Социофобия

С того ужасного дня на шоу талантов прошло несколько лет, но для меня время словно остановилось. Я научился быть тенью. Я полюбил теплицы и сад. Растения не умели смеяться, они не шептались за спиной и не выкрикивали оскорблений. В компании бабушкиных кактусов и прыгающих поганок я чувствовал себя в безопасности. Но в тот день, когда прилетела сова, мой хрупкий мир рухнул. Мы сидели за завтраком. Бабушка сосредоточенно читала «Ежедневный пророк», а я ковырялся в овсянке, стараясь не шуметь ложкой. В окно постучали. Тяжелая сипуха с важным видом влетела в комнату и бросила на стол конверт из плотного желтоватого пергамента. Я увидел герб с изображением льва, орла, барсука и змеи. Моё сердце пропустило удар. — Наконец-то! – воскликнула бабушка, и её голос дрогнул от редкого волнения. – Наконец-то они прислали его, Невилл! А твой дядя Элджи всё твердил, что ты сквиб. Ха! Она схватила письмо, её пальцы, унизанные старинными кольцами, быстро вскрыли печать. — «Мистеру Н. Долгопупсу, крайняя комната на втором этаже...» Ты зачислен, Невилл! Ты едешь в Хогвартс! В любой другой семье это был бы праздник. Но когда я услышал эти слова, у меня внутри всё заледенело. «Хогвартс». В моей голове это слово отозвалось не магией и чудесами, а огромными залами, бесконечными коридорами и самое страшное – сотнями, тысячами учеников. — Бабушка... – мой голос был едва слышен. – А можно... можно мне учиться на дому? Она опустила письмо и посмотрела на меня поверх очков. Её взгляд был суров. — На дому? Долгопупсы всегда учились в Хогвартсе! Твой отец был гордостью Гриффиндора. Ты не можешь прятаться за моей юбкой вечно, Невилл. Тебе нужно общество, тебе нужно завести друзей. «Общество». Это слово прозвучало как смертный приговор. Я взял письмо в руки. Пергамент был холодным и тяжелым. Я читал строки о мантиях, котлах и палочках, но перед глазами стояла та самая сцена из детства. Ослепительный свет прожекторов. Лица, сливающиеся в одну ухмыляющуюся маску. Смех, который эхом отдавался в ушах даже в полной тишине. В Хогвартсе будет Большой зал. Я слышал о нем от дяди Элджи. Там четыре огромных стола, и все смотрят на тебя, когда ты проходишь распределение. На тебя наденут Шляпу, и она будет кричать на весь зал... Я почувствовал, как ладони снова стали влажными, точь-в-точь как тогда, за кулисами. Мой желудок сжался в тугой узел. — Я всё испорчу, – прошептал я, глядя в тарелку. – Я что-нибудь забуду, или упаду, или... они все будут смотреть. — Глупости! – отрезала бабушка, вставая из-за стола. – Завтра же едем в Косой переулок. Тебе нужна палочка. И купим тебе жабу, чтобы ты не чувствовал себя одиноко. Она вышла из комнаты, гордо выпрямив спину, а я остался сидеть, сжимая в руках это письмо. Для кого-то оно было путевкой в сказку. Для меня же это было приглашение на самую страшную сцену в моей жизни. Я посмотрел на герб Хогвартса и подумал: «Интересно, есть ли в этой школе заклинание, которое делает человека невидимым? Потому что это единственное заклинание, которое мне действительно необходимо».

***

Поездка в Косой переулок стала для меня настоящим испытанием на прочность. Бабушка шагала впереди, прокладывая путь своим ридикюлем, как ледокол, а я плелся следом, стараясь максимально втянуть голову в плечи. Вокруг было слишком много людей. Слишком много глаз. Каждый раз, когда кто-то случайно задевал меня плечом, я вздрагивал и бормотал извинения, хотя виноват был не я. Мне казалось, что все шепоты вокруг о моем нелепом виде, о моих сползающих гольфах, о том, что я выгляжу совсем не как «настоящий волшебник». В лавке Олливандера я чуть не разбил витрину, когда из моей руки вырвался сноп искр. Старый мастер смотрел на меня своими светлыми, пронизывающими глазами, и я чувствовал, как под этим взглядом я снова превращаюсь в того мальчика на сцене. Мои руки дрожали так сильно, что я едва мог удержать палочку моего отца. — Невилл, держи её крепче! – шипела бабушка. – Будь увереннее. Но уверенность была для меня чем-то из области высшей магии, которой я еще не владел.

***

А потом наступило 1 сентября. Кингс-Кросс. Платформа 9 и 3/4 была моим самым страшным кошмаром, ставшим явью. Дым из трубы алого паровоза, крики сов, грохот тележек и — самое ужасное — сотни учеников и их родителей. Я стоял, вцепившись в ручку своего чемодана так, что побелели костяшки пальцев. — Так, Невилл, проверь всё ли на месте, – командовала бабушка. – Билет? Список книг? Тревор? Я заглянул в коробочку. Тревор, моя жаба, которую подарил дядя Элджи, сидел там, вытаращив глаза. На мгновение мне показалось, что он понимает меня лучше всех. Он тоже хотел спрятаться в какую-нибудь темную, сырую щель и чтобы его никто не трогал. — Бабушка, я... я не могу, – прошептал я, когда увидел группу старшекурсников, которые громко смеялись неподалеку. Смех. Этот звук до сих пор вызывал у меня физическую боль. Мне казалось, что они смеются надо мной. Над моим круглым лицом, над моей мантией, которая была мне чуть великовата. — Можешь и сделаешь, – отрезала бабушка, но на секунду её лицо смягчилось. Она поправила мою шляпу, на этот раз осторожнее. – Ты Долгопупс, Невилл. Иди. Я сделал шаг к поезду, и в этот момент Тревор решил, что с него хватит. Одним мощным прыжком он вылетел из коробки, проскользнул между ног прохожих и исчез под колесами поезда. — Тревор! – вскрикнул я. Это было последней каплей. Теперь я не просто был «странным мальчиком», я стал «мальчиком, который потерял жабу». Я бегал между людьми, заглядывая под скамейки, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы стыда. — Извините... простите... вы не видели жабу? – лепетал я, стараясь не смотреть людям в глаза. Каждый раз, когда кто-то качал головой, или что хуже – усмехался, я чувствовал, как моя личная «сцена» расширяется. Весь вокзал превращался в тот злосчастный зал шоу талантов. Я залез в вагон, когда до отправления оставались считанные минуты. Я шел по коридору, заглядывая в купе, но боялся войти. Там сидели дети. Они разговаривали, смеялись, ели сладости. Они были... нормальными. А я был Невиллом, который забыл слова песни, который потерял жабу, который боялся собственного отражения. Я нашел свободный угол в самом конце вагона и сел там, прижав колени к подбородку. Поезд тронулся. Впереди был целый год в замке, полном людей, которые будут на меня смотреть. «Пожалуйста, – думал я, закрывая глаза, – пусть там будет хоть одно место, где я смогу просто исчезнуть». В этот момент дверь купе приоткрылась, и в щель заглянула девочка с очень густыми каштановыми волосами и властным голосом. — Ты не видел жабу? Мальчик по имени Невилл её потерял... – начала она, но осеклась, увидев меня. – О, это, наверное, ты? Я замер, чувствуя, как лицо начинает пылать. Она смотрела на меня. Прямо на меня. И сейчас, я был уверен, она либо рассмеется, либо скажет что-то колкое. Я приготовился к удару. Я посмотрел на неё, и моё сердце забилось о рёбра, как пойманная птица. Я ждал. Ждал того самого момента, когда её брови поползут вверх, когда на губах появится насмешливая ухмылка и она скажет: «Так это ты тот растяпа, который не может уследить даже за жабой?» Но она не засмеялась. — Ну чего ты сидишь? – бодро спросила она, сложив руки на груди. – Само собой, жаба не вернётся, если ты будешь просто смотреть в окно. Я – Гермиона Грейнджер. А ты, стало быть, Невилл. Идём, мы должны обыскать весь поезд. Её голос был таким властным и уверенным, что я подчинился машинально, словно услышал команду бабушки. Я поднялся, едва не запутавшись в собственных ногах, и вышел вслед за ней в узкий коридор вагона. Для меня это было начало долгого, мучительного пути через строй врагов. Каждое купе, которое открывала Гермиона, было новой «сценой». Она распахивала двери с такой решительностью, будто шла на штурм, а я стоял за её спиной, стараясь стать как можно меньше. — Никто не видел жабу? – громко спрашивала она. – Мальчик по имени Невилл её потерял. И каждый раз в этот момент на меня устремлялись взгляды. Десятки глаз. Оценивающие, скучающие, недоумённые. Я чувствовал себя экспонатом в музее неудачников. Мне казалось, что все они видят меня насквозь, видят тот позор на шоу талантов, слышат тот призрачный смех из моего прошлого. — Извините... простите... – шептал я, пряча руки в широких рукавах мантии, чтобы никто не заметил, как они дрожат. В одном из купе мы встретили того мальчика в очках – Гарри Поттера. Я даже не сразу понял, кто это, потому что был слишком занят тем, чтобы не провалиться сквозь пол. Когда он посмотрел на меня, я тут же отвел взгляд. Он выглядел... по-доброму? Но я не верил этому. Я знал, что доброта – это просто затишье перед смехом. — Мы её не видели, – сказал рыжий мальчик рядом с ним, и я почувствовал, как по моей шее пополз противный холод. Он смотрел на меня так, будто я был каким-то странным насекомым. — Идём, Невилл, – скомандовала Гермиона, и мы двинулись дальше. Она говорила без умолку: о заклинаниях, которые она уже выучила, о «Истории Хогвартса», о том, как важно хорошо учиться. Её голос служил для меня своего рода щитом. Пока она говорила, мир вокруг казался чуть менее страшным, потому что она забирала всё внимание на себя. Но внутри меня рос комок ужаса. Мы так и не нашли Тревора в поезде. Когда состав начал замедляться и за окнами сгустилась тьма, я понял, что самое страшное впереди. Нам нужно было выходить. Там будет толпа. Там будет замок. Там будут тысячи людей, которые, как и тогда, на шоу талантов, будут ждать моего выхода. — Переодевайся быстрее, скоро приедем, – бросила Гермиона и исчезла в своем купе. Я остался один в коридоре. Поезд гудел, тормозя. Я прижался лбом к холодному стеклу. «Просто не смотри на них, Невилл, – повторял я себе, и мои губы дрожали. – Просто смотри в пол. Если ты их не видишь, их не существует. Если ты их не видишь, они не смогут причинить тебе боль». Но я знал, что это ложь. Смех слышен даже с закрытыми глазами. И когда я ступил на темную платформу Хогсмида под громовой голос великана, зовущего первокурсников, я чувствовал себя так, будто снова выхожу на ту проклятую сцену, под свет невидимых, но ослепляющих прожекторов.