внимания, как смотрят друг на друга влюбленными глазами. Как радуются их семьи этому союзу и как их степное божество благословляет их брак. Сам он всего этого лишен. Он вынужден прятаться, вынужден лгать. Красть себе чужие касания и чужие улыбки, пока никто не видит. Расходиться с друзьями и ненавидеть своих родителей. Завидовать. Впрочем, это еще полбеды. Он-то смирился, он справился. Более того: он умудрился превратить это в свое знамя, в свой протест, так удачно слившийся в один цельный образ с дерзкими научными идеями и яркими дискуссионными высказываниями. Большую часть времени он даже наслаждался. Но все то, что он добровольно отринул, то, в чем сам он не нуждался — это простое, тихое и правильное счастье — он теперь отбирает у самого дорого ему человека. Отвратительное чувство. Разве Артемий заслужил подобное? Разве ему это нужно: скрываться всю жизнь, боясь общественного презрения? Будь Даниил на его месте, женился бы, наверное, на степнячке… нет, он просто не мог бы оказаться на месте Артемия. Он никогда не сможет вылезти за пределы своей бунтарской черепушки, ему жизненно необходим азарт противостояния. Ему это нравится: бороться против неизбежности, против природы, против судьбы, делать все намеренно неправильно, вопреки, назло… Но Артемий не такой. Он ответственный, он честный, он знает цену долгу и клятвам. Он хочет служить своему народу и Городу, он многое ради этого отдал. Несправедливо. Зачем Артемий в это ввязался? Зачем Даниил его в это втянул? Он предавался апатии какое-то время, не планировал прекращать, но трое степнячек подтащили его ближе к костру. Сначала показывали, как жарят мясо, потом кормили — неплохо, кстати. Наливали твирин, и, вроде бы, Даниил даже неплохо сошелся с кем-то из друзей Юма, слушая их истории из детства. Водили хороводы — сбежать не удалось. Пытались научить его петь местные — как это назвать? частушки? — но языка Даниил не знал, поэтому получилось разве что ритм выстукивать и иногда подпевать одни только ноты. Было ли ему весело, стыдно или скучно — сказать сложно. Но непривычно — определенно. Ночная тьма давно опустилась на Шэхэн: в это время года солнце рано заходит. Постепенно праздник заканчивался, степняки разбредались по своим юртам. Те, кто еще оставались у очага, уже не пели, а только говорили спокойно и тихо. Слышалось, как по крыше шатра начинает накрапывать дождь. — Домой? — спросил Даниил, кивая подошедшему Бураху. — Нельзя. Ночью в степь выходить небезопасно — слишком легко заплутать. — Город же в часе отсюда… — Все равно, — Артемий упрямился, — без необходимости — не стоит. Мне тут построили небольшую юрту — переночуешь со мной. Даниилу оставалось только плечами пожимать. С одной стороны, желания спать на земле, прикрытой бычьей кожей, не было никакого. А с другой… С другой стороны расположилась картинная галерея непристойных изображений. И если ему удастся увидеть хоть что-то из этого вживую — он и на гвоздях поспит. Юрта оказалась, по сравнению с другими, правда совсем небольшой. Напротив входа расстеленные шкуры — спальное место. Слева — несколько сундуков, справа — пусто. По сравнению с тем, как была обставлена юрта у семьи Юма, напоминая больше склад, здесь не было совсем ничего. Дождь становился сильнее, Артемий закрыл круглый вырез в центре крыши, оставив только небольшую щель, чтобы дым выходил. Закинул дрова в очаг, развел огонь. — Слушай, — неловко заговорил Даниил, — если вдруг что-то случится, ты уедешь со мной за границу? У меня есть знакомые профессора в некоторых университетах, так что без работы не останусь… Он и сам не до конца понимал, почему эта мысль снова пришла ему в голову. — Что может случиться, ойнон? — Много чего. Война доберется до Города, например. Или Власти-таки решат объявить мне приговор. Время неспокойное, знаешь же. — Я… не могу просто бросить Уклад, — Артемий отводил глаза, глядя на разгорающийся костер. — Они мой народ, они рассчитывают на мою защиту. Он просто умрет вместе с ними, первым из них. Даниил молчал. — Но, если тебе будет грозить опасность, — болезненный выдох, — да, я уеду с тобой. Артемию было больно думать об этом. Даниилу было омерзительно-приятно слышать его слова. Он ощущал себя сволочью, но он готов был слушать что-то подобное целыми днями. “Скажи еще что-нибудь такое же, скажи, ну скажи!” Спокойней, Данковский. Помнишь, как там было: “imperare sibi…”? Он подполз ближе к Артемию, положил голову ему на плечо. Хотел отвлечься на что-нибудь бессмысленное: — Почему тут так пусто? Я думал, твои степняки тебе сюда кучу всего натаскают, а тут вон… — он махнул рукой в сторону правой части юрты. — Это потому что справа женская половина. В юртах ведь семьями живут. Слева лежит все, что связано с мужской работой, а справа — с женской. По центру общее место или для почетных гостей. Я единственный представитель собственного рода, поэтому тут пусто. Может, Мишка однажды что-то сюда принесет. Видно, у степняков не бывает ничего бессмысленного. Даниил снова промолчал. — Ты чего такой, хөөрхэн? Ты расстроен чем-то? — Нет… — Вот сейчас врешь, — Артемий хмурился. — Скажи мне, а? А то я же не понимаю тебя совсем. Даниил закрыл глаза, слушая, как трещит костер и как шумит дождь по натянутой крыше. — Мне Сарюн рассказала забавную легенду, — улыбнулся, хотя незачем было. — Что шабнак якобы может подменить жену во время свадьбы, слышал такую? — что ты несешь, Данковский? — Так вот мне кажется, что я эта шабнак. Артемий молчал долго, только рукой бессознательно поглаживал Даниила по волосам. Нравится ему это что ли? — Ты совсем не умеешь прямо говорить, да, ойнон? — Ага… — улыбнулся снова. Артемий вздохнул немного растерянно: — Шабнак лжет. Она притворяется кем-то другим, кем-то, кем ей никогда не быть. Но разве ты лжешь мне? О, это, Данковский, прямо про тебя! Ты ведь мастер притворяться кем-то лучшим, чем ты есть. — Ну если так ставить вопрос… Артемий прервал его, вдруг обнимая и прижимая к себе. — Неправда. Ты ведь что-то нехорошее себе думаешь сейчас? Я этот твой взгляд знаю! Брось это, — от теплого свитера пахло дымом и сухоцветами. Наверное потому, что в своем доме он сейчас везде разложил сушиться травы. — Ты не можешь мне лгать, потому что мне не нужен кто-то другой. У меня нет никакой жены, которую ты бы отнял. Я ведь никого, кроме тебя, никогда не любил. Глаза слезились. Хотелось думать, что от дыма. — Ну и дурак. Твоя жизнь была бы куда проще, если бы ты женился на степнячке. Не надо было бы придумывать, как спрятать меня от Уклада. И не надо было бы разрываться на части… — из горла вырвался неуместный смех. — Не надо было бы ломать голову над тем, что я имею в виду, да? Ты ведь так говорил: “простота и скромность”... — Какой же ты упрямый! — возмущался он искренне, но объятий так и не разжал. — Даже Мишка не ворчит столько, сколько ты! Я ведь уже сказал тебе. Мне не нужна жена, никакая, пусть даже и самая идеальная. А нужен ты. “Индивидуальные предпочтения” — как ты и сказал. Меня не волнует, как было бы проще, пойми. У меня в голове нет этих весов, где все желания, обещания и усилия взвешиваются и сравниваются. Мне это ни к чему, да и не умею я так. Я просто делаю, что сердце велит. — Ну и дурак… Даниил отстранился, чувствовал себя каким-то совсем растерянным, глядя в чужие чистые глаза. Ладонь Артемия потянулась, взяла его за руку. Смуглая кожа на ощупь была мягкой, бархатной и, похоже, чувствительной. Даниил поглаживал ее пальцами обеих рук. Потом, повинуясь уже давно мучившему его желанию, поднял выше, поднес ладонь к губам и поцеловал. В отличие от всего остального Артемия, руки у него пахли карболкой. Это хорошо. Если было б не так, пришлось бы прерывать поцелуи ради лекции о важности антисептики в хирургии. На губах кожа чувствовалась еще приятнее, еще нежнее, а на языке была слегка горьковатой. Даниил совсем забылся, прикусывая костяшки и проводя языком между пальцами, когда услышал шумный выдох: — Хөөрхэн… Что ты?.. У Артемия щеки покраснели от смущения, и это было заметно даже в свете костра. Он отводил взгляд вниз и в сторону и дышал тяжело. — Я весь день хотел так сделать, — улыбнувшись, пропел Даниил. — Ты знаешь, как это невыносимо: просто смотреть на тебя, когда в моей голове происходит вот такое? Ты должен компенсировать мне эти страдания. Ответа не последовало, но и возражений — тоже. Даниил перехватил исцелованную ладонь одной рукой, сплел пальцы и потянулся уже к губам. В самом деле: за ту невероятную духовную стойкость, которую он проявляет каждый день, Артемий обязан отплатить ему сторицей. Настоящее издевательство: соблазнять Даниила этими голубыми глазищами, искусными руками и глубоким голосом, говорящим смущающие вещи, а потом делать вид, будто ничего экстраординарного не произошло. Даниил прижимался к нему, задыхаясь, целовал, цеплялся руками за широкие плечи, и Артемий сдавался под этим напором, притягивал за талию к себе, гладил бедра жадными ладонями и дрожащими пальцами развязывал пояс темно-синего кафтана. Дождь превратился в настоящий ливень, барабаня по крыше почти оглушительно. Даниилу было интересно, обладает ли дождь каким-то особым символизмом в степной мифологии, но Артемий едва ли мог бы ему связно ответить, пока с него стягивали одежду, покрывали поцелуями его плечи и грудь, а сам он шептал что-то на своем языке, хватал Даниила за волосы, опрокидывал его голову и кусал беззащитную шею. Они оба остались без одежды. Руки Артемия ощущались просто восхитительно на чувствительной коже живота и спины, на груди, на щеках и губах, на внутренней стороне бедра, под коленкой… Выделанная бычья кожа — не самый приятный материал для простыней, и как только Даниил первый раз проехался по ней лопатками, замычал что-то возмущенное в поцелуй. Толкнул Артемия в грудь, уложил его, не сопротивляющегося, на спину и забрался сверху. Чужие глаза смотрели на него, не отрываясь, пристально и почти безумно. Голодные, жадные, обжигающие. Таким взглядом не “касаются”, таким разве что пожирают вместе с костями. Даниил видел в них, наконец-то, отражение собственных чувств и упивался, себя не помня, чужим желанием и своей вседозволенностью. Забирал себе жаркие прикосновения, сбивчивый шепот, мутные взгляды, отчаянную нежность и болезненную жадность — все то, о чем он так ярко мечтал и чем он никогда не сможет насытиться. Дождь продолжал барабанить по крыше, заглушая тихие стоны и редкие всхлипы, бессмысленное бормотание, восторженное, запыхавшееся, развратные влажные звуки и шорох подстилки из бычьей кожи. Даниил придумал дождю замечательный символизм: если Мать Бодхо не желает и не может благословить их союз, тогда ее мифологическому антагонисту приходится скрывать происходящее святотатство. Защищать их крамольную тайну от Уклада, от Города, от людей, от духов и от Степи, волоокой и травоядной. Вскрикивая в последний раз и содрогаясь всем телом, Даниил думал, что, возможно, у его персональной маленькой смерти, выжигающей регулярно любое “я” из его головы, голубые глаза и медвежьи лапы… Но это патетика, право, излишняя пошлость — а он ведь совсем не поэт.