"Хрупкие связи"

В трёх кварталах от приёмного покоя больницы Питт, в старом гараже с серебряной вывеской, есть место, где хрупкие связи становятся единственным якорем. ЗильберБар — приют для тех, кто работает до рассвета. Сюда приходят врачи после потерянных пациентов, медсёстры после скандалов в приёмной, а по утрам — художница Тэмми, которая рисует портреты на салфетках и не задаёт лишних вопросов. Здесь, в этом районе Питтсбурга, вокруг больницы, переплетаются истории, и каждая — о людях, которые боятся обременить друг друга. Вокруг больницы, как вокруг чёрной дыры, всё искажается. Близкие становятся чужими. Чужие — единственной опорой. И каждый верит, что если просто держаться — нить не оборвётся. «Хрупкие связи» — это истории о людях, которые сплетаются, рассыпаются и снова собирают друг друга по кусочкам. Потому что иногда единственный способ не утонуть — держаться за того, кто тонет рядом.

***

После того как Робби укачивает малышку-подкидыша, плачет и поёт ей еврейскую колыбельную, он выходит на улицу. Садится на байк. Он очень долго едет — просто по городу, по улицам, не обращая внимания на то, где он. Ветер сушит дорожки от слёз, но не прогоняет их окончательно. Так он останавливается напротив своей синагоги. Майкл уже давно здесь не появлялся. Почти одиннадцать часов. Как глупо — вряд ли здесь кто-то есть, вряд ли синагога вообще открыта. Он замечает свет в окнах и инстинктивно подходит к двери. Приоткрыта. Через небольшую щель он слышит тихий женский голос. Ту же самую еврейскую колыбельную, которую он пел два часа назад. Голос иногда срывается, переходит на шёпот, на плач. Майкл заворожён и одновременно встревожен. Не задумываясь, толкает дверь и тихо входит в главный зал. В глубине зала горят несколько свечей, из окон льётся тусклый лунный свет. В полусумраке сидит молодая девушка. Она не оборачивается — продолжает напевать, чуть раскачиваясь вперёд-назад. Майкл проходит между лавками. Садится на соседнюю. Не долго сидит — и начинает также тихо и надрывно подпевать такую родную, такую тёплую колыбельную. Песня продолжает звучать всё громче и громче. И в какой-то момент оба срываются на смех. Они долго смеются. Со стороны это больше похоже на истерику — смеются до слёз. Стихают голоса, высыхают слёзы, разглаживаются морщинки на таких разных лицах. — Я Тэмми, — выдыхает девушка, утирая щёки тыльной стороной ладони. — Я Робби, — отвечает он. Только сейчас, когда глаза привыкли к темноте, он различает её черты. Ей на вид лет двадцать пять — может, двадцать шесть, — но выглядит она старше. Так выглядят люди, которые прошли через то, через что не должны были проходить в её возрасте. Русые волосы растрёпаны, под глазами — синева, будто она не спала несколько суток. На ней старый свитер, слишком большой, с дыркой на манжете. Чей-то. Чужой. Или тот, который не могут выбросить. — Здесь недалеко бар, — говорит Тэмми, вставая и зачем-то поправляя свитер. — Я угощаю. Она смотрит прямо на него — спокойно, без вызова, но и без неуверенности. — Не боишься ездить на байке? — спрашивает Робби, кивая в сторону двери, где за стеклом угадывается силуэт мотоцикла. Тэмми усмехается — коротко, будто про себя. — Боится тот, кто планирует жить долго. А я пока не решила. И это сказано так буднично, что Робби не находит, что ответить. Просто кивает. Они доезжают вместе. Тэмми сидит сзади, держась за его куртку не слишком крепко — так, будто готова в любой момент отпустить. Остановившись на обочине около здания с серебристой вывеской, Тэмми слезает, кладёт руку ему на плечо — коротко, по-свойски. — Я сейчас открою ворота, загони во двор на всякий случай. И не дожидаясь ответа, идёт открывать ворота. Робби послушно загоняет байк и оставляет его. Закрыв обратно ворота, Тэмми идёт к чёрному входу во дворе бара. — Проходи, — говорит девушка, приглашая Майкла в открытую дверь. — Мы же не вламываемся сейчас в бар? — с тревожным смешком вдруг начинает он. — Не думаю, что можно вломиться в собственный бар, — улыбаясь и сдерживая смех, говорит Тэмми. Немного замешкавшись, они всё же заваливаются внутрь. Бар ещё не до конца обустроен. В нос ударяет запах краски и свежей древесины. Вдоль стен приставлены строительные леса, на полу в углу — коробки, из которых торчат горлышки бутылок. Несколько картин без рам прислонены к стене лицами внутрь. Но барная стойка уже блестит — отполированное дерево, на котором не видно ни царапины. Тэмми легко обходит коробки, заходит за стойку и тянется к полке с алкоголем. На секунду замирает, будто вспоминает, где что лежит. — Что будешь? — спрашивает она, оборачиваясь. Робби пожимает плечами. — Что есть. — О, это опасное предложение, — Тэмми проводит пальцами по бутылкам, останавливается на тёмном стекле без этикетки. — Для начала вот это. Самогон? Нет, слишком пафосно. Ручная работа. Отец друга моего отца привозит из Нью-Джерси. Говорит, по бабушкиному рецепту. Я ему не верю, но вкусно. Она вытаскивает бутылку, на мгновение задерживает на ней взгляд — странно, почти нежно — и ставит на стойку. — А бокалы в коробках, — добавляет она виновато. — Пойдём на диваны, я принесу. Робби оглядывается. В дальнем углу стоят два новых — всё ещё в плёнке? нет, уже без, но такие неуклюжие, словно их только что распаковали — дивана. Тэмми подхватывает бутылку, кивает в ту сторону и идёт к коробкам. Звякает стеклом, что-то бормочет себе под нос — кажется, ругается — и возвращается с двумя тяжёлыми бокалами. — Проект «открытие бара» пока на стадии «лишь бы не умереть от жажды», — объявляет она, ставя бокалы на низкий столик между диванами. — Садись уже. Они садятся — друг напротив друга. Тэмми разливает янтарную жидкость, поднимает свой бокал, ждёт, пока Робби сделает то же самое, и произносит: — За то, чтобы не петь колыбельные в пустых синагогах. — За это, — тихо отвечает Робби и делает глоток. Сначала жжёт, потом растекается теплом. Хорошо. — Не видел тебя раньше в синагоге, — начинает Робби. — Тем более так поздно. Тэмми усмехается. — Я тоже тебя там не видела. — Она делает паузу, крутит бокал в пальцах. — Знаешь, в чём прикол? Ты пришёл ещё позже, чем я. То есть я — безбожник, которого занесло, а ты — вваливаешься в пол-одиннадцатого. Кто из нас хуже? — Я был... занят, — Робби кривит губы. — Я тоже, — легко парирует Тэмми. — Просто моя занятость называлась «просидеть на лавке три часа и не сдохнуть». Повисает пауза. Не неловкая, скорее — проверочная. Кто первый скажет правду. — Я в эту синагогу с детства ходила, — говорит Тэмми, глядя на свой бокал. — Пока не уехала в другой город на учёбу. А так сюда ходил мой отец. — Ходил? — переспрашивает Робби. Он уже немного пьян — или не от алкоголя, а от этой странной ночи, от чужого свитера с дыркой на манжете, от того, как Тэмми невесомо держалась за его куртку на байке. Она поднимает глаза. — Да. Он умер недавно. Два месяца назад. Я приехала на похороны… и не смогла уехать. Говорит это ровно, но Робби замечает, как её пальцы сжимаются на ножке бокала. — Мне жаль, — говорит он. И хочет добавить что-то ещё — о том, что знает, каково это, — но язык не поворачивается. Пока не время. — Спасибо, — Тэмми кивает. — Бар назвала в его честь. Вернее, в честь фамилии. Он был Зильберман. Я — Тэмми Зильберман. Или Тамара, если по-настоящему. Но так меня почти никто не зовёт. — А как зовут по-настоящему? — тихо спрашивает Робби. — Тэмми и есть по-настоящему. Просто… — она машет рукой, — папа называл Тома. И иногда, когда злился, Тамарой Львовной. Это звучало смешно. А ты? Робби — это тоже не по-настоящему? — Майкл, — отвечает он. — Моё имя Майкл. Робби — так прозвали в ординатуре, прилипло. — Майкл, — повторяет Тэмми, пробуя на вкус. — А что тогда за колыбельную ты пел? В синагоге? Откуда знаешь? Робби делает ещё глоток. Долго молчит. — Бабушка пела. Она меня растила. Она звала меня… — он запинается, будто не говорит этого годами, — она звала меня Мойша. — Мойша, — почти шёпотом повторяет Тэмми. И в этом имени, произнесённом её голосом, есть что-то домашнее, давнее. — А ты откуда знаешь ту колыбельную? — спрашивает он в ответ, хотя уже догадывается. — Отец пел мне перед сном, — Тэмми пожимает плечами. — А теперь я пою… ему. Не знаю, слышит ли. Но пою. Робби молча наливает ещё себе и ей. — Слышит, — говорит он. — Если не он, то тот, кому мы все поём. Тэмми смотрит на него долго — так, что становится не по себе. Потом поднимает бокал. — За отцов. — За отцов, — соглашается Робби. — И за бабушек. Бокалы сталкиваются с тихим звоном. За окном бара, в квартале от больницы Питт, зажигается уличный фонарь. Серебряный свет падает на ещё голые стены, на коробки с бокалами, на леса, на два новых дивана — и на двоих живых, хрупких людей, которые только что перестали быть чужими.