"Хрупкие связи"

Тэмми готовила кофе долго, слишком долго даже для себя. Она насыпала зерна в ручную кофемолку — ту самую, которую отец привез из старой квартиры в Бруклине. Крутила ручку, наблюдая, как коричневая крошка сыплется в чашку. Кипятила воду в турке, ждала, когда поднимется пенка, снимала с огня, ставила снова. Просто чтобы занять руки. Чтобы не думать о том, что случилось десять минут назад. Майкл всё ещё сидел на диване, накрыв лицо ладонями. Дышал тяжело, прерывисто — как человек, который только что вынырнул из глубокой воды. Тэмми не оборачивалась. Она знала, что сейчас ему нужно время. Просто — тишина. — Тома, — голос у него сел, звучал чужим. — Извини. Я тебя напугал. — Это было неожиданно, — ответила она, всё ещё стоя спиной. Немного помолчала, потом добавила тише: — У меня тоже такое началось после смерти отца. Я понимаю. Она разлила кофе по двум кружкам — ему, себе. Поставила их на кухонный островок и только тогда повернулась. — Иди сюда. Майкл поднялся, медленно, неуклюже, как после болезни. Прошлепал босиком до островка, взял кружку, сжал её в ладонях. Посмотрел на Тэмми — устало, благодарно, виновато. — Может, расскажешь, — сказала она. — Не сейчас. Когда захочешь. — Я не знаю, когда захочу, — честно ответил он. — Может, никогда. — Тогда не надо. — Тэмми отхлебнула кофе, поморщилась — слишком горький. — Но тогда придется говорить о другом. — О чём, например? — О том, почему ты не уехал. Ты же должен был. На байке. В Канаду. Это твой «Пират» рассказал. Майкл усмехнулся — коротко, безрадостно. — Джек слишком много говорит. — Он волнуется. — Я знаю. — Майкл отставил кружку, провел пальцами по столешнице. — Я собрал вещи. Байк был загружен. Я даже выехал из дома. Проехал пару кварталов... и встал на перекрестке. Просто встал. Светофор мигал, машины сзади сигналили, а я сидел и смотрел на эту зеленую лампочку. Думал — ну давай, поехали. А сам ни с места. Тэмми молчала. Ждала. — И что ты сделал? — Развернулся. Поехал в синагогу. Не знаю зачем. Время уже было позднее, думал — закрыто. — Он помолчал. — А там свет горел. И ты сидела. — И пела, — добавила Тэмми. — И пела. Она отхлебнула кофе, глядя на него поверх кружки. — Значит, не судьба была Канада. — Наверное. — Майкл помолчал. — Или, может, подсознание. — Или что-то сверху, — Тэмми чуть улыбнулась. — Решило, что тебе нужно петь колыбельные в два часа ночи. Майкл наконец улыбнулся в ответ. Не той вежливой улыбкой, которую он, наверное, выдавал коллегам в коридорах, а настоящей — усталой, но теплой. — Ты знаешь, я смотрел в тот перекресток... ну, когда встал посреди дороги. И думал: «Куда?» В Канаду?.. А зачем? Сидеть три месяца в лесу и пялиться на белок? Они меня б еще бесили, эти белки. Тэмми фыркнула. — Белки — это серьезно. — Не то слово. — Майкл покачал головой. — Я должен был три месяца, смотреть на белок, отдыхать, что делать, или наоборот не делать. Изменить жизнь, навсегда... Но вместо этого я торчу в баре у какой-то девчонки, срываюсь от звонка и пугаю её до полусмерти. — Эй, — Тэмми нахмурилась. — Во-первых, не «какой-то». Во-вторых, не «девчонки». Я взрослая женщина, у меня свой бизнес, список психологических травм и отсутствие личной жизни. А в-третьих... ну, напугал, да. Но бывало и хуже. Майкл поднял бровь. — Вот это правда. — Тэмми зевнула. — Один тип как-то устроил мне истерику в баре из-за того, что я налила ему «не тот виски». А ты хотя бы извинился. Они допили кофе в тишине — не той, давящей, которая была утром, а спокойной, домашней. За окнами бара уже светало. Тэмми посмотрела на часы: половина шестого. — Я вниз спущусь. Поставку должны привезти. А ты... делай что хочешь. Можешь остаться здесь. Можешь уехать. Можешь ещё поспать. — Я лучше помогу, — Майкл встал, потянулся — хрустнула спина. — Если ты не против. — Ты умеешь принимать коробки? — Я умею делать сложный клинический протокол приёма пациента с политравмой. Коробки — не проблема. — Посмотрим, — Тэмми направилась к лестнице. — Доктор Роббинавич. — Майкл, — поправил он ее. — Для тебя — Майкл. Она остановилась на полпути, обернулась через плечо. — Для всех остальных? — Пусть называют как хотят. — Хорошо, Майкл. Тогда пошли, поработаем. Бар при свете дня выглядел совсем иначе, чем ночью. Грубо, незаконченно, по-настоящему. Леса у дальней стены, несколько нераспакованных коробок с бокалами, вывеска «Silverman's Art Bar» лежит на полу, прислоненная к стене. Тэмми распахнула ворота, впуская утренний воздух. Запахло асфальтом, мокрыми листьями и хлебом из пекарни через дорогу. — Так, — она закатала рукава свитера. — Сейчас подъедет фургон. Разгрузим, примем, распишемся. — Что именно будем принимать? — уточнил Майкл, выглядывая на улицу. — В основном алкоголь. Ну и кофе. И посуду новую. И кофемашину, дай бог, чтобы привезли. — Тэмми показала рукой в сторону пустующей кухни. — В общем, почти всё, без чего бар не работает. — Ты одна все это делаешь? — А что, есть желающие помочь? — она прищурилась. — Раньше был один художник — он сбежал за океан. Еще была подруга, но она переехала в Сиэтл. Теперь только я. — И я, — спокойно сказал Майкл. — Пока я здесь. Тэмми ничего не ответила. Только кивнула и отвернулась, делая вид, что изучает список поставки. Грузовик приехал через пятнадцать минут — старый, дребезжащий, с надписью «Золотая Бочка» на боку. Водитель, низенький грузный мужчина по имени Боб, оказался говорливым и бесцеремонным. — О, а это кто? — он кивнул на Майкла, вытаскивая первую коробку из кузова. — Новый работник? Помощник? Сожитель? — Друг, — ответила Тэмми, принимая коробку. — Ага, — Боб подмигнул. — Все вы так начинаете, подруга. Майкл прыснул. — Что? — Тэмми обернулась, подняв бровь. — Ничего, — ехидно ответил Майкл и неосознанно растёкся в глупой улыбке. Они перетаскали почти все за полчаса. Тэмми сверялась с накладной, Майкл расставлял бутылки на стеллажах за стойкой, Боб курил снаружи, время от времени заглядывая внутрь. Когда грузовик уехал, Тэмми рухнула в одно из кресел у стены. Майкл устроился напротив. — Я должен кое-что сказать, — начал он. — Звучит серьезно. — Это серьезно. — Он помолчал. — Та ночь... когда ты пришла в синагогу. Ты же не просто так там оказалась. Не только, чтобы петь. Тэмми посмотрела на него долго, пристально. — Годовщина была, — сказала она. — Я сидела дома, пила вино и думала — надо сходить. Просто постоять. А потом зашла внутрь и... не смогла уйти. Раввин уже ушел, я осталась. Села на его любимую лавку. И начала петь. Ту самую, которую он мне пел. Она провела пальцем по трещинке на подлокотнике кресла. — А дальше ты знаешь. Майкл кивнул. — Я тебя услышал, — тихо сказал он. — Когда зашел. Не голос даже — мелодию. Я сразу понял, что это то же самое. — Судьба, — пожала плечами Тэмми. — Или совпадение. — Или просто мы оба оказались в нужном месте в нужное время. Майкл хотел что-то ответить, но передумал. За окнами бара загудел первый утренний автобус. Где-то вдалеке, со стороны больницы Питт, завыла сирена — новая смена начиналась, кто-то умирал, кто-то рождался, а они сидели в этом недостроенном баре и учились заново говорить друг с другом.

***

В больнице Питт новый день начинался как обычно — с шума, беготни и чьей-то боли. Фрэнк Лэнгдон стоял в ординаторской, сжимая одноразовый стаканчик с остывшим кофе, и смотрел на расписание смен. Сегодня у него было три сложных пациента и одна консультация, но в голове крутилось совсем другое. — Ты выглядишь так, будто не спал всю ночь, — раздался за спиной голос Кэсси Маккей. Фрэнк обернулся. — А я и не спал. Ребенок орал. Они это умеют, знаешь? Неважно, сколько тебе лет, они все равно орут, когда им что-то надо. — У тебя их двое, — Кэсси подошла к кофеварке. — Ты к этому не привык? — Я к этому никогда не привыкну. — Фрэнк залпом допил остатки кофе. — Особенно когда они оба начинают одновременно. Это похоже на сирену скорой. Только громче. Кэсси усмехнулась. — Соскучишься, когда вырастут. — Вот тогда и посмотрим. Она ушла, оставив его одного. Фрэнк смял стаканчик и бросил его в мусорку. Попал. Хоть что-то сегодня идет по плану. Он нашел Меллису в третьем зале ожидания — она стояла у окна, сжимая телефон в руке. Не заполняла карты, не проверяла капельницы. Просто стояла и смотрела в стекло. — Хей, — окликнул он, подходя ближе. Меллиса вздрогнула, обернулась. Глаза красные — или показалось? — губы сжаты в тонкую линию. — Привет, — ответила она. Голос ровный, но Тэмми бы сказала — слишком ровный. Как будто она себя заставляет. Фрэнк остановился на безопасном расстоянии. Не слишком близко, чтобы не давить, и не слишком далеко, чтобы слышать. — Ты как? — Нормально. — Только не надо, а? — он наклонил голову. — Я видел, как ты разговаривала по телефону. У выхода. И как ты потом ушла в подсобку и сидела там пятнадцать минут. Меллиса опустила взгляд. — Ты следил за мной? — Нет. — Фрэнк вздохнул. — Я просто... иногда смотрю по сторонам. Вижу, когда кому-то плохо. Пауза затянулась. Меллиса перебирала пальцами чехол телефона — крутила, вертела, сжимала. — Бекка звонила, — сказала она наконец. — И? — И сказала, что они с Адамом переезжают. — Меллиса усмехнулась — горько, совсем не по-доброму. — В другой город. Насовсем. Фрэнк присвистнул. — Ого. — Ого, — повторила она. — Вот и я так подумала. Только добавила еще пару слов. Она отвернулась к окну. Спина прямая, плечи напряжены — как будто она ждет удара. — Я наговорила ей всякого, — тихо сказала Меллиса. — Про то, что она меня бросает. Про то, что я всю жизнь за ней ухаживала, а она... и тут же, в общем, я перешла на личности. — Она резко выдохнула. — Наорала и бросила трубку. А потом она перезвонила. Сказала, что я просто злюсь, потому что не хочу оставаться одна. И вообще — цитата — «у тебя никогда никого не было, Мел, поэтому ты вцепилась в меня как клещ». Фрэнк молчал. Он знал, что сейчас не время для советов и правильных слов. Время просто быть рядом. — Она не права, — сказал он. — Правда? — Меллиса резко обернулась. Глаза блестели. — А может, права? Я правда всю жизнь положила на нее. Школу прогуливала, чтобы сидеть с ней. Потом колледж рядом выбирала. Работу... — она покачала головой. — У меня никого не было, Фрэнк. Ни одного серьезных отношений. Потому что я все время думала — а вдруг Бекке что-то понадобится? А вдруг она без меня не справится? А теперь она говорит — «я взрослая, у меня своя жизнь». И что мне делать? — Не знаю, — честно ответил Фрэнк. — Но ты не клещ. Это точно. Меллиса криво усмехнулась. — А кто? Паук? Ядовитая многоножка? — Я бы сказал — черепаха. — Он улыбнулся уголком губ. — Спряталась в панцирь и боишься высунуть голову. Меллиса фыркнула, но без огонька. — Спасибо за... зоологию. — Всегда пожалуйста. Повисла тишина. Меллиса снова уставилась в окно. Фрэнк переминался с ноги на ногу, не зная, как подобраться ближе. Знаешь, — сказал он осторожно, — я, может, не самый лучший собеседник для таких разговоров. У меня у самого зависимость. Ты в курсе. Мне вообще-то положено ходить на группы и не срываться, а я иногда срываюсь. Так что... — Ты пытаешься сказать, что я должна пожалеть тебя? — перебила Меллиса. Слова вылетели резче, чем она, наверное, хотела. Она тут же замерла, развернулась к нему лицом. — Я не... — Фрэнк, прости. — Меллиса прижала ладонь ко лбу. — Прости, это я не... я не хотела. Это Бекка там со своим Адамом... у меня голова кругом. Я не должна была так. — Все нормально, — ответил Фрэнк. Обычный человек на его месте мог бы оскорбиться, огрызнуться, уйти. Но он не ушел. И даже голос не повысил. — Нет, не нормально, — Меллиса помотала головой. — Я про твою зависимость. Это серьезно. И я не имею права... — Мел. Она замолчала. — Ты права, — сказал Фрэнк. — Я бы и сам себе такое сказал. Да я и говорю. Постоянно. Так что не извиняйся. Меллиса смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде было что-то новое, чего раньше не замечалось. Благодарность? Или удивление тому, что он не разозлился, не закрылся, а просто принял. — Ты странный, — наконец выдавила она. — Слышал уже сегодня, — Фрэнк усмехнулся. — Думаю, это комплимент. Она хотела что-то ответить, но откуда-то издалека донесся вой сирены. Громко. Близко. Меллиса перевела взгляд на дверь приемного покоя. — Идут, — сказала она. — Надо готовиться. — Надо, — согласился Фрэнк. Они стояли друг напротив друга, два человека, которые слишком хорошо понимали, что значит бояться себя. А потом повернулись и пошли в разные стороны — к своим пациентам, к своим заботам, к своим так и невысказанным словам. Потому что в этом месте время никогда не ждало.