Куда уходят картины, когда мы любим всерьёз

Серый рассвет сочился в окно аудитории, словно акварель, которую нерадивый студент разлил на мятой бумаге. Дженни Ким сидела за высоким мольбертом, и кончик её носа был испачкан угольной пылью. Третий курс художественной академии. Её личный Эверест, покорение которого не приносило радости, только усталость, вязкую, словно масляная краска, перемешанная со скипидаром. В аудитории пахло пылью, старым деревом и белилами. Этот запах должен был быть для неё родным, запахом свободы и творчества. Но сегодня он душил. Пахло клеткой. Её собственной, искусно спрятанной за холстами и улыбкой идеальной дочери. За огромным, во всю стену, окном ветер играл с голыми ветвями платанов, которые росли во внутреннем дворе академии. Их тени, словно трещины на старом фарфоре, ползли по её незаконченной работе. Она рисовала натюрморт — букет белых лилий в хрустальной вазе. Композиция была безупречна, перспектива выверена до миллиметра, светотени лежали академически правильно. И от этой правильности сводило скулы. Ни одной дерзкой линии, ни одного пятна цвета, выбивающегося из общей гаммы. Образцово-показательная работа. Как и вся её жизнь. Её мольберт, измазанный засохшей охрой и лазурью, стоял в первом ряду, у самого окна. Рядом, на табурете, примостилась красная жестянка из-под датского печенья, где хранились кисти: колонок, белка, щетина — все разложены по размеру, идеально отмыты. Папка с бумагой, профессиональный планшет, дорогой этюдник из темно-коричневой кожи с бронзовыми застежками — подарок матери на поступление. Каждая вещь кричала о статусе, о том, что девочка здесь не просто так, что у неё есть будущее. Но какое? Семья Ким владела сетью частных галерей. Искусство в их доме было бизнесом, инвестицией, элементом престижа, но не дыханием, не криком души. Для матери, элегантной женщины с вечно-холодными пальцами, унизанными платиной, художественная академия была лишь этапом. Частью «Плана». Плана, по которому Дженни должна была получить престижное образование, научиться отличать Моне от Мане, создать себе ореол утонченной натуры, а затем — выгодно выйти замуж, родить ребенка и продолжить дело семьи, но уже в качестве музы именитого мужа или консультанта при его галерее. Сама Дженни была лишь вишенкой на торте чужой жизни. Её собственные мечты, абстрактные и пугающие, как полотна Кандинского, считались блажью, подростковым помешательством, которое пройдёт, если его хорошенько придавить грузом ответственности. — Дженни, ты опять зависла, — голос раздался над ухом, как тревожный, но при этом мелодичный будильник. На плечо легла теплая, чуть пухлая ладонь, пахнущая сандаловым кремом и растворимым кофе из автомата. Джису. Ким Джису. Лучшая подруга и главная заноза. Если Дженни была сжатой стальной пружиной, то Джису — тёплым бризом, который обещал, что паруса всегда можно развернуть по ветру, а не против него. Она стояла, небрежно прислонившись бедром к мольберту Дженни, в заляпанном краской фартуке поверх вязаного свитера крупной вязки, который был ей велик на три размера. Её густые, иссиня-черные волосы, которые от природы вились крупными локонами, были небрежно собраны в пучок на макушке, несколько прядей выбились и обрамляли лицо сердечком, с пухлыми щеками и искрящимися, чуть раскосыми глазами. В мочках ушей болтались смешные серьги-кисточки, которые она сделала сама на факультете декоративно-прикладного искусства. Джису училась на кафедре керамики. Она была лучшей. Её руки всегда были в микротрещинках от глины, она могла часами, забыв о времени, медитативно крутить гончарный круг, создавая из бесформенной массы вазы, чаши и статуэтки, полные какой-то первобытной, женственной силы. Её работы брали на международные студенческие биеннале. Она была талантлива, но, в отличие от Дженни, ее талант был свободен, иногда безалаберен, но всегда искренен. Она говорила, что глина — живая, что она не терпит фальши и рассыпается в руках, если врешь сам себе. Джису не врала никому. И меньше всего — себе. — Я не зависла, Сью, — Дженни отложила уголь, и он с глухим стуком покатился по деревянному подрамнику. — Я медитирую. — Ага, на тему «как не сойти с ума от собственной правильности», — хмыкнула Джису, плюхаясь на соседний табурет. Она достала из кармана фартука мятный леденец и, сняв обертку, сунула в рот. — Ты уже час смотришь на эту лилию, и она, по-моему, начала увядать от твоего взгляда. Твоя ваза на рисунке кричит о том, что ей тошно стоять на этом столе. Дженни вздрогнула и перевела взгляд на реальный букет. Лилия и правда чуть поникла. Её кошачьи, слегка раскосые глаза с тяжелыми веками, которые многие называли «глазами пантеры», сузились. В них отражалась безупречная чистота стекла, но не жизнь. — Просто устала. У нас вчера был семейный ужин. Очень… вдохновляющий, — Дженни надавила на последнее слово, словно пытаясь раздавить им лимон. — О, — Джису понимающе вздохнула, и её смешные серьги качнулись. — Очередной смотр женихов? Кто на этот раз? Сын владельца стеклодувной мастерской в Мурано? — Хуже, — Дженни понизила голос до шепота, хотя в аудитории они были одни. — Сын посла. Мать специально пригласила их семью. Он — выпускник Оксфорда, специалист по международному праву. Мы говорили о фондовых рынках. О фондовых рынках, Джису! Он спросил меня, каким я вижу мир через призму инвестиционного портфеля. Я чуть не утопила свой десерт в бокале с водой. Джису прыснула, прикрывая рот ладошкой, на которой еще остались следы серой глины. — Боже, Дженни, это даже не смешно, это клиника. А ты что? Сидела и улыбалась, как фарфоровая кукла? — А что мне оставалось? — Дженни резко повернулась к ней. В голосе прорезалась сталь, которая тут же зазвенела обреченностью. — Ты не понимаешь. Моя мать… она уже распланировала мою жизнь до того момента, как я родилась. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Вернее, разочарование. А я… я не могу их разочаровать. Я их единственный проект, их Пикассо, в которого они вложили все. Я обязана быть шедевром. — Шедевр — это выплеск, это бунт, это несовершенство гения, Дженни! — Джису всплеснула руками, чуть не сбив банку с кистями. — Шедевр — это когда ты слышишь себя. А ты кого слышишь? Этот их «инвестиционный портфель» у тебя уже в глазах стоит. Ты превращаешься в функцию. Ты — художник, в тебе целый космос, но ты рисуешь чертовы лилии в хрустале, которые тошнее только ваза в морге! — Не кричи, — одернула её Дженни, но в глубине души она знала, что Джису права. Права до мучительной, щекочущей где-то под ложечкой тошноты. Её мир, построенный на общепринятых порядках, дал трещину не сегодня. Нет, он трещал уже давно, но она старательно замазывала щели новыми слоями грунта, боясь, что однажды краска пойдет пузырями и обнажит ту самую, настоящую, дикую Дженни, которую она прятала так глубоко, что сама забыла, как та выглядит. Джису замолчала, внимательно глядя на подругу. Она видела эту усталость. Темные круги под хищными кошачьими глазами, которые не мог скрыть даже дорогой консилер. Бледность тонкой, аристократичной кожи, которая сегодня казалась не фарфоровой, а восковой. Идеально уложенные в низкий, элегантный пучок темные волосы, из которого не выбилось ни одной пряди — и это было симптомом. Здоровая Дженни хоть одну непокорную прядку, но оставила бы у виска. — Знаешь что? — решительно начала Джису, её голос стал ниже, вкрадчивее. — Хватит. Сегодня — день, когда мы похерим все планы. Вообще все. И твои, и тем более твоей мамы. — В каком смысле? — насторожилась Дженни, уже предчувствуя неладное. Этот огонек в глазах Джису не предвещал ничего, кроме проблем. — В прямом. Спускаем все на тормозах. Даем волю себе. Есть один новый клуб в Итхэвоне. «Асфодель». Не подпольный, не переживай, чистый и приличный, но там играют отличную музыку, живой джаз, и там собираются все городские безумцы, художники, поэты… Байкеры, в конце концов! — Джису хитро улыбнулась. — Байкеры? — Дженни скривилась. — Ты серьёзно? Моя мать узнает — и меня запрут в башне до самой свадьбы с этим дипломатом. — Твоя мать ничего не узнает, — Джису наклонилась к ней, обдавая запахом мяты. — Ты же устала, Дженни. Ты устала быть удобной. Сегодня ты просто студентка. И я тебе обещаю, это будет лучше, чем любой ваш званый ужин. Мы выпьем, послушаем музыку, потанцуем, и ты хоть на пару часов забудешь, что на свете существуют какие-то фондовые рынки и сыновья послов. Дженни молчала, глядя на свой рисунок. Её рука, обычно твердая и уверенная, когда выводила академические линии, сейчас подрагивала. Внутри неё боролись страх и какое-то новое, щемящее чувство. Любопытство? Нет. Желание удушить этот страх. Доказать самой себе, что она — не просто функция. — Ладно, — выдохнула она, и это слово показалось ей громче любого крика. — К черту лилии. Джису просияла, хлопнула в ладоши. — Вот это я понимаю! Нирвана ждет нас. Встречаемся в десять у выхода из метро «Итхэвон».

***

Вечер упал на город быстро, словно кто-то набросил на небо плотный темно-синий бархат, расшитый бисером неона. Сеульский Итхэвон жил своей жизнью, далекой от чинных улочек Каннама, где обитала семья Дженни. Здесь пахло кальяном, жареным кимчи, экзотическими специями и гудроном. Разноязыкая толпа гудела, словно потревоженный улей: туристы, студенты, солдаты с американской базы, местные хипстеры. Узкие переулки, отходящие от главной артерии, манили темнотой и обещанием приключений. Дженни стояла у выхода из метро, кутаясь в свой любимый кашемировый тренч бежевого цвета — образец элегантности и дорогой простоты. Но под тренчем была не обычная юбка-карандаш, а маленькое черное платье, которое Джису уговорила её надеть. Оно было простым, но сидело как влитое, подчеркивая осиную талию и изящные ключицы. На ногах — туфли-лодочки на тонкой шпильке. Единственной уступкой привычному бунтарству был ее взгляд, который без косметики казался слишком обнаженным, слишком уязвимым. Джису появилась вихрем. Её стиль сегодня был полной противоположностью. Высокие кожаные ботинки на шнуровке, рваные джинсы, черная футболка с выцветшим принтом «Nirvana» и косуха с шипами, которую она где-то откопала. Глаза были густо подведены черным, на веках блестели серебряные тени. — Ну наконец-то! Я думала, ты сбежишь, — выпалила она, беря Дженни под руку. — Готова умереть от крутости? — Я готова умереть от страха, если честно, — пробормотала Дженни, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я в этом районе даже на такси не ездила. — Значит, пора расширять горизонты, — отрезала Джису, увлекая подругу в лабиринт переулков. Клуб «Асфодель» прятался за неприметной железной дверью, возле которой курили двое парней с ярко-розовыми волосами и пирсингом в губе. На двери было написано мелом: «Сегодня джаз. Вход: свободное сознание». Спускаясь по крутой лестнице в подвал, Дженни чувствовала, как с каждым шагом спадает напряжение, но нарастает что-то другое, похожее на вибрацию, пронизывающую старые кирпичные стены. Внутри было темно и дымно. Воздух, густой от смеси табачного дыма, алкоголя и чьих-то резких духов, казался почти осязаемым. Сцена была залита приглушенным фиолетовым светом, там уже настраивали инструменты музыканты. Контрабасист водил смычком по струнам, извлекая низкий, утробный звук, который резонировал где-то в груди. За барной стойкой, сверкающей сотнями бутылок, сомелье в подтяжках готовил коктейли. — Идем, нужно занять лучший стол! — прокричала Джису, перекрывая шум. Им удалось занять угловой диванчик с вытертой, но все еще роскошной бархатной обивкой цвета бордо. На столе горела свеча в стеклянном колпаке, залитом воском. Дженни огляделась. Публика была пестрой: девушки с дредами, парни в костюмах-тройках на голое тело, иностранцы, оживленно жестикулирующие, пожилой скульптор, которого Дженни узнала по фотографиям из журнала. Никто ни на кого не смотрел оценивающе. Всем было все равно. И это чувство собственной невидимости, анонимности оказалось пьянящим. Джису уже подозвала официантку и заказала два бокала «Пино Нуар». — Только вино? — удивилась Дженни. — Я думала, мы будем глушить текилу. — Всему своё время, дорогая. Сначала — фон, потом — аккорды. А текила — это кульминация, — философски заметила Джису, откидываясь на спинку дивана. — Расслабься. Выдохни из себя эту академическую пыль и материнские амбиции. Посмотри, как здесь хорошо. Здесь можно быть кем угодно. Музыканты заиграли. Мелодия была сложной, импровизационной, полной диссонансов, которые волшебным образом сливались в гармонию. Саксофонист, высокий парень с закрытыми глазами, словно разговаривал с Богом на своем особом языке. Дженни поймала себя на том, что её пальцы, лежащие на колене, отбивают ритм. Та, другая, настоящая Дженни, проснулась и прислушивалась. Первый бокал вина мягко обжег пищевод, оставляя после себя шлейф тепла и легкой эйфории. Они говорили. О живописи, о глине, о том, что искусство умерло, и о том, что оно только рождается. О парнях, о глупых профессорах. Второй бокал. Третий. После четвертого бокала Джису потащила её танцевать. Небольшой пятачок перед сценой был заполнен людьми, которые двигались не в такт, а повинуясь внутреннему ритму. Дженни закрыла глаза и позволила своему телу жить. Это был не танец из учебника по бальному этикету. Это было что-то первобытное. Она чувствовала, как влажные от пота волосы прилипают ко лбу, как бешено стучит пульс в висках. Время перестало существовать. После танцев они вернулись за столик, и Джису, свято веря в свою теорию кульминации, заказала текилу. Соль, лимон, обжигающая волна. — Ну что, Ким Дженни, — смеялась Джису, слизывая соль с тыльной стороны ладони, — ты все еще думаешь о том парне из Оксфорда? — Я вообще ни о чем не думаю! — прокричала Дженни, и это было чистой правдой. Алкоголь сделал свое дело, растворив все барьеры, страхи и навязанные правила. Осталась только легкость, граничащая с невесомостью. В какой-то момент невесомость стала слишком сильной. Стены качнулись, лица людей поплыли, а звуки саксофона превратились в одну долгую, тягучую ноту. — Сью… — прошептала Дженни, хватаясь за край стола. — Мне что-то… слишком легко. Я выйду. Подышу. — Давай я с тобой? — Джису встревоженно попыталась встать, но каблук застрял в щели между половицами, и она рухнула обратно на диван. — Черт! Дженни, только не уходи далеко! Стой у входа, слышишь? Но Дженни её уже почти не слышала. Она пробиралась сквозь толпу, словно сквозь вату. Лестница вверх далась с трудом, каждая ступенька норовила выскользнуть из-под ног. Толкнув тяжелую железную дверь, она вывалилась на улицу, в холодную, отрезвляющую ночь. Осенний воздух ударил в лицо, словно пощечина. Дженни прислонилась спиной к холодной кирпичной стене, хватая ртом воздух. Узкий переулок был тускло освещен одинокой лампочкой над дверью. Пахло мусорными баками и сыростью. Голова кружилась, мир плыл, и она закрыла глаза, пытаясь унять сердцебиение. В этот момент тишину переулка разорвал низкий, рокочущий рев. Не один. Сразу несколько. Рев моторов приближался, отражаясь от стен и создавая невыносимый гул. Дженни вздрогнула и открыла глаза. В переулок, словно стая железных хищников, вкатывались мотоциклы. Их фары слепили, выхватывая из темноты стены, разрисованные граффити, и её фигуру, одинокую и шатающуюся у двери. Мотоциклы остановились в нескольких метрах от неё, образовав полукруг. Четыре байка. Четыре фигуры в черной коже, на толстых подошвах ботинок. Рев сменился низким, утробным урчанием работающих двигателей. Парни заглушили моторы, и тишина, наступившая после, была почти оглушительной. Тот, что сидел на лидирующем мотоцикле, спешился первым. Это был высокий, широкоплечий парень с волосами, собранными в небрежный хвост. На нем была черная косуха с множеством молний и нашивкой в виде черепа. Из-под косухи виднелась белая футболка, обтягивающая внушительные мускулы. Он снял перчатки, медленно, палец за пальцем, не сводя глаз с Дженни. — Эй, ребята, гляньте, — его голос прозвучал хрипло, с нотками превосходства. — Какая куколка потерялась в нашем грязном переулке. Ты заблудилась, принцесса? Остальные трое тоже слезли с мотоциклов и подошли ближе. Один был пониже, коренастый, с бычьей шеей и смешанными чертами лица, будто в его роду смешались несколько национальностей. Второй — тощий, вертлявый, с нервными пальцами, которыми он постоянно крутил колечко в ухе. Третий — с щетиной и ленивой, кошачьей походкой, больше напоминавший панка из 70-х. Они обступили Дженни, переглядываясь и ухмыляясь. — Я… я не заблудилась, — сказала Дженни, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Но язык заплетался, и это получилось скорее испуганным лепетом. — Я здесь с подругой. Просто вышла подышать. — Подышать, — передразнил её коренастый и хрипло рассмеялся, обнажая щербатый зуб. — Воздух тут и правда… опьяняющий. Может, тебя проводить? А то тут небезопасно. Всякое отребье шатается. Он намеренно употребил это слово, глядя на своих друзей, которые снова загоготали. Это был спектакль. Представление для запугивания. — Спасибо, не нужно. Мне и тут хорошо, — Дженни попыталась вжаться в стену, но кирпич больно впился в позвоночник. — Да ладно тебе ломаться, — вертлявый подошел поближе, и в свете лампочки блеснула его серьга. — Мы хорошие парни. Ну, почти. Прокатим с ветерком. Ты же не из этих, правильных? Сразу видно цыпочку с запросами. Платьишко-то, глянь, Грег, не с рынка же. Парень с хвостом, которого назвали Грегом, сделал еще один шаг, и теперь Дженни могла ощутить запах бензина, кожи и терпкого мужского одеколона, смешанный с потом. Он поднял руку, делая вид, что хочет дотронуться до лацкана её тренча. — Это кашемир, — сказал он с издевательской почтительностью. — Принцесса любит мягкое. Не бойся, мы не кусаемся. Только если сама попросишь. Страх парализовал. Дженни смотрела на их лица, которые в тусклом свете казались грубыми масками, лишенными каких-либо человеческих черт. В голове проносились картинки: заголовки криминальных новостей, звонок матери, её ледяной голос: «Я же тебе говорила». Беспомощность накрыла с головой. — Я сказала — нет, — выдавила она, но её голос дрогнул и сорвался. — А мы сказали — да, — отрезал Грег, и его улыбка исчезла. — Ты в нашем районе, детка. Здесь другие законы. Их было четверо. Они стояли стеной, заслоняя выход из переулка. Выход к свободе, к Джису, к свету. Они были жестокой, грубой реальностью, которая только что доказала, что мир за пределами холста и семейных обедов совсем не похож на сказку. Дженни почувствовала, как к горлу подступает тошнота, а дрожь в коленях становится неконтролируемой. Она не могла ни закричать, ни убежать. Она могла только стоять и смотреть в лицо своему самому большому страху — потери контроля и беззащитности перед чужой волей. И в этот момент, когда пальцы Грега уже почти коснулись её волос, разрезая тишину, словно раскаленный нож масло, раздался звук. Не рев мотора. Даже не голос. Это был звук металла, заточенного о камень. Тонкий, скрежещущий, уверенный. Он заставил всех четверых парней замереть. Из темноты, из-за спин байкеров, от того места, где мотоциклы смыкались черной массой, выступила фигура. Свет фары одного из байков, все еще горевший, ударил снизу, создавая драматический, театральный силуэт. — Мальчики, — голос был низким, с легкой, едва уловимой хрипотцой, спокойный, как водная гладь перед штормом. — Вы что, совсем нюх потеряли? Разве этикет не учит вас спрашивать разрешения, прежде чем прикасаться к произведению искусства? Медленным, грациозным движением фигура подняла руку. В свете фары блеснуло лезвие. Это был не нож. Это была опасная бритва с костяной рукоятью, выточенной в виде головы змеи. Она играла лезвием, заставляя свет плясать на отточенной стали. Оружие в её пальцах казалось естественным продолжением руки. Грег отдернул свою ладонь от лица Дженни, словно его ошпарили, и резко обернулся. Все четверо напряглись, как стая волков, увидевшая конкурента. Но, что удивительно, не напали. В их глазах, кроме досады и злости, мелькнуло узнавание. И осторожность. — Лиса… — прорычал Грег, и в его голосе не было больше ни грамма превосходства. — Мы просто развлекаемся. Не лезь. — Развлекаетесь? — фигура сделала шаг вперед, выходя из слепящего света. — Или опять позорите честь района своим быдловатым поведением? Девушка сказала — нет. Или слово «нет» для вас слишком сложный лингвистический конструкт? Теперь Дженни видела её. И это было похоже на удар под дых. Если сама Дженни была воплощением лунной, холодной, уязвимой женственности, то незнакомка была самим Солнцем, заключенным в черную кожу. Она была высокой, гибкой, словно клинок. Её фигура, облаченная в черные узкие джинсы и свободную черную майку, поверх которой была короткая кожаная жилетка с множеством значков, излучала силу и уверенность. Но самое поразительное — это её лицо. Оно было прекрасным и вызывающим одновременно: четкая линия челюсти, пухлые, изогнутые в надменной полуулыбке губы и огромные, миндалевидные карие глаза, в которых плясали бесы. Её пепельно-каштановые волосы с выбритыми висками и удлиненной челкой спадали на острые плечи. В ухе болталось длинное перо, а шею обвивала черная татуировка в виде шипов, которые спускались под майку на ключицу. От нее пахло дождем, табаком и мятой. Она была полной, абсолютной противоположностью всего, чем была Дженни. — Это не твоя территория, Лиса, — встрял щербатый. — Ты забыла, с кем говоришь? — Я-то помню, Тэд, — Лиса сделала еще один шаг, поигрывая бритвой, и теперь стояла вплотную к ним, закрывая Дженни собой. — А вот вы, видимо, забыли, кто в прошлый раз обещал, что будет вести себя как цивилизованный человек, если не хочет, чтобы его прекрасные зубы встретились с моим рулем. Она — не ваша игрушка. Она гостья. И к тому же явно перебрала. Ваша галантность пахнет хуже, чем выхлопные газы ваших развалюх. — Да ты… — начал было Грег, сжимая кулаки. Лиса не шелохнулась. Она только чуть повернула голову, подставляя свету свою шею с татуировкой, и небрежно, лениво повела плечом. — Что я? — в ее голосе зазвенела сталь, более крепкая, чем та, что была у неё в руках. — Давай, закончи фразу. Устрой сцену. Избей девушку? Или будешь драться со мной? Я давно не разминалась. Ты же знаешь, мне плевать, что вы обо мне думаете. Мне плевать, что вообще кто-то думает. Моя свобода, мое тело, мой выбор стоят дороже, чем вся твоя гребанная банда, вместе взятая. И её, — кивок в сторону Дженни, — свобода тоже чего-то стоит. Так что проваливайте. Она произнесла это не крича. Она произнесла это с абсолютной, неколебимой убежденностью. Это была философия, которую она не заимствовала из книг, она жила ею, дышала, носила, как вторую кожу. И эта сила, эта дикая, бескомпромиссная вера в себя подавила четверых здоровых мужиков сильнее, чем кулаки. Грег сплюнул на асфальт. — Сумасшедшая стерва. Пойдем, парни. Здесь воняет проблемами. — Он бросил полный злобы взгляд на Дженни, но в нем уже не было угрозы, только бессильная злоба. — Тебе повезло, принцесса. Но запомни: в следующий раз твоей няньки может не оказаться рядом. Парни, ворча и бросая косые взгляды, начали забираться на свои мотоциклы. Рев моторов снова разорвал тишину, а затем, взвизгнув шинами, они умчались прочь, оставляя после себя лишь облако сизого выхлопного газа, которое медленно растворялось в холодном воздухе. Дженни стояла, прижавшись к стене, не в силах пошевелиться. Её била крупная дрожь — запоздалая реакция на пережитый страх, смешанная с алкогольным отравлением. Она смотрела на спину своей спасительницы. На её узкую талию, на жилетку, на которой среди прочих значков выделялся один — радужный флаг с надписью «Pride». Лиса ловким движением сложила бритву и убрала её в задний карман джинсов. Затем она медленно, плавно развернулась к Дженни. Вблизи её черты казались еще более экзотическими и острыми. В её глазах больше не было льда, адресованного байкерам, но и жалости там не было. Только спокойное, изучающее любопытство. — Эй, — сказала она, и её голос, потеряв металлические нотки, стал удивительно мягким. — Стоять можешь? Вместо ответа колени Дженни предательски подкосились. Она начала сползать по стене вниз, прямо на грязный асфальт. Движение было стремительным, но Лиса среагировала быстрее. Она сделала шаг вперед и подхватила её одной рукой за талию, крепко удерживая. — Тише-тише, — пробормотала она, и Дженни ощутила силу этих, на вид худых рук. — Ох, да ты совсем пьяна. И напугана. Отличный коктейль для свидания с реальностью. Их лица оказались совсем близко. Дженни, судорожно вцепившись в жилетку Лисы, подняла на неё свои огромные, кошачьи, наполненные слезами и страхом глаза. В свете уличной лампы она рассматривала черты лица байкерши: острый подбородок, смуглую после лета кожу, длинные, как у куклы, ресницы и эту невероятную ауру опасной, но притягательной свободы. — Спасибо… — еле слышно прошептала Дженни, её губы тряслись. — Я думала, они… — Они идиоты, — спокойно ответила Лиса, не пытаясь отстраниться. — Тупая стая. К сожалению, это моя компания. Ну, как компания… Мы делим один гараж. Это редкостные придурки, когда напьются, но безобидные, как болонки, если знаешь, за какое место их укусить. Извини за них. Они реально, в своей извращенной логике, думали, что помогают одинокой девушке в темном переулке. — Помогают? — Дженни нервно усмехнулась, и смешок перешел во всхлип. — Ну да. «Прокатить с ветерком» — это их высший жест гостеприимства. Просто манеры у них, как у горилл в брачный период, — Лиса слегка улыбнулась, и улыбка эта преобразила её лицо, сделав его на мгновение мальчишеским и невероятно обаятельным. — Меня зовут Лиса. Вообще-то Лалиса, но для друзей — Лиса. Для врагов — тоже Лиса. Я не заморачиваюсь. Ты как? Может, вызвать такси? — Я… я не знаю, где мой телефон, — Дженни попыталась нашарить сумочку, но её движения были замедленными и бессвязными. — Я с подругой. Она внутри. Мне нужно вернуться… — Тебе сейчас не внутрь, а в реабилитационный центр, — Лиса скептически оглядела её сверху вниз. — Тебе нужно выпить воды и прийти в себя. Мой байк в конце переулка. Я отвезу тебя. Предложение было твердым, не терпящим возражений. И впервые за весь вечер, а может, и за всю свою жизнь, Дженни не захотела возражать чужой воле. Эта чужая воля была теплой, уверенной и окутывала её, словно кокон. В ней не было подавления. Это была защита. — Хорошо, — прошептала Дженни, и это было ещё одно маленькое поражение её правильной, запланированной жизни. Лиса помогла ей дойти до мотоцикла. Это был не такой массивный байк, как у тех парней. Это был изящный черный «Триумф», блестящий, с низкой посадкой и небрежно брошенным на сиденье шлемом. Лиса надела шлем на голову Дженни, осторожно поправив пряди, выбившиеся из пучка. Её пальцы на мгновение коснулись щеки Дженни, и от этого касания по коже пробежала волна мурашек, что было совсем неуместно. — Держись крепче, — скомандовала Лиса, усаживаясь впереди. — И не вздумай уснуть на ходу. Мотор взревел. Дженни инстинктивно обхватила Лису за талию, прижавшись щекой к прохладной коже жилетки. Мотоцикл сорвался с места, и они влились в ночной поток. Город вокруг превратился в размытую полосу из огней, витрин и фар встречных машин. Ветер свистел в ушах, выбивая последние остатки хмеля, оставляя только чистую, обнаженную суть момента. Дженни чувствовала под своими ладонями её дыхание, тепло её тела, жесткую фактуру нашивок. Запах бензина смешивался с её запахом. Это было самое опасное, самое неправильное и самое живое, что случалось с ней за последние годы. Это было искусство. Настоящее, дикое, без рам и академических канонов. Лиса уверенно вела байк сквозь лабиринт сеульских улиц. Она не спрашивала адрес. Она везла её не домой, в золотую клетку, а в свое логово, догадываясь, что этой фарфоровой кукле сейчас нужнее всего тишина и безопасность, а не допросы строгой матери. Или, возможно, она просто хотела побыть с ней еще немного. Мотоцикл свернул в темную арку и остановился во внутреннем дворе старого промышленного здания. Здесь, в окружении граффити и ржавых конструкций, в воздухе витал дух анархии и творчества. В одном из окон горел свет, слышался приглушенный ритм электронной музыки — еще одна подпольная мастерская или студия. — Приехали, королева вечеринки, — сказала Лиса, глуша двигатель и помогая Дженни слезть. Ноги у Дженни все еще были ватными. Лиса придерживала её за локоть, провожая к обшарпанной двери с табличкой «Только для своих. Студия Манобан». — Это твоя студия? — заплетающимся языком спросила Дженни. — Это мой дом, — просто ответила Лиса и толкнула дверь. Это была огромная комната с высоченными потолками и кирпичными стенами. Повсюду были разбросаны детали мотоциклов, чертежи, баллончики с краской — и холсты. Огромные холсты. Но картины на них были не похожи ни на что, виденное Дженни в академии. Это был взрыв цвета, смесь граффити и классической живописи. Там были женские лица, искаженные криком и экстазом, механические звери, абстрактные символы, переплетающиеся с реалистичными цветами. Искусство Лисы было таким же диким и необузданным, как и она сама. Но Дженни уже не могла воспринимать эту информацию. Сказались и алкоголь, и пережитый стресс. Глаза закрывались сами собой. Последнее, что она почувствовала — это как сильные руки подхватывают её, как её укладывают на что-то мягкое, пахнущее травами и кожей (старый диван), и как грубый, но удивительно приятный плед накрывает её до подбородка. — Спи, фарфоровая кукла, — донесся до неё тихий голос Лисы. — Завтра будет бой. Но это завтра. А сегодня ты свободна. И Дженни провалилась в темный, глубокий сон без сновидений.