Прокат жизни

      Магнитогорский этап был богат на события в мужской одиночке. После короткой программы лидировал Роман Савосин. Сенсационно ворвавшийся в сезон Николай Угожаев закрепился на второй строчке, а Марк Кондратюк замыкал тройку пьедестала. Из фаворитов только Семененко остался за кормой на пятом месте, борясь со своим сальховым.       Произвольная расставила все на свои места: первое и второе законно отправились в Москву, а третье досталось Жене, который умел собраться в самый нужный момент. После прокатов парни сидели в раздевалке и решали, как им поступить дальше – просто разойтись по номерам, чтобы хорошенько выспаться, или…       – Так, го танцы посмотрим, заберем Данчика и посидим? – Кондратюк нарочито громко говорил, чтобы каждый в раздевалке услышал о том, что намечается какое-то мероприятие. Маленький кулуарный банкет.       Коля нервно и быстро собирал вещи: вчерашнего юниора на такие празднования никто не звал и, наверняка, не собирался. Старшие фигуристы хотели посидеть своим кругом и хорошенько отметить прокаты. К тому же отвратительная произвольная не давала покоя – как можно было так облажаться? Сорвать прыжки, потерять лицо... Парень действительно расстроился и не был готов к вечеринкам. Бросив в сумку наушники, парень взял инвентарь и куртку, направляясь к выходу.       Семененко бросил уничтожающий взгляд на Марка, призывая друга как-то задержать Угожаева. Бета не нашел ничего лучше, как тормознуть Колю обращением, которое уже успел выдумать для дом-омеги Женя.       – Стоять, красавица! – младший замер в дверях, поворачиваясь к парням с недоумевающим лицом. Что это вообще сейчас было?       – Ты мне?! – ошарашенно спросил бывший юниор, но Кондратюк его не слушал. Он обещал Семененко, что Коля будет на сегодняшней вписке – он это сделает.       – Тебе, тебе. Ты куда намылился? А как же мы? Ты что, просто свалишь и даже не посидишь с нами? В конце концов, нужно отметить твой дебют на взрослых этапах! – Марк развел руками, по-актерски выражая изумление. – У нас вообще-то традиция.       – Да знаете, как-то… – начал мяться Угожаев, обводя глазами всех присутствующих, и совершенно не нашел причины, чтобы отказать. – Ладно, а что вы планируете? – карие глаза плавно скользнули по макушке Семененко – тот начал шнуровать свои кроссовки и, кажется, улыбнулся чуть шире, когда дом-омега согласился.       А Женя действительно не смог сдержать эмоций, потому что в его сознании вырисовывался приятный вечер, с возможностью понаблюдать за омегой чуть пристальнее.       – Сейчас танцы начнутся, пойдем посмотрим. А потом подхватим лучшую подружку вон этого, – Кондратюк ненароком кивнул на альфу рядом с собой, а Женя недовольно закатил глаза.       – Чья бы корова мычала, Марк, – Семененко поднялся со скамейки и подобрал инвентарь. – Пошли, вещи по номерам закинем и вернемся.       Гостиница была недалеко от катка, поэтому одиночники решили дойти пешком. Коля затылком чувствовал, как за его спиной два лучших друга постоянно переговаривались. О чем – было неизвестно, но очевидно, что темой для обсуждения стал сам Угожаев. Сколько дом-омега не замедлялся, сколько не прислушивался, а разобрать слова было невозможно.       Семененко без остановки рассказывал Марку, что на Панине это был другой человек, что подобный прокат стал чистой случайностью и как скоро им придется мотать удочки с такими юниорами. Альфа восхищался дом-омегой, показывал, что Угожаев его заинтересовал, а Кондратюк с лукавой улыбкой на лице слушал, как лучший друг наконец-то начинает шевелить свою жизнь, оставляя прошлое позади.        Когда на льду показались танцевальные дуэты, одиночники вернулись на трибуны. Вот уже несколько лет Семененко таскал бету наблюдать вживую этот вид спорта, потому что иначе москвича было и не заставить. Марк знал какие пары были ведущие в России и зарубежом, сам смотрел какие-то ключевые постановки сезона, но чтобы просто отсидеть всех – такого у него не случалось.        Трое плюхнулись на откидные сидения, и дом-омега смущенно скрыл улыбку – Кондратюк словно нарочно попросился сесть не посередине, а сбоку. Так и получилось, что Коля оказался плечом к плечу с Женей. Сердце вчерашнего юниора затрепетало, а среди хаотичных мыслей угасающей кометой пронеслась одна ясная – Угожаев был благодарен Марку за приглашение в компанию.        Объявили пару, ради которой Семененко приволок ребят на соревнования вместо желанного отдыха. Он взволнованно посмотрел на лед и непроизвольно схватился за подлокотник, где лежала рука Коли. Оба, как ошпаренные, одернули руки и неловко отвели взгляды. Дом-омега впервые ощутил альфинную кожу; узнал, что у того ледяные руки, поэтому тот всегда старался предусмотреть перчатки как часть костюма; а Женя коснулся костяшек бледных пальцев, которые так аппетитно манили клыки – стоит только прикусить и на язык сочно польется чужой аромат.       На льду появились Софья Леонтьева и Даниил Горелкин со своим произвольным танцем: энергичным, страстным, эмоциональным. Сидевший рядом с альфой Угожаев украдкой отметил для себя, что за близких Семененко готов впрягаться бесконечно, не смотря ни на что. Он как истинный фанат фигурного катания сидел весь прокат в молчании, сжав кулаки и даже слегка подпирая дом-омегу локтем. Он был напряжен за каждый элемент пары, не моргал и кусал щеку изнутри. Альфа был готов вместе с танцовщиками выделывать элементы, как часто свой танец исполняли наставники за бортиком.       – Сейчас из штанов выпрыгнет, – ехидно прокомментировал Марк, когда прокат закончился и восхищенная публика зааплодировала. Семененко громко хлопал в ладоши, не имея права ни крикнуть, ни встать – сразу бы обнаружили фанаты, которые ездили на каждые соревнования вслед за любимыми спортсменами.       Соревнования подошли к концу и в подтрибунке собралась весьма приличная компания для тусовки. Так было каждый раз, особенно если среди празднующих был Кондратюк. Бета всегда оказывался заводилой компании и был способен развести абсолютно любого человека на самые абсурдные действия.       – Поздравляю, – Женя очень тепло обнял сначала Даню, а потом Соню, оставшись стоять с ней под руку. Коля кинул на эту позу озадаченный взгляд. Неужели после Пети альфу стало связывать нечто большее с этой танцовщицей? Однако когда Горелкин взял Леонтьеву за вторую руку, то вопросы отпали: кажется, трое все-таки были друзьями и не имели видов друг на друга.       Соня вежливо отказалась идти с парнями, пусть и безоговорочно им доверяла. Даже если кто-то попытался бы к ней пристать, то жутко бы отхватил от этих альф. У девушки были намечены свои дела с подругами: красотка лишь попросила двух балбесов отписаться, как те доберуться до своих номеров после тусовки. Парни преданно и искренне кивали, лишь бы их “ангел” не беспокоилась.        Ребята отправились сначала за праздничным “репертуаром”, а затем в номер Кондратюка – радушный бета не мог не предложить свою комнату для общих посиделок.       Стаканы наполнялись и почти сразу пустели, неотвратимо повышая градус вечера. К основной игре “правда или действие”, которую устроили спортсмены, многие успели проболтаться, прошляпиться, облажаться. Женя успешно навернулся на ровном месте, заработав дедакшн в виде штрафного шота; Савосин вместо своей второй половинки позвонил тренеру и стал горячо признаваться в любви; Марк, по неосторожности, уронил какую-то часть пиццы на пол; этот список можно было продолжать бесконечно…       И вот подошел момент, когда игра приобрела нужный шарм и обаяние. Теперь каждый был открыт перед другим (благо алкоголь расслабил сознание) и можно начинать выпытывать информацию или возможности того, кто тебе особенно интересен.       По правилам каждый должен был придумать задание на случай, если человек выбирал действие, а не правду.       Даня смотрел на присутствующих загнанным взглядом – было безумно одиноко. Альфа страшно хотел наплевать на эти чертовы тусовки, развернуться и просто уйти – это был не его формат. И только тот, кто знал истинную причину, был тем, ради кого Даня высиживал такие некомфортные вечера.       Танцовщик был не простым альфой: ему было проще дружить с девушками, чем с парнями; было сложнее доверять людям в целом. Среди мальчиков, которых приводят в фигурное катание, чтобы поправить здоровье, он один из немногих почти сразу выбрал танцы, потому что ему “понравилось”. Иные выбирали этот вид спорта, потому что не получались прыжковые элементы, а Дане просто “нравилось”… Парень модно одевался, дотошно следил за собой, смотрел мелодрамы, над которыми постоянно плакал и общался на темы, которые обычные альфы считали девчачьими.       В голове пронеслось воспоминание: они с Женей в Москве, шлялись по Красной Площади, обсуждая любимую музыку. В тот зимний день Горелкин  продрог до костей и Семененко любезно отдал ему свои перчатки. Танцовщик знал, что эти руки были холоднее льдов в Антарктиде, но перчатки все-таки принял и нацепил на себя, в надежде, что манящий запах останется хотя бы крупицей на собственном теле.       – Дань, тебе с водкой или без? – Кондратюк хлопнул альфу по плечу.       Горелкин коротко кивнул и перевел взгляд к подножию кровати, где уселись Женя и Коля – и снова по какой-то “случайности” Марка двое оказались рядом. Дом-омега густо раскраснелся то ли от духоты, то ли от выпитого алкоголя, или же потому что сидел рядом с крашем всей русской одиночки, а у Семененко не получалось скрыть увлеченный взгляд, который он периодически бросал на Угожаева. Двое не разговаривали между собой, но словно бы тянулись друг к другу. Горелкина передернуло: этим они до отвратительно больного кома в горле напоминали кое-кого…       Даня никогда не забудет, как встречал Женю на вокзале после новости о разводе. Ликующее сердце билось как бешеное, он с волнением смотрел на приближающийся к перрону поезд: наконец-то Семененко свободен. Выходя с вагона, одиночник рухнул прямо в руки Горелкина совершенно обессиленным. Танцовщик нахмурил брови – на безымянном пальце альфы блестело обручальное кольцо. Даня попытался припомнить, сколько раз друг надевал его и не насчитал даже трех раз за год брака.        В воздухе витал задушенный запах, который до слез обжег глаза. Стыд вмиг заставил вспыхнуть щеки – как можно было радоваться за горе близкого человека? Этим вопросом Горелкин будет задаваться всю жизнь.       После развода другу было безумно тяжело – он снова ушел в себя, питаясь тишиной как воздухом в кислородной маске. Даня часами мог высиживать вместе с Семененко, понимая, что необходимо срочно выводить его из состояния транса. В те тяжелые выходные старший потратил все силы на то, чтобы сохранить ментальное равновесие Жени: буквально заставлял его есть, таскал гулять, старался хоть немного расшевелить убитого горем друга. Перед отъездом в те выходные Дане было не по себе, когда парень просто спокойно встал, сосредоточенно собирая свои вещи, словно ничего и не произошло. Тогда он впервые предложил съездить летом в совместный отпуск.       Прихватив с собой Соню, они втроем выбрались отдыхать к океану. Абсолютно прозрачному, тихому, пахнущему солью и свежестью. Ребята проводили много времени вместе.       – Жень, вот ты пахнешь каким-то… не знаю, но очень приятно, – Леонтьева удобно разлеглась на шезлонге. Семененко оправдывался в течение получаса, что он и сам не знает своего аромата, потому что никто толком не мог объяснить. А Горелкин просто прислушивался к голосу друга…       Одиночник молча, с прикрытыми глазами, снова лег на шезлонг, подставляясь под ласковое солнце. А спустя минуту выдал: «Вот таким океаном пахнет брат Пети». Даня с удивлением подметил едва дроннувшую губу альфы, осознавая что вечером снова будет немая истерика. Такие рецидивы случались периодически. Воспоминания о Пете и тех, кто был связан с дом-омегой, накрывали одиночника с головой, на время он оказывался отрезанным от мира. Горелкина неприятно кольнуло осознание собственной ошибки: скорее всего ни один человек в мире не сможет обрубить эту болезненную связь.       Вылетая обратно в Россию, компания договорилась, что москвичи еще задержатся в Петербурге и продлят незабываемый отдых в прекрасном городе. Друзья долго смеялись, что будут спать, судя по всему, на лоджии, так как у Семененко лишь съемная студия, а предложить Соне спать на полу они просто не могут.       Однако в «Пулково», когда появилась нормальная связь, Семененко получил неожиданный звонок от ученика «Звездного льда». Женя попросил друзей притормозить с чемоданами и с удивлением взглянул на экран мобильного. В два часа ночи ему звонил… Дикиджи?..       – Да, Влад, привет, – недоверчиво ответил альфа, резко дернувшись от необычно нервного голоса на том конце. Танцовщики видели, как брови их друга стремительно хмурятся, губы поджимаются, а по глазам становится ясно, что прямо сейчас альфа принимает очень сложное и неоднозначное решение.       – Так, я тебя понял. Какая температура? – ответ заставил Семененко в миг побелеть. Он тихо втянул ночной свежий воздух в легкие. – Я сейчас в аэропорту, буду через час.       Горелкин и Леонтьева непонимающе посмотрели на друга. Они только что с самолета, уставшие, голодные и заспанные. Какая была такая надобность ехать куда-то посреди ночи? Кто-то умирал или что?       – Жень, что случилось? Помощь нуж… –  Даню оборвали на полуслове, виновато глядя в глаза.       – Дань, прости. Я могу скинуть на тебя чемоданы? Давай, я закажу вам сейчас такси, вот ключи, – поспешно вытащив связку с кнопкой, Семененко на автопилоте всучил ее в руки альфе и посмотрел на рядом стоящую девушку, – простите… Просто отдохните, я буду к утру, примерно.       Соня обреченно вздохнула, отчетливо читая в Жениных глазах – его звала прежняя жизнь. Жизнь, которая так и не отпустила до сих пор. А Даня просто смотрел на чемоданы, не желая ранить себя таким видом и обеспокоенностью друга.       На улице было довольно тепло – июнь радовал светлыми ночами. Женя помог сесть своим друзьям в такси и постепенно начал отдаляться за стеклом машины. Горелкин отвернулся к окну, делая вид, что он спит. Все было очевидно: куда поехал его лучший друг, зачем и к кому. Альфа закусил губу. Невозможно было поверить, что развод – столь сильный удар, столь хлесткая пощечина – не сможет отсечь “его” Женю от Гуменника.        Перебирая в памяти все эти фрагменты, танцовщик почувствовал как в уголках прикрытых глаз предательски заблестели слезы; одна за другой, они медленно покатились по щекам. Даня не обращал внимание на музыку в такси, на то, что бубнил водитель и вещал навигатор, как вдруг, за руку его взяла родная партнерша. Почувствовав на ментальном уровне, что ее близкому человеку плохо, Соня уловила этот щемящий душу запах эспрессо. Вот только обычно аромат кофе отдавал сочной вишней, но сейчас он был горьким, как альфиные слезы. Партнеры нежно переплели пальцы и продолжили ехать в тишине.       Горелкина выдернул из воспоминаний неутомимый Марк. Он снова оказался со всеми на вечеринке. С хитрой улыбкой бета всучил задумчивому танцовщику бумажку.       – Дань, пиши задание, ты ж знаешь правила.       Альфа обвел всех присутствующих взглядом и бездумно написал самое заурядное задание на свете. Хотелось поскорее свалить из этого балагана, желательно с Женей в номер и выспаться до упора. Но Семененко был не намерен уходить.       Одиночник с каждым граммом алкоголя все больше раскрывал аромат, становился общительнее и улыбчивее, смотрел в сторону Угожаева и словно таял от одного его вида. Были и неоднозначные моменты: Даня с легкой обидой на лице следил, как Женя в наглую подыгрывал себе. Сначала Кондратюк вытащил задание для Коли – тот должен был поцеловаться с тем, на кого укажет пустой сосуд из под вина. И когда горлышко чуть не остановилось на Андрее Ежлове, то вся компания услышала, как Женя шумно втянул воздух ноздрями. Марк, предчувствуя беду, с актерским мастерством изобразил неловкое пьяное пошатывание и задел бутылку ногой. Тут же возникла бурная дискуссия: Ежлов разразился тем, что это подстава, Женя со счастливым лицом доказывал, что нет резона переигрывать, раз стеклотара указала на пустое пространство.       – Коле повезло, – самодовольно развалившийся возле кровати Семененко, чуть запрокинул голову на постель и вновь повернулся в сторону интересующего дом-омеги. Угожаев в ответ невинно и слегка пьяно хлопнул длинными ресницами, даже не подозревая, что окончательно очаровал двукратного чемпиона России.       Пройдя очередной круг игры, Коля под флером алкоголя, кажется, забыл о функции “правды”. Младший повторно выбрал “действие”, чем немало удивил остальных.       – А юниор то наш хорош, смотри-ка, – Рома Савосин заливисто рассмеялся, – вы, когда сопляками были, такого не исполняли. Только сидели и тряслись, нифига не понимали.       – Чего сказал? – тут же воскликнул Марк. – Тебе напомнить, что нам тут загадывали, когда мы вышли с юниоров?       – Ой, да подумаешь! Вы уже многое пережили, так что посмотрим, как проявит себя наша новая звезда и сможет ли выжить в наших чокнутых реалиях.       На фоне перепалки, расслабленно ждущий своей участи Угожаев почувствовал на себе колючий взгляд. Прямо перед ним сидел темноволосый альфа (кажется, кто-то из друзей Жени) с убитым видом, словно все происходящее до мерзости осточертело. Ему-то и предстояло тянуть задание для Коли.        Горелкин не отрывал глаз от дом-омеги, с презрением буравил темными омутами, а в голове бесконечной строкой бежала мысль, что именно подобный и завладеет сердцем Семененко: ничего не поделать, этот малолетка был действительно очень привлекательным. Или правильнее сказать, красивым. Весь вид Угожаева сквозил набившим оскомину образом – Коля буквально был улучшенной версией Гуменника. Даня промахнулся, вообразив, что сердце друга навсегда вверено в руки Пети.       Зацепив кончиками пальцев краешек какого-то бумажного огрызка, Горелкин протянул задание ведущему. Марк негромко откашлялся, быстро пробегая глазами по бумажке, и решился немного подержать интригу.       – Что ж, давайте узнаем, кто поможет Коле исполнить это задание, – сидящие в комнате фигуристы напряглись, ведь Кондратюк совершенно не раскрыл сути. – Ребят, не горячитесь, все ради нашего юного и такого еще неискушенного вчерашнего малыша, – в голосе москвича не было никакой издевки. Он просто надеялся отвлечь присутствующих, пока сам будет подкручивать бутылочку на Семененко.       Ему это удалось – горлышко ровно указало на сидящего рядом с Угожаевым альфу. Коля перевел встревоженный взгляд на Женю, потом на Марка и так несколько раз подряд. Кондратюк выдержал еще пару драматичных секунд и вручил бывшему юниору его задание.       Все присутствующие с любопытством наблюдали, как и без того огромные глаза младшего расширились. В комнате послышался усилившийся от волнения запах чайной розы и сливы, а дом-омега прикрыл ладонью рот. Женя безмолвно протянул руку, попросив отдать бумажку – Коля вручил ее альфе и перевел вопросительный взгляд на Кондратюка. Но тот лишь отрицательно покачал головой и пожал плечами: «Сорян, не я придумал правила. Придется выполнять».        – Ха, интересно. Ну, и кто этот умник? – Семененко интригующе улыбнулся, пробегая взглядом по тексту. Этому человеку он как никому хотел сейчас пожать руку.       – Да что в задании то? – негодующе спросил Савосин, делая пару глотков своего коктейля.       – Исполнить приватный танец для того, на кого укажет бутылочка, – с особым удовольствием протянул Марк и посмотрел на раскрасневшегося дом-омегу, – Коля, ну не струсишь же. Это же не четверной с руками наверх прыгать. И не четверной аксель…       И только после услышанного, под всеобщее одобрение, Даня понял, какую роковую ошибку он совершил. Внутри как натянутая до предела струна начал дергаться какой-то нерв, готовый вот-вот разорваться. Горелкина захлестнуло осознание, что он не просто проиграл в своих чувствах, он досрочно проиграл своей природе.       Перед глазами снова пронесся тот день, когда Женя сорвался к заболевшему Пете. То стремительное возвращение Семененко к заболевшему Пете словно дало новый глоток воздуха. Он вернулся совершенно иным человеком – со скромной улыбкой на лице, абсолютно спокойный и счастливый.       – Пойдем гулять? – неожиданно предложил светловолосый альфа, и Дане не смог отказаться. Соня в этот день умотала к своей подруге из Питера, оставив парней наедине. Оба прекрасно провели время, насладились достопримечательностями, прогулками на катере по Неве, поели какой-то кукурузы в центре города; их обнаружило пару фанатов, которые получили долгожданные фото с любимыми спортсменами. Но весь этот день Даню не оставляло чувство едва ощутимой горечи – если Семененко столько времени одним взглядом давал понять, что ждал зова обратно, а ночью, когда это произошло, мотался по первому звонку… Вернувшись таким счастливым…       – Жень, честно, вы с ним снова вместе? – стараясь не выдать расстройства, Горелкин постарался усесться на лавочку в Летнем саду, пока толпа туристов не заняла свободную.       – С кем? –  Женя несвойственно себе разглядывал прохожих вокруг.       – Ты болван? С Петей, с кем еще-то, – танцовщик недовольно нахмурился, друг его абсолютно не слушал.       – А почему ты так решил? – ответили очередным вопросом на вопрос.       – Да ты сам не свой, все время в облаках сегодня витаешь, как вернулся от него, – Даня чуть пихнул альфу в плечо. Две оголенные руки соприкоснулись и по коже старшего словно прошлась армия иголок – даже на палящем солнце коже Жени все еще оставалась прохладным. Два запаха столкнулись и перемешались, а Даня лишь обреченно выдохнул… такой краткий момент хотелось длить вечно.       – Да нет, все в порядке. Просто ему действительно была нужна помощь, температура 39,8. Влад уже весь  уставший и на истерике. Поэтому позвонил мне, хотел узнать, что делать. По итогу мы уже вместе оценили масштаб проблемы и вызвали скорую, ну правда, ничего не помогало. Приехали врачи, что-то вкололи, и, когда пришло в норму, я поехал, а Влад остался там.       Последняя фраза ушатом холодной воды обдала Горелкина и он уставился на Женю как на незнакомца. Чтобы этот человек взял и уехал от Пети, когда дом-омеге плохо?       – Семененко, тебя кто-то съел, верни мне Женю! – Даня стал тыкать указательным пальцем в пресс друга, отчего тот стал извиваться и ойкать от щекотки.       Именно это и придало каких-то нереальных моральный сил танцовщику. Он стал чуть ли не каждые выходные мотаться в Петербург, а порой приглашать Женю к себе. В очередной раз Горелкин проснулся в купе – вариантов приехать на скоростном не было, и тем не менее он обещал Жене, что будет в Петербурге. Альфа сел на полке, закрыв глаза ладонями. Поезд немного потряхивало, подъезжали к Ленинградской области и уже скоро его бы встретил человек, которого он любит.       Один – альфа, второй – ровно такой же альфа. Что здесь говорить, как объясняться?       Перед выходом парень настраивался словно перед стартом: вокруг было множество запахов, которые набились в вагоне, голова была немного затуманена, руки с сумкой дрожали, но в сознании чеканилась одна мысль – настал тот день, когда Даня способен признаться в своих чувствах.       Поезд остановился, и альфа сразу распознал родное лицо: Женя широко улыбался и встречал друга теплыми объятиями.       Московский вокзал, на удивление, был островом спокойствия. Любой москвич, попадавший на его перрон, в непонимании наступал другим на пятки – как можно было идти так медленно? В городе тоже не давали разогнаться: многие жаловались, что Петербург живет слишком туго, на необычных для страны скоростях, однако, Питер просто существовал в своем эксклюзивном вакууме, и с этим необходимо было свыкнуться. Тем кто проходил испытание, было суждено оборачиваться на этот город с особенной любовью и восхищением.       Парни гуляли, ходили на концерты, ездили к семье Жени в Пушкин, гоняли на каток, танцевали по ночам, слушали музыку и рубились в приставку. Бывало, что, вымотавшись или выпив пару лишних бокалов дома, засыпали в одной кровати. А утром, открыв глаза, Горелкин был самым счастливым человеком на земле – он видел обнаженную спину Семененко, его лопатки и манящий запахом загривок. Пару раз Даня прикасался кончиком носа там, где начинался рост волос, и друг сразу ворочался, чувствуя альфиное дыхание в затылок. Такое течение отношений более чем устраивало танцовщика.       В один день парни отправились в кино. Танцовщик пытался предлагать досуг спонтанно, чтобы любимому не стало скучно с ним. Фильм оказался довольно мыльным, поэтому друзья начали пространный разговор.       – Жень, а ты бы хотел, как у главных героев?..       Семененко осмотрительно промолчал, а после с тяжелым вздохом выдал: «Хочу…»       – Ты же можешь выстроить это с любым человеком. Ты талантливый и красивый, уверенный в себе и спортивный. К тебе же много кто подкатывает, – старший альфа поджал губы и посмотрел на смотрящего вперед младшего. Тот даже не дернулся.       – Жень? –  Даня еще раз предпринял попытку обратиться к другу и тот ласково улыбнулся, легко коснувшись чужого плеча.       – Я обожаю это лето, потому что мы провели его вместе с тобой, – выпалил Семененко и уставился на Горелкина. – А теперь, пойдем-ка лучше в клуб, – Даня почувствовал, как его схватили за руку и потащили на выход.       В ярком сиянии неона, клуб наполнился гулом и ритмом басов,  заставляя стены дышать в такт. Тусклое освещение мерцало, создавая игру теней и света. Повсюду двигались танцующие люди, смех и музыка переплетались воедино, а воздух был насыщен ароматами разгоряченных тел и разносортной выпивки.  Парни, накатив несколько шотов, свободно влились в этот вихрь веселья. Семененко явно желал оторваться, а лучший друг был не против понаблюдать за наконец-то “освободившимся” альфой. Вот они, поблизости, словно два отражения, вглядывались друг в друга, забыв о суете вокруг. На танцполе становилось душно, и непонятно от чего: то ли от количество людей вокруг, то ли от близости с Женей. Музыка заставляла двигаться в своем ритме, они были в паре сантиметров друг от друга, и невольно их тела соприкасались, передавая Горелкину разряды тока. Каждый взгляд казался еще одним шагом к чему-то большему.       Внезапно, Даня, с захмелевшей улыбкой, повернулся к фигуристу, будто решив вывести из тени свои чувства. В его глазах заиграла искра, и он сделал неожиданный комплимент, перекрикивая музыку: «Знаешь, ты сейчас выглядишь просто потрясающе… как будто весь клуб создан для тебя». Женя, даже не смутившись, улыбнулся в ответ, и на секунду танцовщику показалось, что его мечта осуществима.       Совместные выходные подходили к концу, но старший никак не мог найти момента рассказать Семененко о своем отношении к нему. Снова под ногами был перрон и через пару минут Даня должен отправиться в Москву. У Горелкина дрожали руки, колотилось сердце и прерывалось дыхание. Если сейчас об этом не сказать, пока они одни, так близки и у танцовщика остались еще какие-то жалкие капли храбрости, то момент будет упущен навсегда.       Одиночник неугомонно что-то рассказывал  другу, когда тот просто дернул его за рукав толстовки. Светловолосый уставился на волнующегося перед ним Даню и вопросительно посмотрел в цепкие темные глаза.       – Женя, я хочу кое-что тебе сказать. Обещай, что не осудишь меня, – Семененко изменился в лице, почувствовав напряжение в воздухе. Он молча кивнул.       Даня еще раз посмотрел на лицо любимого, тяжело выдохнул и бросился к нему с объятиями; где-то на плече младшего утонуло задавленное «Я люблю тебя».       Мимо пробегали люди с багажом, стараясь скорее набиться в готовившийся отбывать поезд. На небе давно сгустились тучи, начал накрапывать дождь. Семененко почувствовал, как пара капель приземлились ему на лицо и нервно сморгнул. Он тупо смотрел вперед на сменяющихся одного за другим пассажиров.       А Даня, занеся над своей головой лезвие гильотины по имени “признание”, ждал своего судного часа. Если только Бог смилуется над ним и подарит один маленький шанс, дарует ему эту надежду оказаться самым счастливым человеком, то всю оставшуюся жизнь Горелкин готов провести с любимым. Альфа мягко стал обволакивать Семененко запахом ароматной вишни, словно доказывая всю серьезность своего откровения.       Женя вынес свой приговор.       – Дань… поезд, – в миг у Горелкина потемнело в глазах и словно на пару мгновений вообще пропала связь с миром. Танцовщик с потупленным взглядом отлепился от Семененко, нервно схватил сумку с перрона и не смог сделать ни шага. – Надеюсь, ты поймешь меня, – жуя губы, Женя попытался предложить свою помощь, чтобы сесть в вагон. Но резко поднятая голова старшего, его натянутая улыбка и стеклянные от едва не хлынувших слез глаза заставили младшего сделать пару шагов назад.       – Надеюсь, еще увидимся…       – Конечно…       Эта фатальная ошибка по мнению Дани должна была привести к полному расколу между друзьями, однако, Семененко с неунывающим упорством раз за разом доказывал, что это не так.       Сложилось впечатление, что Горелкин призван в этот мир, чтобы совершать такие проколы из-за своего любимого. Настолько часто и глупо, что волей-неволей танцовщик стал задумываться о себе, как о реальной ошибке природы.       И теперь, на этой злосчастной вечеринке, он собственными руками подтолкнул “своего” обожаемого Женю в лапы нового дом-омеги, готовясь лицезреть душераздирающую картину для собственного сердца.       Вся комната с ее обитателями погрузилась в глухую тишину, каждый устремил хваткий взгляд на пару, которая рождалась в прямом эфире. Марк услужливо включил трек с завораживающей интимной мелодией и уселся на самую лучшую точку обзора. Женя, сидя на полу у кровати, смотрел на дом-омегу перед собой с вызовом, чуть запрокинув голову на матрас. На губах играла легкая улыбка, а в глазах постепенно загорался пожар желания.       Пьяное сознание Коли отключило какие-либо стыд и совесть, он уверенно встал посреди комнаты напротив своеобразного “соперника” и стал импровизировать. Не побоявшись жадной до сплетен публики, не испугавшись неудач, коих на сегодня хватало в виде проигранного этапа. Юное, еще не искушенное алкогольными радостями тело было слишком расслаблено, мозг отказывался работать, хотелось забыться в какой-то эйфории, вдыхая безумный запах Семененко, который весь вечер манил запредельной магией. Казалось, если оторваться от него на секунду, то можно задохнуться кислородом. Угожаев ловил на себе неоднозначные взгляды альфы, что тешило самолюбие вчерашнего юниора – кажется, ему удалось с первого раза привлечь к себе внимание двукратного чемпиона России.        Брюнет медленно, словно гибкая пантера, начал свой завораживающий танец – тренеры не врали, когда говорили, что навык владения телом пригодится дом-омеге. Все-таки он прекрасный пол и должен уметь влюблять альф в себя. Руки плавно скользили по телу, очерчивая худые проступающие наружу ребра и тонкую талию, пальцы выгодно приподнимали края футболки, оголяя манящую полоску бледной кожи. Каждым движением он словно бы кричал Жене о том, в каких местах хотел ощутить руки альфы: руки откровенно ласкали собственные ключицы, оттягивая ворот, спускались ниже и задевали бусины сосков, отчего с губ дом-омеги срывался несдержанный выдох. Перемещаясь вдоль тела, ладони сжали аппетитную задницу. Коля медленно сел на корточки перед Женей, выразительно прогнув спину и разведя ноги в стороны – так альфа смог бы оценить все формы. Затем осторожно подался вперед на колени и по-кошачьи вытянулся вперед. Парень пользовался пусть и шаблонными движениями, но чем больше он раззадоривался, тем более голодным становился взгляд светлых глаз напротив. Жене стоило огромных усилий, чтобы не сорваться с места. Такое грациозное, сексуальное, хрупкое тело и безупречной красоты лицо сводили Семененко с ума, доводили терпение до предела. Альфа внимательно следил за тем, как вчерашний юниор перевернулся на спину и пару раз подался бедрами вперед. Женя нервно сглотнул и облизнул пересохшие губы от подкатывающего к паху возбуждения. Затуманенное сознание стало подбрасывать пошлые картинки, которые множились с огромной скоростью: как пальцы медленно сжимаются на тоненькой шее, на раскрасневшихся от шлепков ягодицах, как на лопатках и загривке начинают алеть засосы и укусы.        Присутствующие в комнате осознали всю легендарность подобного момента и незамедлительно достали телефоны, чтобы запечатлеть происходящее на камеры.        В воздухе смешались в адский коктейль все ароматы вечеринки и только двое явно пытались выиграть раунд друг у друга.         Угожаев на четвереньках стал медленно приближаться к Семененко. И чем ближе они становились, тем сильнее дом-омега чувствовал насколько старший хочет его. Запах альфы накрывал с головой, идеи одна безумнее другой посещали пьяный разум и, Коля заходил все дальше. Оказавшись в полуметре от Жени, темноволосый опустился к чужому паху и, облизнув пухлые губы, повел носом вдоль внутренней стороны бедра. Здесь аромат был особенно сильный и возбуждающий. Но и этого было мало – хотелось попробовать альфу на вкус.       Угожаев двинулся еще ближе и в итоге оседлал чужие ноги. Обе руки дом-омеги оказались по разные стороны от головы Семененко и теперь ему точно некуда было бежать. Вчерашний юниор навис в миллиметрах от магнетических губ, тяжело дыша от разгоряченного состояния. Прямо сейчас оба прижимались друг к другу так близко, что были способны почувствовать чертово напряжение в штанах. Женя призывно посмотрел в потемневшие глаза, кончиком языка облизав собственную верхнюю губу, и словно пригласил Колю действовать дальше. Осталось какое-то мизерное расстояние до заветных губ, всего лишь микросекунды до долгожданного поцелуя…       – Так, пора снижать этот накал страстей, – Кондратюк, в миг оказавшийся возле пары, безжалостно потянул младшего прочь от друга. – Вы тут еще потрахайтесь! – не получив желаемого, Семененко перевел убийственный взгляд на друга, когда тот поднял Угожаева на ноги. У надышавшийся чужим возбуждением дом-омеги закружилась голова.       – Колян, убедил, ты не ссыкло, а теперь тебе бы баиньки, – Кондратюк сам был пьян, но именно на таких посиделках он сохранял здравый рассудок. По счастью, на бету не работали запахи, он был лишен животной тяги к противоположному полу на уровне ароматов и привязанностей, а потому когда друзей накрывало, то он становился незаменимым помощником.        Проходя мимо Горелкина, Марк тихо шепнул ему “присмотреть за Жекой”, и после повел с Савосиным “наклюкавшуюся красавицу” в номер.        Даня раненым зверем посмотрел на Семененко. Все также он сидел с запрокинутой на матрас головой и прикрытыми глазами. На мгновение танцовщику показалось, что его друг отключился.        – Бляяя, – на выдохе протянул Женя и стал подниматься на ноги. А затем, стянув футболку, просто рухнул на кровать.        – Так, пошли в номер, – позвал Горелкин. Штаны младшего откровенно топорщились и притягивали взгляд, но он, пересилив себя, посмотрел в глаза другу. Семененко как идиот улыбался, пьяно моргая.        – Дань, это охуенно. Что он творит? Я в восторге, – полушепотом проговорил одиночник и тихо рассмеялся.       – Женя, в номер. Умоляю, – Горелкин почти задохнулся чужим запахом, который рекой лился от счастливого альфы. Он нетерпеливо протянул руку.        – Ага, – Женя еще раз выдохнул и, схватившись за друга, поднялся. Голова пошла кругом, шатаясь, одиночник вцепился в чужое плечо. В комнате все еще стоял звонкий аромат дом-омеги.       Постепенно вечеринка растаяла. Все разбрелись по своим номерам. Марк вернулся к себе, заваливаясь на кровать. Ночка была явно непростой, ее будут долго припоминать в кулуарах мужской одиночки. Парень хитро улыбнулся и запустил адскую машину слухов – пора было вытаскивать друга из зависимых от Пети отношений. Бета еще раз прошерстил свой телефон, выбирая лучшее из записанных фрагментов пламенного танца. Москвич знал, что рано или поздно эта информация дойдет до Гуменника. 

***

      Угожаев проснулся с дикой головной болью. Во рту пересохло словно в самый жаркий день в Сахаре, а на виски нещадно давило. Парень тяжело поднялся с подушки и непроизвольно стал шарить рукой по кровати в поисках телефона. Он совершенно не помнил, как оказался вчера в номере, сам ли дошел или его кто-то провожал, и вообще чем закончилась эта чертова вписка. Воспоминания обрывками пытались установить связь с мозгом, а дом-омега просто пялился в стену напротив. Убить Кондратюка, который сказал, что это будет лучшая вписка в жизни и заставил пить тот странный коктейль? Закопать Семененко, который всплывал в памяти слишком близко к лицу и довольно ухмылялся? Утопить Савосина с его идиотскими комментариями? Горелкина? Ежлова? Постепенно круг образов со вчерашнего вечера восстановился, но бывший юниор так и не смог выстроить последовательность событий.        Ублюдский телефон, еле выуженный из скомканного одеяла, сдался прошлой ночью как собственный хозяин. Коля свесился с края кровати, покопавшись в сумке в поисках зарядки – висок смертельно прострелило и парень с болезненным стоном вернулся на подушку. Бутылка воды оказалась слишком далеко от дом-омеги, отчего страдания только увеличивались. Но когда телефон заработал, Угожаев понял, что мучения только начинаются.        Уведомления, смс, пропущенные вызовы – все скопом вылилось на парня, раздражая бесконечным потоком оповещений. Глаза разбегались, не успевая ухватиться хоть за что-нибудь. По инерции фигурист открыл Телеграмм и ткнул в первый же диалог.       «Нихуево зажигаешь, вчера только во взрослые вышел и уже такое исполняешь?»        Коля несколько раз пробежался по тексту взглядом, совершенно не понимая его смысла. Кто исполняет? Какие взрослые? Кто это вообще пишет? Парень обреченно протер красные глаза и снова попытался вчитаться. Последнее сообщение было от Никиты Сарновского – говнюк-юниор все еще питал надежды сблизиться с дом-омегой, периодически написывая в личку. Никита услужливо уточнил, чем вчера занимался Коля. И даже приложил к этому чуткому посланию видео.        Угожаев без опаски ткнул в кружочек и уже через пару секунд просмотра пожалел. Лицо, покрывшееся в момент краской, исказила какая-то нервная улыбка, сердце заколотилось, а на языке нон-стоп вертелась нецензурщина.        – Твою мать, – выстонал парень, глядя на свои выходки. О боже, он был так близко к Семененко...  О подобном невозможно было и мечтать!       Стыд подкатил к самому горлу, норовя перекрыть кислород. Если этот компромат уже дошел до Сарновского, то у скольких людей он еще мог оказаться? Угожаев обреченно опустил плечи и швырнул мобильный в сторону. Лицо встретилось с мягкой подушкой, прячась от внешнего мира. Это не просто позор на первом же взрослом этапе – теперь дом-омега понимал, что его провал на соревновании оказался лишь рабочим моментом – это был позор перед толпой знакомых людей. И как теперь он будет смотреть в их глаза Коля просто не представлял. Хотелось стереть вчерашний вечер из памяти каждого, кто был там.       Выход во взрослые, сколько бы не предупреждали дом-омегу, оказался настоящей пучиной стыда. И только он сам мог удержаться на плаву, не струхнув перед реальностью.