Социофобия

Мои ладони стали такими влажными, что я то и дело вытирал их о свои новые парадные брюки. Бабушка стояла рядом, прямая как струна, в своей неизменной шляпе с чучелом грифа. Она поправила мне воротничок так резко, что я чуть не прикусил язык. — Не сутулься, Невилл, – строго шепнула она. — Ты – Долгопупс. Помни, как мы репетировали. Твой голос в хоре детского сада был самым чистым. Не вздумай подвести фамилию. Я сглотнул. В горле словно застрял комок сухой шерсти. В группе нашего садика «Золотой снитч» я действительно пел лучше всех. Воспитательница говорила, что у меня настоящий талант, и мы с ребятами даже заняли первое место на местном празднике. Но здесь... здесь всё было по-другому. За кулисами пахло пылью и старым деревом. Из-за тяжелого занавеса доносился гул голосов и аплодисменты. Казалось, там, в зале, собрался весь мир. Мои колени начали мелко дрожать. Я попытался вспомнить первые строчки нашей песни про прыгающую поганку, но в голове крутилась только одна мысль: «Хоть бы не упасть, хоть бы не упасть». — Следующий – Невилл Долгопупс! — объявил громкий голос ведущего. Бабушка слегка подтолкнула меня в спину. Я сделал шаг, потом другой. Тяжелая ткань занавеса мазнула меня по плечу, и я оказался на свету. Ослепительно. Прожекторы били прямо в глаза, превращая всё вокруг в белое марево. Я зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, моё сердце просто перестало биться. На меня смотрели тысячи лиц. Ряды, ряды и ряды людей, уходящие куда-то в темноту. Тишина, наступившая в зале, показалась мне оглушительной. Я подошел к стойке микрофона. Он казался мне огромным железным деревом. Я открыл рот, чтобы взять дыхание, как учила музыкальный руководитель... И пустота. В одну секунду все слова, все ноты, которые я повторял месяцами, просто испарились. Я помнил, как мы стояли кругом в детском саду, помнил улыбку бабушки на репетиции, но песня... песня исчезла. В голове было так же бело и пусто, как от света прожекторов. Я смотрел в зал, чувствуя, как краснеют мои уши. Тишина затягивалась. Кто-то в первом ряду кашлянул. Я попытался выдавить хотя бы первый звук, но горло перехватило судорогой. Я забыл даже, как меня зовут, не то что слова песни. Я стоял один посреди огромной сцены, крошечный мальчик в слишком строгом пиджаке, и единственное, что я слышал – это громкий, неистовый стук собственного сердца, которое, казалось, хотело убежать со сцены раньше меня. И тут кто-то из зала выкрикнул: — Зачем вы вообще его вызвали, если он даже двух слов связать не может? – Это был мой соперник – Джереми Джеффри. Слова Джереми ударили меня в грудь сильнее, чем если бы он меня толкнул. Я мгновенно узнал этот голос – самоуверенный, звонкий, голос мальчика, который никогда не забывал слова, никогда не спотыкался на ровном месте и всегда получал самые большие порции десерта. В зале пробежал шепоток, а затем самое страшное – несколько человек хмыкнули. Этот короткий смех был для меня хуже удара Круциатуса (хотя тогда я еще не знал, что это такое, я просто чувствовал, как земля уходит из-под ног). Я почувствовал, как лицо заливает жар, а кончики ушей, кажется, начали просто пылать. «Он прав, – пронеслось у меня в голове. – Джереми прав. Я никчемный. Я всё испортил. Бабушка была права, когда говорила, что я едва ли стою её усилий». Я опустил голову, глядя на свои начищенные ботинки. Они так блестели под светом прожекторов, что мне стало тошно. Я был готов бросить микрофон и убежать, скрыться за кулисами, забиться в самый темный угол и никогда, никогда больше не выходить на свет. Мои глаза защипало от слез, и мир перед ними превратился в одно большое размытое пятно. Но тут я услышал стук. Резкий, сухой звук – «тук-тук-тук». Я невольно посмотрел в сторону кулис. Там стояла бабушка. Она не выглядела пристыженной. Напротив, она выпрямилась еще сильнее, если это вообще было возможно. Она яростно стучала своим тяжелым зонтиком по деревянному полу, привлекая моё внимание. Её губы были плотно сжаты, а в глазах за стеклами очков поблескивало что-то острое, как сталь. Она не смотрела на Джереми. Она смотрела прямо на меня. И в этом взгляде не было жалости. В нем был вызов. — Невилл Долгопупс! – не крикнула, а скорее прорезала тишину она, и её голос долетел до меня сквозь шум в ушах. – Пой! Я сглотнул горький комок. Джереми в зале снова что-то выкрикнул, кто-то шикнул на него, но мне уже было всё равно. Я вдруг вспомнил, как бабушка заставляла меня распеваться каждое утро, даже когда мне хотелось плакать от усталости. Вспомнил, как она говорила: «Твои родители никогда не сдавались, Невилл. Даже перед лицом самого страшного». Конечно, забыть песню на шоу талантов – это не битва с Темным Лордом. Но для меня в ту секунду это было одно и то же. Я снова взялся за стойку микрофона. Мои пальцы всё еще дрожали, но я сжал их покрепче. Я закрыл глаза, чтобы не видеть тысячи лиц и насмешливую ухмылку Джереми, которую я так отчетливо представлял. Я представил наш класс в детском саду. Теплый солнечный свет, запах мела и старых книг. И ту самую мелодию. — В лесу... – мой голос сначала был тонким, как ниточка, и сорвался на первом же слове. В зале снова послышались смешки. Но я не остановился. Я глубоко вдохнул, так, что пуговица на пиджаке едва не отлетела. — В лесу глубоком, где мох седой... – начал я снова, уже тверже. Ноты начали всплывать в памяти, как пузырьки в котле. Сначала робко, а потом всё увереннее. Я пел не для тысячи зрителей и не для победы. Я пел, чтобы доказать самому себе, что голос Джереми Джеффри не может заставить меня исчезнуть. И когда я дошел до припева, мой голос зазвучал так громко и чисто, что смешки в зале окончательно затихли.

***

Последняя нота затихла, растворившись в огромном зале. Я стоял, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем, и внутри меня робким огоньком разгоралась надежда. «Я сделал это, – шептал я себе. – Я не убежал. Я вспомнил слова. Бабушка будет гордиться...» Я ждал аплодисментов. Я ждал того оглушительного шума, который обычно сопровождает финал выступления. Но вместо этого по залу прокатился совсем другой звук. Сначала это был короткий смешок где-то в первых рядах. Потом еще один. А через секунду весь зал – эта огромная, безликая тысячеголовая толпа – взорвался хохотом. Это был не добрый смех, который слышишь после шутки. Это был издевательский, колючий ливень насмешек, который обрушился на меня сверху, пригвождая к месту. — Посмотрите на его уши! – выкрикнул кто-то, и я узнал торжествующий голос Джереми Джеффри. – Он красный как помидор! И пел как испуганная жаба! Я стоял, не в силах пошевелиться. Мои руки всё еще сжимали стойку микрофона, которая теперь казалась мне единственной опорой в рушащемся мире. Свет прожекторов, который только что казался мне путеводным, вдруг стал безжалостным. Он выставлял напоказ мой позор, мою нескладность, мою слабость. В эту секунду внутри меня что-то с тихим хрустом сломалось. Тысячи глаз. Я видел их теперь отчетливо, даже сквозь слезы. Они не были людьми, они были судьями. Каждый взгляд вонзался в меня, как иголка. Я вдруг остро, до тошноты почувствовал, насколько я голый и беззащитный перед этой массой народа. Мне казалось, что каждый из них видит мои страхи, мои неудачи, мою никчемность. Смех не утихал. Он заполнял всё пространство, вытесняя воздух. Мне стало нечем дышать. Я не помню, как бросил микрофон. Не помню, как бежал со сцены, едва не споткнувшись о кабель. Я промчался мимо бабушки. Её лицо было каменным, и я не рискнул в него заглянуть. Я забился в самый дальний, самый пыльный угол за кулисами, за старые пыльные декорации, и сжался в комок. Там, в темноте, я впервые осознал страшную вещь: мир – это опасное место, полное людей, которые только и ждут, когда ты оступишься, чтобы посмеяться. Любой человек на улице, в магазине, в школе теперь казался мне потенциальной угрозой. Я закрыл уши руками, но смех всё равно звучал в моей голове. В тот день я перестал быть просто застенчивым мальчиком. В тот день во мне поселился липкий, парализующий ужас перед чужим взглядом. Я понял, что больше всего на свете я хочу одного: стать невидимым. Чтобы никто и никогда больше не смотрел на Невилла Долгопупса.