Все дороги ведут в Уоллингтон

Лондон, 1953 год. Контора адвокатов. Кабинет на Линкольнс-Инн-Филдс. Майский вечер. Энтони Кроули стряхнул пепел сигареты в пепельницу. Он сидел в кожаном кресле за письменным столом, и единственным источником света – настольной лампой с зелёным абажуром. Она освещала ровный прямоугольник письменного стола, стопку бумаг, открытую папку и фотографии, разложенные веером. За окнами шёл дождь. Кроули слышал, как капли стучат по стеклу, как редкие машины разрезают шинами образовавшиеся на дороге лужи. Лондон жил своей привычной жизнью. Внизу, на улице, люди спешили в пабы, в театры, домой — к тёплым кухням и голосам по радио. Они были далеки от того, что почти ежедневно видел Энтони. Он смотрел на фотографии. Он делал это уже час. Может быть, два, потеряв счёт времени. С первой фотографии, взятой из личного дела, на него смотрела Дороти Дэвис. Девятнадцать лет. Светлые волосы, зачёсанные назад, открывали чистое, спокойное лицо. Она не улыбалась, но в глазах было что-то — мягкое, живое, то, что особо романтичные люди называют «душой». Обычная девушка. Непримечательная, если бы не одно «но»: красота. Неброская, не кричащая, но такая, что оставляет отпечаток в памяти. Скромное платье с высоким воротом, лёгкий макияж, аккуратно собранные волосы. Кроули перевёл взгляд на вторую фотографию. Он видел многое за годы своей практики. Он защищал проходимцев, воров, мошенников. Он видел протоколы вскрытий, видел снимки с мест преступлений, от которых даже у крепких мужчин подкашивались ноги. Он думал, что его уже ничем не проймёшь. Но он ошибался. То, что осталось от лица Дороти Дэвис, нельзя было назвать таковым. Сломанная челюсть, разорванная бровь, следы укусов и удушения на шее — кто-то старательно, с холодной методичностью уничтожал то, что когда-то вызывало восхищение. Били в ярости. Но с расчётом. Чтобы не убить — сломать. Чтобы та девушка, что смотрела с первой фотографии, никогда больше не посмотрела на мир теми же глазами. Кроули медленно выдохнул. Отложил фотографии и закрыл папку с делом. Он знал имена тех, кто это сделал. Уильям Харкорт, двадцать три года. Сын графа Харкорта, члена парламента, человека, чьё имя открывало любые двери. С ним были двое — такие же сыночки, уверенные в своей безнаказанности. Считали, что мир принадлежит им. Дороти Дэвис посмела отказать Уильяму Харкорту в ужине. Этого оказалось достаточно. Кроули закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло другое молодое лицо. Светлые волосы. Тот же мягкий изгиб бровей. Та же «душа» в глазах. Он не хотел этого сравнения. Оно пришло само — против воли, помимо разума. Он смотрел на фотографию Дороти Дэвис, и его сознание, профессиональная машина, привыкшая искать аналогии и параллели, предательски подсунуло ему то лицо. Те же глаза? Почти. Та же наивность, та же незащищённость перед миром, который не прощает красоты и слабости. Кроули опять тяжело выдохнул, нахмурил брови и потёр переносицу. Дороти. Нет. Долли Дэвис — незнакомка, чьё имя он забыл бы на следующий день. Но не в этот раз. Он вновь прикрыл глаза, и вместо темноты увидел изувеченное лицо. Готов ли он видеть его каждую ночь, как холодный укор дремлющей совести? Горло сжалось. Кроули подавил приступ тошноты — вязкой, горячей, той, что поднимается из солнечного сплетения и выжигает всё на своём пути. Он никогда не был святым. Он брал деньги за защиту людей, которых без суда просто бы закидали камнями. Он находил лазейки, играл словами, манипулировал присяжными. Он был «адвокатом дьявола», и это прозвище льстило ему. Если игра стоила свеч, то он был готов пойти на сделку с собственной совестью. Но было одно правило. Одно, которое он никогда не нарушал. Он не защищал насильников. А уж тем более — тех, кто уничтожал жизнь ради забавы, ради того, чтобы доказать свою власть над беззащитным. — Спектакль окончен, — сказал он тихо, уставив свой взор в пустоту. — Я только что затянул на своей шее узел. И я сделал это по собственной воле, идиот. Он взял в руку трубку и несколько раз провернул диск телефона. — Зайди ко мне в кабинет, — после короткого приказа он положил трубку. Через несколько минут в дверь постучали, а затем несмело открыли её. На пороге появился Уильямс — помощник, молодой человек с вечно испуганными глазами. Он знал, что в папке, которую его начальник изучал последние два часа. Но даже не подозревал, каким будет ответ. — Мистер Кроули? — Верните гонорар. Уильямс сглотнул. Он хотел что-то сказать — что-то о последствиях, о графе Харкорте, о том, что таким людям не положено отказывать, о чём Энтони прекрасно знал. Но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на лицо своего руководителя и видел то, чего не видел никогда: ярость, прикрытую маской спокойствия. — Мистер Кроули, если мы вернём деньги, они… — Я сказал — верните. — Голос не повысился ни на полутон. — Передайте Харкортам, что я не могу вести это дело. Если не боитесь, то добавьте, что я не иду на сделки с совестью. Вам понятно? Уильямс молча кивнул. Он знал, когда спорить бесполезно. — И ещё, — Кроули поднял взгляд и протянул подчинённому банковский чек со своей подписью. — Передай это семье Дэвис. Без афиширования. — Но это… — Уильямс запнулся. — Это довольно большая сумма, сэр. — Я умею считать. Дверь закрылась. Шаги Уильямса затихли в коридоре. Кроули остался один. Он смотрел в пустоту ещё несколько минут. Потом медленно положил папку со стола в ящик и запер его на замок. — Чёртов идиот, — сказал он себе. — Ты же знаешь, чем это кончится. Он встал. Подошёл к окну. Дождь всё шёл. Лондон мерцал огнями — далёкими, равнодушными. Где-то там, в одном из огромных особняков, граф Харкорт уже узнал, что адвокат Энтони Дж. Кроули отказался защищать его сына. И уже начал тянуть свои длинные руки к рычагам власти, чтобы задушить того, кто посмел сказать «нет». Кроули подозревал, что будет дальше. Слухи. Статьи в газетах. Анонимные письма в судейскую коллегию. Харкорт не будет играть в открытую, а будет наблюдать за всем из тени. Энтони потеряет всё, что он строил пятнадцать лет. Стоило ли оно того? Он посмотрел на ящик стола, где лежала папка с делом Дороти Дэвис. Вспомнил её лицо — то, которое было до и что с ним стало после. — Стоило. Фраза прозвучала как приговор судьи, под которым Кроули только что подписался. Он взял со столика у окна графин с виски, наполнил стакан и опрокинул его в себя, даже не пощурившись. Сейчас он не хотел думать о том, что будет завтра. Пусть сегодня будет последний спокойный вечер. Он вышел из кабинета, не оборачиваясь. В приёмной Уильямс уже говорил по телефону, голос его был напряжённым. Кроули прошёл мимо, надел плащ, поправил волосы. — Мистер Кроули! — окликнул его Уильямс, прикрыв трубку рукой. — Куда мне звонить, если… если что-то случится? Кроули остановился. Посмотрел на помощника — молодого, напуганного, преданного. — В ад, — сказал он. — Скоро здесь станет так же жарко, как и там. Так что заканчивай и иди домой. Он вышел на улицу. Дверь за ним закрылась с резким, окончательным щелчком. Лондонский дождь встретил его холодом и ветром. Кроули поднял воротник, дошёл до машины, а затем посмотрел на небо. — Тучи сгущаются.