Куда уходят картины, когда мы любим всерьёз

Сознание возвращалось рывками, болезненными и рваными, словно кто-то включал и выключал свет в комнате, полной острых углов. Первым пришло ощущение чужеродности — запах. Он не был неприятным, совсем нет, но он был не её. Вместо привычной стерильной свежести кондиционера, смешанной с ароматом диффузора от «Dyptique», который выбирала мать, здесь пахло краской, металлом, кофе и чем-то древесным, терпким, как дорогой табак, осевший на винтажной коже. Вторым пришла боль. Голова раскалывалась с такой неумолимой жестокостью, словно кто-то методично забивал гвоздь в висок. Каждый удар сердца отдавался в глазницах тупой, ноющей пульсацией. Дженни застонала, не открывая глаз, и попыталась перевернуться на бок. Диван под ней скрипнул, и она почувствовала под щекой грубую, колючую ткань пледа. Стоп. Диван? Плед? Глаза распахнулись мгновенно, и паника, чистая, животная, ледяной волной смыла остатки сна. Перед ней был не её потолок с безупречной лепниной. Это были высокие, индустриальные своды из темного кирпича, пересеченные стальными балками. Огромное окно-фонарь в крыше пропускало яркий, безжалостный дневной свет, который резал глаза, словно осколки стекла. В углах комнаты громоздились какие-то механизмы, холсты на подрамниках, мятые тюбики с краской. На одном из мольбертов застыло незаконченное полотно — сплетение тел и металла, написанное яростными, широкими мазками. Дженни резко села, и мир вокруг покачнулся. К горлу подступила тошнота. Она зажмурилась, пытаясь унять головокружение, и в этот момент её взгляд упал на собственную одежду. Вернее, на её отсутствие. На ней была надета не её блузка. Вместо нежного шелка, который она помнила на себе вчера, на плечах висела огромная, выцветшая футболка с логотипом какой-то рок-группы «The Pretty Reckless», которая доходила ей почти до колен. Ткань была мягкой, много раз стиранной, и пахла так же, как и плед — травами, табаком и едва уловимым шлейфом мяты. Сердце рухнуло в пятки. В голове, преодолевая боль, заметались обрывки вчерашнего вечера. Вино в пластиковом стаканчике. Грег и его мерзкие пальцы, тянущиеся к её волосам. «Принцесса любит мягкое». А потом — темнота. И тишина. И скрежет металла о камень. — О Боже, — прошептала она пересохшими губами, и это прозвучало как молитва о пощаде. Руки автоматически метнулись к сумочке, которая, о чудо, лежала на полу рядом с диваном. Телефон был там. Экран загорелся, и сердце, только начавшее успокаиваться, пропустило еще один, куда более мощный удар. 10:17 утра. Тридцать шесть пропущенных вызовов. Мама, папа, мама, снова мама, Джису, мама, папа. Шквал уведомлений в мессенджере, от ледяных «Где ты?» до истеричных «Если ты не ответишь через пять минут, я звоню в полицию». Последнее сообщение от матери было отправлено в 5:46 утра. Первая лекция в университете была в девять. Она пропустила её. Она пропустила звонок куратора, она пропустила всё. Она даже не представляла, где находится. Её взгляд, полный ужаса, снова обежал комнату и зацепился за дверь, из-под которой пробивалась полоска света. Оттуда же доносился звук — тихое шипение кофемашины. И тут, словно кто-то нажал на кнопку «play», воспоминания включились. Фигура в черном, выступившая из темноты. Игра света на лезвии опасной бритвы. «Мальчики, вы что, совсем нюх потеряли?» Карие глаза с пляшущими бесами. Уверенные руки, подхватившие её у стены. Рев мотоцикла, вибрация под ладонями. И голос, спокойный, как водная гладь: «Спи, фарфоровая кукла». Лиса. Её звали Лиса. Дженни сглотнула горький ком, подступивший к горлу. Страх не ушел, он трансформировался, приобрел новую, почти невыносимую остроту. Это был уже не страх перед уличными бандитами. Это был страх перед неизвестностью, перед тем, что произошло с ней за этой дверью, пока она спала беспробудным, пьяным сном. Страх смотрел на неё пустыми глазницами её собственной беспомощности. Нужно было встать. Узнать правду. Сбежать или… она не знала, что «или». Босые ноги коснулись холодного бетонного пола, выкрашенного в темно-серый. Дженни медленно, держась за стену, чтобы не упасть, двинулась на звук. Каждый шаг отдавался в висках новым приступом боли. Дверь на кухню была приоткрыта. Дженни толкнула её и замерла на пороге. Кухня оказалась под стать студии: открытое пространство с теми же кирпичными стенами, столешница из темного дерева, барная стойка, заставленная банками с чаем и кофе, открытые полки с керамической посудой ручной работы. И панорамное окно, за которым виднелась залитая солнцем терраса с видом на крыши старого района. А посреди этого — она. Лиса. Она стояла спиной к двери, у столешницы, и переливала кофе из медной турки в маленькую чашку. На ней были узкие черные джинсы с протертостями на коленях и свободная, грубая черная майка, открывающая руки, которые оказались гораздо более жилистыми и сильными, чем помнилось Дженни. Татуировка-шипы на шее, выглядывающая из-под коротких пепельно-каштановых волос, казалась ещё более вызывающей при свете дня. Движения Лисы были плавными, почти ленивыми, но каждое из них излучало сдержанную, пружинистую грацию хищника в своей среде. — Проходи, не стой столбом, сквозняк устраиваешь, — произнесла она, не оборачиваясь, и её низкий, с хрипотцой голос разрушил тишину. — Кофе будешь? Или тебе сразу валерьянки? Дженни вздрогнула от неожиданности и сделала еще один неуверенный шаг в кухню, кутаясь в безразмерную футболку как в спасательный круг. — Я… где я? Лиса обернулась, держа в одной руке чашку, а другую засунув в карман джинсов. При свете дня её черты стали ещё более резкими и притягательными: острые скулы, на которые падал свет из окна, четкая линия подбородка, чувственные, но жесткие губы, изогнутые в легкой полуулыбке. И глаза, карие, миндалевидные, которые смотрели на Дженни с откровенным, изучающим любопытством. — В безопасности, — ответила она просто и, сделав глоток кофе, небрежно облокотилась на столешницу. — Как голова? Живая? Повисла пауза. Дженни смотрела на неё, чувствуя, как к лихорадочному страху примешивается что-то еще. Смущение. Неловкость. И глухое раздражение на саму себя за эту неловкость. — Голова… раскалывается, — честно ответила она. — А где моя одежда? — Твоя блузка? — Лиса усмехнулась, и в её глазах заплясали бесы. — Отправлена в стирку. Ты на неё вчера щедро вылила остатки какого-то коктейля и собственного достоинства. Пахла она соответственно. Я положила твои… хм… деликатные вещи в ванной. Ты, кстати, забавно разговариваешь во сне. Краска залила щеки Дженни. Она не помнила, чтобы блевала на себя. Она вообще мало что помнила. Провал после слов Грега был похож на черную дыру, поглотившую всё. И это пугало больше всего. Что еще она натворила? Что говорила? Что позволяла? — А почему я… — она дернула край футболки, не в силах поднять глаза. — Почему я в вашей одежде? — Потому что спать в мокрой блузке, пропитанной дешевым алкоголем и страхом — сомнительное удовольствие, — спокойно парировала Лиса. — У меня есть понятие о базовом комфорте для гостей, пребывающих в бессознательном состоянии. Не переживай, переодевала я тебя быстро и со всем возможным медицинским цинизмом. Без фанфар. Садись. Выпей кофе. Сахар, кажется, был где-то здесь… Она повернулась к полкам, давая Дженни возможность выдохнуть. Но выдохнуть не получалось. Информация, сообщенная Лисой таким будничным, почти безразличным тоном, ударила наотмашь. Она меня раздевала. Эта мысль взорвалась в голове, запуская цепную реакцию. Воображение, воспитанное на классической живописи с её драматизмом и тайными пороками, а также на строгих предостережениях матери, мгновенно нарисовало картину. Темная комната. Её безвольное тело на этом самом диване. Чужие руки, стягивающие блузку. Свет фары, падающий на… на что? На её беззащитное, обнаженное тело? Что она могла сделать? В голове проносились заголовки криминальных новостей, слова матери о «таких людях», о том, что мир полон опасностей для одинокой девушки, потерявшей бдительность. Лиса — байкерша. Она живет в каком-то гараже среди красок и оружия. Она носит с собой опасную бритву. Она одним своим видом заставила четверых здоровых мужиков отступить. Что мешало ей…? Сцена в голове Дженни становилась всё более гротескной и пугающей. Жесткие руки прижимают её к дивану. Губы Лисы, искаженные усмешкой, приближаются к её шее… Дженни зажмурилась, чувствуя, как паника снова сковывает горло. Дрожь, утихшая было, вернулась. Лиса, протягивающая ей чашку с кофе, замерла на полпути. Она заметила. Мгновенно, безошибочно считала выражение ужаса на лице своей гостьи, которое Дженни так старалась скрыть. Её глаза сузились, но не зло, а скорее с каким-то профессиональным, почти клиническим интересом. — Твои зрачки сейчас как два блюдца, — заметила Лиса, ставя чашку на барную стойку. — О чем ты думаешь? Дженни замотала головой, пытаясь прогнать видения. Но слова сорвались с губ раньше, чем она успела их остановить. Слова, идущие из самого примитивного, инстинктивного страха. — Я… я просто подумала… — начала она сбивчиво, и её голос предательски дрожал. — Хорошо, что я… проснулась у девушки. Потому что вы… вы же не могли… Она не договорила. Слово «изнасиловать» застряло в горле, словно осколок стекла, который она не могла ни выплюнуть, ни проглотить. Кровь бросилась ей в лицо, окрашивая щеки и шею в цвет стыда. Она зажмурилась, не в силах выдержать взгляд Лисы. На кухне повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как мурлычет холодильник и тикают часы на стене. Дженни ждала крика, возмущения, того, что её немедленно вышвырнут вон за подобное оскорбление. Но вместо этого раздался смех. Низкий, грудной, почти довольный. Это был не смех обиды, это был смех хищника, обнаружившего за мышиной норкой нечто гораздо более интересное. — О, — Лиса медленно поставила свою чашку на столешницу. Движение было замедленным, плавным, завораживающим. — Так вот в чем дело. Она оттолкнулась от столешницы и начала движение к Дженни. Это не была прямая, агрессивная походка. Это было скольжение, мягкое и неотвратимое. Черная майка обтягивала её плечи, на ключице, выглядывая из-под ткани, извивался черный шип татуировки. Пепельно-каштановые волосы упали на острые скулы. От неё повеяло дождем, табаком и мятой — запах, который уже становился для Дженни синонимом опасности. Дженни инстинктивно попятилась. Её лопатки снова, как и вчера в переулке, наткнулись на стену. Только теперь это была не холодная кирпичная кладка бара, а прохладная штукатурка лофта. Лиса подошла вплотную. Она была выше сантиметров на десять, и Дженни пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Воздух между ними сгустился, наполнился электричеством, каким-то озоном перед грозой. Лиса медленно подняла руку и уперлась ладонью в стену прямо над плечом Дженни. Затем, нагнувшись так, что их лица оказались на одном уровне, она заговорила. Её голос был тихим, интимным, с той самой легкой хрипотцой, которая заставляла вибрировать что-то в груди у Дженни. — Знаешь, куколка, — произнесла она, и её дыхание коснулось щеки Дженни. — У тебя в голове потрясающий бардак. Дженни сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла. Глаза Лисы, оказавшиеся так близко, завораживали. Они были не просто карими, в них были золотые искры, играющие в солнечном свете, и черный, расширенный зрачок, который, казалось, видел её насквозь. — Поясню для ясности, раз уж мы затронули тему базовых правил общежития и твоих внутренних демонов, — продолжала Лиса всё тем же тоном, от которого у Дженни слабели колени. — Да, ты права. Я не могла тебя изнасиловать. И знаешь, почему? Она сделала крошечную паузу, во время которой Дженни могла сосчитать её ресницы. А потом Лиса склонила голову еще ниже, почти касаясь губами её уха. Её дыхание обожгло чувствительную кожу за мочкой. — Не потому, что я славлюсь своим милосердием, — прошептала она, и в её голосе послышалась улыбка. — И не потому, что мне помешало бы твое пьяное «нет». Ты спала как убитая. Дженни зажмурилась, вжимаясь спиной в стену так сильно, что почувствовала каждый выступ штукатурки. Руки, прижатые к груди, дрожали. Это было невыносимо. Этот голос. Эта близость. Это ощущение загнанного зверя. — Я не могла тебя изнасиловать, — отчеканила Лиса, и последнее слово она выделила особо, — по одной простой причине: я не насилую. Я соблазняю. А то, что было вчера… — она на мгновение отстранилась, чтобы заглянуть Дженни прямо в глаза, и улыбнулась своей самой опасной, надменной улыбкой, — …ты, Дженни, была в полной отключке. Это не соблазнение. Это оскорбление охоты. Никакого спортивного интереса. И затем, словно этого объяснения было недостаточно, она нанесла последний, добивающий удар. Её свободная рука легла Дженни на подбородок. Пальцы были прохладными и твердыми, но прикосновение — невероятно нежным, трепетным. Она заставила Дженни поднять лицо еще выше, чтобы встретиться с ней взглядом. — К тому же, — Лиса скользнула взглядом по её разрумянившемуся лицу, по спутанным светлым волосам, по безразмерной футболке, сползшей с плеча, обнажая ключицу и тонкую бретельку собственного белья Дженни. — Ты слишком красива, чтобы портить тебя насилием. Я люблю, когда партнер… осознает, чего он хочет. Или она. В твоем случае это пока что вилами по воде писано. Откуда такой… прямолинейный страх? Вас что, воспитывали исключительно по брошюре «Мальчик с девочкой, девочка с мальчиком, и никаких вариантов»? Вопрос прозвучал хлестко, как щелчок кнута, и в то же время чертовски точно. Дженни почувствовала, как краснеет до корней волос, до самых кончиков ушей. Её воспитание, её семья, каждое замечание матери о «приличном обществе», каждая лекция отца о том, как должен выглядеть её будущий муж — всё это пронеслось перед глазами за одну секунду. — Это не ваше дело, — прошептала она, пытаясь отвернуться, но пальцы Лисы держали подбородок крепко. — Уже нет, — согласилась Лиса, приближая свое лицо еще на миллиметр. Её губы, пухлые и четко очерченные, изогнулись в хитрой, понимающей улыбке. Она изучала Дженни так, как художник изучает новую, еще не опробованную краску. Облизала губы — медленно, задумчиво, отчего взгляд Дженни непроизвольно метнулся к ним и тут же испуганно отскочил в сторону. Расстояние между их лицами сокращалось, миллиметр за миллиметром. Дженни могла чувствовать запах кофе в её дыхании, видеть крошечный шрам на её верхней губе, золотые искры в её глазах. Кончик носа Лисы почти коснулся кончика носа Дженни. Её губы были в сантиметре, не больше. Дженни почувствовала, как всё внутри сжалось в тугой, сладкий, болезненный ком. Это было невыносимо, слишком, чересчур. Это рушило все её представления о себе, о мире, о правильном и неправильном. — Не надо! — выкрик, сорвавшийся с её губ, был больше похож на всхлип. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали звездочки, и вжала голову в плечи, словно ожидая удара. Удар не последовал. Вместо этого послышался тихий, почти удовлетворенный смешок. Хватка на подбородке ослабла, и палец Лисы скользнул вверх, заправив выбившуюся прядь светлых волос Дженни за покрасневшее ухо. Жест был почти нежным, если бы не та животная уверенность, с которой он был выполнен. — А ты и правда интересная, — задумчиво произнесла Лиса, отступая на шаг назад и тем самым возвращая Дженни возможность дышать. Она не убрала руки со стены, всё еще удерживая Дженни в плену своего тела, но острота момента ушла. — Такая реакция… Не наигранная. Ты на самом деле до чёртиков боишься того, что сейчас могло произойти. И еще больше боишься того, что тебе, возможно, этого хотелось. Это была последняя капля. Страх, унижение, злость на саму себя, на мать, на весь мир — всё это вскипело в Дженни, переливаясь через край. Она резко открыла глаза, и в них впервые за всё это утро блеснуло что-то, кроме паники. Гнев. — Что вы себе позволяете?! — её голос сорвался на крик, дрожащий, но всё же более твердый, чем раньше. — Я благодарна вам за помощь вчера, но вы не имеете права… играть со мной, как кошка с мышкой! Вы не знаете обо мне ничего! — она уперлась ладонями в плечи Лисы, пытаясь оттолкнуть её, но это было всё равно что пытаться сдвинуть стену. Лиса только чуть качнулась, не прерывая зрительного контакта. — Вы думаете, если вы такая… такая свободная, такая смелая, с вашей бритвой и вашим байком, вы можете судить меня? Мою жизнь? Мои страхи? — Я никого не сужу, — спокойно ответила Лиса, но её взгляд стал холоднее. Игра закончилась, начиналось что-то другое. — Я наблюдаю. И делаю выводы. Ты — продукт своего воспитания, Дженни. Красивая, дорогая фарфоровая кукла, запрограммированная на одну функцию: слушаться. Слушаться маму, слушаться папу, слушаться общество. Ты боишься сделать шаг в сторону, потому что в твоей картине мира шаг в сторону — это падение в пропасть. Я не играю с тобой как кошка с мышкой. Я показываю тебе, что за пределами твоей позолоченной коробки есть другая гравитация. Здесь ты стоишь на своих ногах, или падаешь. И никто, ни мама, ни папа, ни даже такая страшная я, за тебя это падение не выберет. — Потому что вы выбираете только себя! — выпалила Дженни, и это стало их первым настоящим столкновением. Философия против философии. — Вы смотрите на меня свысока, со своей колокольни анархии и эгоизма! А я, в отличие от вас, думаю о других! О чувствах своей семьи, о том, что они сейчас сходят с ума от беспокойства, о том, как моё поведение отражается на близких! — И поэтому ты готова жить по их указке? — парировала Лиса. В её голосе не было злости, только глубокая, непоколебимая уверенность. — Готовить себя к тому, чего хотят они? Отказаться от себя ради их спокойствия? Это не любовь, Дженни. Это сделка. Ты им — послушание, они тебе — иллюзию безопасности. Но вчера эта безопасность тебя не спасла. В переулке, когда ты была одна, без их денег и твоей картинной галереи, тебя спасла я. И моя «анархия». И мой эгоизм, который просто не позволил мне пройти мимо. Дженни отшатнулась, словно ей дали пощечину. От слов Лисы было больно. Потому что в них была правда. Уродливая, неприятная, вывернутая наизнанку правда, которую Дженни годами училась не замечать. — Мы действительно из разных миров, — прошептала она, и слезы, которые она так старательно сдерживала, потекли по её щекам. Это были слезы бессилия и злости, а не страха. — И я хочу вернуться в свой. Она резким движением смахнула слезы с лица, словно обжигаясь. Лиса, наконец, убрала руку со стены и отступила, давая ей проход. В её глазах больше не было ни холода, ни насмешки. Только спокойное, изучающее любопытство, смешанное с тенью чего-то похожего на сожаление. — Ванная в конце коридора, — сказала она нейтральным голосом, отходя к столешнице и снова беря в руки свою чашку с кофе. Тон был деловым, словно ничего не произошло. — Твоя одежда там. Высохла. Я вызвала такси. Оно будет через десять минут. Дженни, глотая слезы и чувствуя себя так, словно пробежала марафон, бросилась в ванную. Её блузка, отстиранная, идеально выглаженная (неужели Лиса и это сделала?), висела на плечиках. Пахла она теперь не её дорогим парфюмом, а простым порошком. И почему-то от этого запаха свежести, простой, незамысловатой чистоты, стало еще горше. Она быстро, путаясь в рукавах, переоделась, смыла с лица остатки вчерашней косметики и нанесла легкий тон из сумочки, чтобы хоть как-то скрыть красноту вокруг глаз и бледность. Она заплела волосы в привычный пучок, пытаясь вернуть себе контроль, восстановить образ идеальной студентки Ким Дженни. Но отражение в зеркале смотрело на неё затравленно. В нем было что-то новое, дикое, незнакомое. Когда она вышла в коридор, Лиса стояла у выхода с её тренчем. — Ты забыла, — сказала она, и в её голосе не было ни капли тепла, но и холода тоже не было. Просто констатация факта. — Такси уже внизу. Дженни молча взяла пальто. Она надела его, судорожно застегивая пуговицы, словно пытаясь спрятаться, заковаться в привычную броню. Она чувствовала взгляд Лисы на своей спине. — Спасибо, — выдавила она, не оборачиваясь, — за помощь вчера. И за кофе. Ответа не последовало. Тишина была такой же глубокой, как и вчера, когда Лиса только появилась в переулке. Дженни уже взялась за ручку двери, готовая бежать без оглядки, когда её настиг низкий голос. — Наши миры, куколка, не такие уж и далекие, как тебе кажется. Они просто вращаются с разной скоростью, но иногда их орбиты пересекаются, — Лиса сделала еще один глоток кофе, не сводя с неё глаз. — Увидимся, Дженни. Академия Искусств, пятый этаж, студия свободной живописи. Ты знаешь, где меня искать. Дверь за Дженни закрылась с глухим стуком, отрезая её от этого странного места, от запаха табака и мяты, от этого голоса, который все еще звучал у неё в ушах. Она сбежала по лестнице, вылетела на улицу и нырнула в желтое такси. И только когда машина тронулась с места, она дала волю слезам. Она ревела всю дорогу до дома. От стыда, от унижения, от того, что Лиса оказалась права в том, что ей, возможно, этого хотелось.

***

Квартира Кимов встретила её звенящей тишиной. Гостиная с безупречными линиями, дизайнерской мебелью и панорамным видом на реку сверкала чистотой, словно музейный экспонат, к которому боялись прикасаться. Дженни сняла туфли и на мгновение остановилась у зеркала в прихожей. Оттуда на неё смотрела все та же Ким Дженни: идеальный пучок, кашемировый тренч, безупречный легкий макияж. Только внутри была пустота и дребезжащий, противный звон в ушах. Тишину разрезала трель её телефона. На экране высветилось «Мама». Дженни глубоко вздохнула, собирая остатки самообладания, и провела пальцем по экрану. — Алло. — Ким Дженни! — ледяной голос матери был подобен скальпелю: острому, стерильному и безжалостному. — Ты потрудишься объяснить, где ты была? Твой отец уже собирался обзванивать больницы. Тридцать шесть пропущенных звонков! Я чуть не поседела. Мы не знали, что думать — похищение, авария, что-то похуже! — Мама, я в порядке, — Дженни стащила тренч с плеч, уронив его на банкетку. — Извини, что заставила волноваться. Я была… у подруги. Джису. Мы засиделись допоздна, я уснула, телефон разрядился. Ложь далась на удивление легко. Парадокс: она только что кричала Лuce о том, как важны для неё чувства семьи, и тут же врала им, не моргнув глазом. Чтобы защитить их от правды? Или чтобы защитить себя? — У Джису? — голос матери звенел от сомнения. — Я звонила ей дважды. Она не отвечала до восьми утра, а потом сказала, что вы расстались в клубе около полуночи и ты уехала. Внутри всё оборвалось. Джису пыталась её прикрыть, но не срослось. Придется импровизировать дальше. — Мы действительно сначала поехали в клуб, — заговорила Дженни, направляясь в свою комнату и плотно закрывая за собой дверь. — А потом я… мне стало нехорошо. Душно. И я вызвала такси и поехала к ней домой. Телефон сел в машине. Я просто вырубилась сразу, как только добралась до её дивана, и проспала до десяти. — Ты пила? — тон стал еще холоднее, если это вообще было возможно. — Мам, я выпила ровно один бокал вина, но там было очень душно, и я плохо поела днём, — Дженни устало опустилась на край своей идеально застеленной кровати. — Больше ничего. Я не пила ничего крепкого. — Надеюсь, это правда, — отчеканила мать. — Потому что если до меня дойдут слухи, что моя дочь надирается в каких-то сомнительных клубах и потом шатается по городу неизвестно с кем, последствия будут очень серьезными. Мы уже обсуждали твою будущую стажировку во Франции. Подобное поведение ставит крест на всех наших договоренностях. Наших. Не её. Их. Дженни посмотрела на своё отражение в тёмном экране телевизора напротив кровати. Безупречная девушка с идеальным пучком, сжавшаяся в комок, словно побитая собака. — Этого не повторится, мама, — произнесла она заученную фразу. — Я надеюсь, — мать вздохнула. — Твой отец очень расстроен. Вечером мы ждем тебя на семейном ужине. Без опозданий. Минхо и его родители подтвердили свое присутствие. И, Дженни, постарайся выглядеть… соответственно. Минхо — перспективный молодой человек, и я не хочу, чтобы он сомневался в своем выборе. Минхо. Да, точно. Сегодня же этот чертов семейный ужин. Знакомство с родителями потенциального жениха, которого Дженни видела два раза в жизни и оба раза едва сдерживала зевоту. Сын компаньона отца. Юрист, выпускник Принстона, «надежда корейской юриспруденции» и обладатель умопомрачительно скучного гардероба. — Я помню, мам. Я буду готова к семи. — И ещё, Дженни, — голос матери на мгновение дрогнул, теряя ледяную сталь. — Я говорю это не чтобы тебя обидеть. Я не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки. Мир жесток к женщинам, которые позволяют себе лишнее. Он перемалывает тех, кто не вписывается в рамки. Ты должна быть сильной, но сила женщины — в её репутации. Запомни это. Дженни закрыла глаза. Перед мысленным взором всплыли карие глаза с золотыми искрами. «Сила женщины — в её репутации». А Лиса сказала бы: «Сила женщины — в её свободе». Два полюса. Два мира, которые столкнулись в ней и разрывали на части. — Я запомню, мама. До вечера. Она положила трубку и откинулась на кровать. Слезы душили её снова, но она не дала им пролиться. Она просто лежала и смотрела в идеально белый потолок, чувствуя, как тяжесть чужих ожиданий давит на грудь, словно бетонная плита.

***

Семейный ужин прошел так, как проходили все семейные ужины в доме Кимов. За идеально сервированным столом красного дерева сидели две семьи, словно экспонаты на светской выставке: её отец, статный мужчина с благородной сединой на висках, мать в безупречном сером костюме от Шанель, родители Минхо — такие же холеные и улыбчивые, и сам Минхо — высокий, подтянутый, с приятным, но абсолютно незапоминающимся лицом, в очках без диоптрий. Он говорил о своих судебных делах с таким воодушевлением, словно корпоративные иски были самыми захватывающими приключениями в его жизни. Дженни сидела напротив, одетая в нежно-жемчужное платье-футляр, с безупречной укладкой, потягивая воду из хрустального бокала, и чувствовала себя актрисой в плохом спектакле. Каждая реплика была предсказуема. Родители с обеих сторон обменивались любезностями, по очереди подчеркивая достоинства своих детей и обсуждая перспективный «союз двух уважаемых семей». Слово «свадьба» не произносилось вслух, но витало в воздухе, словно тонкий аромат дорогих духов, пропитавший всю столовую. Минхо попытался вовлечь её в разговор о живописи: — Дженни, я помню, вы увлекаетесь современным искусством. В прошлом месяце я был на аукционе «Сотбис» в Гонконге и приобрел неплохую работу Ли У Фана. Минимализм, конечно, но в этом что-то есть. Как вы на это смотрите? Конечно, Ли У Фан. Респектабельный, дорогой, абсолютно безопасный. Минимализм для тех, кто боится хаоса. — Это достойная инвестиция, — ответила Дженни с вежливой улыбкой, — но, боюсь, я предпочитаю более… экспрессивные формы. Искусство, которое не боится быть неудобным. Минхо моргнул, явно не ожидая такого ответа. Мать Дженни бросила на неё быстрый, предупреждающий взгляд. Но мыслями Дженни была далеко-далеко. Она вспоминала огромные холсты в студии с высокими потолками. Искаженные криком женские лица. Механических зверей. Взрыв цвета и эмоций. Искусство Лисы не было «инвестицией». Оно было криком души. Оно разбивало рамки, а не висело в них. Ужин закончился к десяти. Родители прощались в прихожей, обмениваясь многозначительными рукопожатиями. Минхо вежливо поцеловал руку Дженни и многозначительно посмотрел на неё: — Надеюсь, мы сможем как-нибудь вместе выбраться на выставку. Я хочу лучше узнать ваши вкусы. «Ты никогда не узнаешь моих вкусов», — подумала Дженни, но сказала совсем другое: — Это было бы замечательно. Когда дверь за гостями закрылась, мать повернулась к ней, и её маска радушной хозяйки мгновенно сползла. Осталась только сталь. — «Искусство, которое не боится быть неудобным»? — процитировала она с ледяной усмешкой. — Что за глупость? Ты хочешь напугать мальчика? — Я просто ответила на его вопрос, — Дженни почувствовала, как внутри снова закипает бессильная злость. — Ты ответила дерзко, — отрезала мать. — Дженни, я понимаю, что ты считаешь себя очень умной и оригинальной, но мир не вращается вокруг твоих академических фантазий. Минхо — твой шанс на стабильное будущее. Я не позволю тебе разрушить его из-за какого-то подросткового бунта. Ты уже достаточно напугала нас вчерашней выходкой. — Это была не выходка, мама, — голос Дженни дрогнул. — Ты хоть представляешь, что со мной могло случиться вчера на самом деле? На мгновение в глазах матери мелькнуло что-то, похожее на страх. Настоящий, животный страх за своего ребенка. Но она быстро подавила его. — Именно поэтому я и требую от тебя дисциплины, — сказала она ледяным тоном. — Если бы ты была дома в одиннадцать, как полагается приличной девушке, с тобой ничего не могло бы случиться. Твоя безопасность — это твое послушание. Иди спать. У тебя завтра пары. И, ради Бога, выкинь из головы эти глупости про «неудобное искусство». Ты будущая миссис Шин, а не какой-то голодный художник с Монмартра. Мать развернулась и ушла в свою спальню. Дженни осталась стоять в прихожей одна, глядя на свое отражение в огромном зеркале. И впервые в жизни она не узнавала девушку, которая смотрела на неё оттуда. Вернее, узнавала, но теперь видела её насквозь. Фарфоровую куклу. С замаскированной под идеальным макияжем трещиной.

***

Понедельник в Академии Искусств начался с тягучей, бессмысленной суеты. Коридоры наполнились студентами с папками, планшетами и стаканчиками кофе, воздух вибрировал от обрывков разговоров о выставках, концепциях и дедлайнах. Дженни шла по коридору пятого этажа, чувствуя себя призраком, запертым между двумя мирами. Джису, словно верный страж, ждала её у входа в лекционную аудиторию. Её ярко-розовый клатч и выразительные, полные праведного гнева глаза были первым, что увидела Дженни. Подруга схватила её за локоть и, оттащив в сторону к подоконнику, начала допрос с пристрастием: — Ким Дженни! Я чуть с ума не сошла! — зашипела она, сверкая глазами и пытаясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания проходящих мимо студентов. — Ты пропала вчера посреди вечеринки, потом трубку не брала, потом твоя мать чуть не спалила меня на лжи, я уже представляла себе самые страшные картины… А утром ты пишешь мне одну короткую смс: «Я в порядке, расскажу позже»! Что, черт возьми, произошло?! Дженни замялась, не зная, с чего начать. Она прислонилась спиной к прохладной стене, избегая прямого взгляда подруги. Как объяснить Джису то, что она сама не могла до конца осознать? Как описать встречу с Лисой так, чтобы это не звучало как сценарий к дешевому романтическому триллеру? — Я… я ушла из клуба на улицу. Подышать воздухом, — начала она неуверенно. — Там на меня наехали какие-то придурки-байкеры. Глаза Джису расширились до размеров блюдец. Её ярко-накрашенные губы приоткрылись в немом ужасе. — Что значит — «наехали»? — прошептала она, мгновенно забыв о своем напускном гневе и хватая Дженни за руку. — Они что-то тебе сделали? Ты ранена? — Нет-нет, ничего не сделали, — быстро заверила её Дженни. — Потому что… — она запнулась, подбирая слова. — Потому что вмешалась она. — Кто — «она»? — Джису нахмурилась. — Одна девушка. Байкерша, — слово вылетело, хлесткое и незнакомое. — Она их разогнала. Просто… вышла из темноты, сказала пару слов, и они убрались. — Байкерша? — Джису переспросила, и в её голосе зазвенела смесь облегчения и нарастающего любопытства. — Что за байкерша? Как она выглядела? И почему ты в итоге не поехала домой или ко мне? — Я была слишком пьяна, — призналась Дженни, чувствуя, как снова заливается краской. — Меня тошнило, я не могла стоять на ногах. И она… она отвезла меня к себе. Домой. Думаю, хотела помочь. А я уснула. И проснулась утром. Повисла секундная пауза. Джису переваривала информацию, и её эмоции сменяли друг друга, как слайды в проекторе: страх, облегчение, благодарность незнакомке, а потом — подозрение. — Ты проснулась утром в квартире у какой-то байкерши? — уточнила она медленно, прищурившись. — Дженни, ты хоть понимаешь, как дико это звучит? А если бы она была какой-нибудь… маньячкой? — Она меня спасла, Джису, — отрезала Дженни чуть более резко, чем хотела. — И перестань называть её «байкершей» так, словно это заболевание. — Хорошо-хорошо, — Джису подняла руки в примирительном жесте. — И как её зовут? Дженни открыла рот, чтобы ответить, но в этот самый момент гул в коридоре начал стихать, словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум. Поток студентов, спешащих в аудиторию, замер. Шепотки пронеслись по коридору, легкие, как дуновение ветра, но полные напряжения. Дженни проследила за общим направлением взглядов. И внутри у неё всё оборвалось. В конце коридора стояла Лиса. Она была всё в той же черной кожаной жилетке поверх футболки, но теперь на плече у неё висела потертая холщовая сумка с торчащими из неё тюбиками краски и кистями. Длинное перо в уже покачивалось при каждом её шаге, а татуировка на шее черной змейкой выглядывала из-под ворота. Она шла медленно, лениво, в своей фирменной, чуть расслабленной манере, которая кричала: «Мне плевать, что вы обо мне думаете». Студенты расступались перед ней, словно Красное море перед Моисеем, провожая её взглядами. Кто-то завистливо, кто-то испуганно, кто-то с откровенным восхищением шептался с соседом. Она шла прямо к ним. К аудитории, где через пять минут должна была начаться лекция по теории визуальных искусств. — Вот черт, — выдохнула Джису, и её голос дрогнул от неожиданного узнавания. — Это она, да? Это твоя байкерша? — Да, — еле слышно прошептала Дженни, чувствуя, как сердце начинает колотиться с бешеной скоростью. Лиса поравнялась с ними, и её глубокие карие глаза скользнули по Дженни. На её полных губах заиграла та самая, знакомая, надменная полуулыбка. Она не сказала ни слова. Только посмотрела — коротко, но так пронзительно, что у Дженни перехватило дыхание. А затем, не останавливаясь, прошла мимо и скрылась за дверью лекционной аудитории. — Ты издеваешься?! — взвизгнула Джису шепотом, хватая Дженни за плечи. — Ты провела ночь в квартире у Лисы Манобан?! — Ты её знаешь? — Дженни в замешательстве перевела взгляд с двери на подругу. Имя «Манобан» ничего ей не говорило. — Её все знают! — Джису округлила глаза. — Она легенда академии! Ну, в определенных кругах. Самый талантливый, скандальный, неуправляемый художник нашего потока. Свободная слушательница, не платит ни вона за обучение, полный грант за «исключительную одаренность». У нее уже была пара выставок в Европе! Она делает инсталляции из металлолома, от которых критики пищат от восторга. И еще она… — Джису понизила голос до минимума, почти неслышного, — …по слухам, встречалась с дочерью ректора и разбила ей сердце. А потом побила парня из поп-арт студии, который назвал её инсталляцию «барахлом». Она абсолютно сумасшедшая. И абсолютно гениальная. Дженни, она даже не здоровается с преподавателями. Она просто приходит и садится. Дженни слушала, и внутри неё всё переворачивалось с ног на голову. Талантливый художник. Свободная слушательница. Выставки в Европе. Это была не просто уличная бандитка с бритвой и мотоциклом. Это была признанная творческая единица в её собственной академии, о которой она просто ничего не знала, потому что была заперта в своем элитном, стерильном кругу из «приличных» художников, работающих по академическому канону. Их миры не просто пересекались. Они существовали в одном здании, разделенные только лестничными пролетами и социальными барьерами. — Пойдем, — дернула её за рукав Джису. — Сядем подальше от неё. Эта женщина опасна. Она смотрит на людей так, словно видит их насквозь. Дженни, как в тумане, последовала за подругой в аудиторию. Амфитеатр был заполнен почти полностью. Их группа занимала передние и средние ряды. Задние ряды традиционно пустовали, но сегодня там сидела одна-единственная фигура. Лиса Манобан. Она устроилась в самом углу, закинув ноги в тяжелых ботинках на соседнее кресло. Достала из сумки потрепанный скетчбук и принялась что-то быстро, яростно набрасывать углем, не обращая ни на кого внимания. Дженни с Джису сели в середине. Но сколько бы она ни пыталась смотреть вперед, на доску, на лектора, вошедшего следом, ее взгляд магнитом тянуло назад, туда, где в полумраке аудитории сверкали золотые бесовские искры. Лекция началась. Профессор Кан, сухонький старичок в очках-половинках, монотонно вещал о влиянии постмодернистской философии на визуальное искусство начала двадцать первого века. Дженни не слышала ни слова. Она смотрела в одну точку, чувствуя спиной прожигающий взгляд. Она знала, что Лиса её не рассматривает. Она рисовала. Но знала и то, что её затылок, её осанка, её напряженные плечи — все это было объектом этого быстрого, цепкого, художнического взгляда. Сидевший справа от них парень, Сонмин, с которым Дженни иногда обменивалась конспектами, наклонился к их парте. — Вы видели, кто пришел? — прошептал он, кивая в сторону последнего ряда. — Это же Лиса. — Я заметила, — сухо ответила Джису. — И что? — Никогда не видел её на теории, — пожал плечами Сонмин. — Говорят, она ходит только на практику к Чхве. Интересно, зачем она здесь? Кто она вообще? Соседка Сонмина, вечно всезнающая Юджин, наклонилась через проход с видом эксперта: — Ты что, в пещере живешь? — зашептала она с важным видом. — Это свободная слушательница. Лиса Манобан. Ей не нужно ходить на теорию, она сдала весь курс экстерном еще в прошлом году. Но ей разрешено сидеть на любых лекциях, если она захочет. Говорят, она делает новую серию работ для Лондонской биеннале. Абсолютно сумасшедший талант. С другой планеты. Ректор перед ней на цыпочках ходит, потому что она приносит академии международное имя. — И что в ней такого талантливого? — фыркнул Сонмин. — Выглядит как панк с окраины. — А ты сходи в студию «Б» в цокольном этаже и посмотри на её холсты, — парировала Юджин. — Это просто взрыв мозга. Она смешивает масло с автомобильной краской, граффити с академическим портретом. Никто в этой академии даже близко не делает ничего похожего. Проблема в том, что она неуправляема. Ни один галерист не может её приручить. Она делает только то, что хочет, и посылает всех, кто пытается её заказать. — Неуправляемая, — эхом повторил Сонмин. — Ну, таких обычно долго не терпят. — Её невозможно не терпеть, — отрезала Юджин. — Потому что она гений. А гениям прощают всё. Дженни слушала этот диалог, и каждое слово било её наотмашь. «Гениям прощают всё.» «Никто не может её приручить.» «Делает только то, что хочет.» Пальцы Лисы, держащие её за подбородок. Её голос: «Я показываю тебе, что за пределами твоей позолоченной коробки есть другая гравитация.» Теперь эти слова обрели контекст. Она не просто бунтарка. Она — живое доказательство того, что можно существовать вне системы и не просто выживать, а сиять. Создавать. Быть признанной. Лекция закончилась через полтора часа, которые для Дженни пролетели как одно мгновение мучительного самоанализа. Студенты начали собирать вещи, гул голосов наполнил аудиторию. Дженни медленно, на негнущихся ногах, поднялась. Джису что-то щебетала рядом, обсуждая обед в новой кафешке через дорогу, но её голос доносился будто сквозь вату. Дженни повернулась, чтобы бросить последний взгляд на задний ряд. Кресло пустовало. Только на подлокотнике лежал маленький, смятый клочок бумаги из скетчбука. Лиса исчезла так же бесшумно, как и появилась. — Дженни, ты меня слушаешь? — Джису дернула её за рукав. — Что с тобой сегодня? Ты сама не своя. Это всё из-за неё? Что на самом деле произошло у неё дома? Ты же мне не договариваешь, я чувствую. Дженни перевела на подругу рассеянный, немного дикий взгляд. Как объяснить? Как рассказать о том, что внутри тебя рухнула какая-то стена? Что ты посмотрела в глаза абсолютно чужого человека и увидела в них отражение себя, которую так боялась признать? — Ничего, — сказала она, криво улыбнувшись. — Правда. Она просто дала мне выспаться и вызвала такси. Между нами ничего не произошло. «Почти», — добавила она про себя, чувствуя фантомное прикосновение пальцев к подбородку. Она сунула руку в карман жакета и нащупала там что-то, чего не было раньше. Дженни нахмурилась и достала смятый клочок бумаги. На нем, быстрыми, уверенными штрихами угля, был сделан набросок. Её профиль. Её шея, изогнутая в напряженном ожидании. Её рука, прижатая к груди. И одна-единственная подпись внизу, острым, летящим почерком:       «До встречи, куколка. Л.»