Снайпер

Гарри вернулся на четвертый день. Загорел под низким осенним солнцем, но под глазами залегла чернота — озеро не вытравило того, что въелось под веки. Он выглядел собранным, даже спокойным, но в том, как он опускал взгляд в пол, пересекая знакомые коридоры, читалась новая, неуклюжая осторожность. Босс вызвал его сразу — через помощника, без права отказа. Кабинет встретил запахом табака и старой кожи. Босс сидел во главе стола — вольготно, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, — и листал какие-то листы. Гарри вошел, остановился у порога, не решаясь опуститься на диван, где две ночи назад выплакал в чужое плечо свою слабость. — Проходи, — босс кивнул на стул. — Садись. Поговорим. Разговор был о делах. О привычных, будничных вещах: какие должники побежали, какие легли, кому пора напомнить, кого можно пока не трогать. Гарри отвечал односложно, ровно, автоматически — голос не дрожал, руки лежали на коленях спокойно. Словно и не было той ночи. Словно нож не входил в живое тело. Босс слушал, кивал, иногда делал пометки на полях. А потом вдруг отложил ручку, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Гарри тяжело, в упор. — Знаешь, Гарри, — сказал он негромко, — всё это — ерунда. Бумажки. Копейки. Есть задание поважнее. И ты сам его на себя навлек. Гарри замер. По спине побежал холодный пот, хотя в кабинете было тепло. Босс поднялся. Медленно, со скрипом суставов, обошел стол и направился к противоположной стене — туда, где за массивной дубовой дверью пряталась комнатка, о которой ходили легенды. Никто из своих никогда не заглядывал туда. Поговаривали, там лежат орудия для особо нежных разговоров, старые долговые расписки, компромат на городских шишек — а может, ничего. Просто комната, которую никто не имел права трогать. Босс повернул ключ, толкнул дверь — та глухо всхлипнула петлями — и скрылся в темноте на несколько секунд. Гарри услышал шум — возня, глухой удар, тихое ругательство. А затем босс выволок оттуда кого-то. Светловолосого парня — лет семнадцати-восемнадцати, худого, как бездомный кот, с затравленными глазами и руками, заведенными за спину. Въевшаяся грязь под ногтями, дешевая футболка, порванная на плече. Парень не сопротивлялся — только мелко трясся, глядя то на потолок, то на Гарри. Босс донес его до середины комнаты и коротким, отточенным движением толкнул — несильно, но точно, — парень потерял равновесие и рухнул на колени. Прямо перед Гарри. Даже головы не поднял, только склонил её ниже, будто готовясь к удару. — Знакомься, — босс стряхнул невидимую пыль с пиджака и посмотрел на Гарри с той особенной тяжестью, от которой у подчиненных подкашивались ноги. — Сын твоего должника, Гарри. Единственный сын. Теперь — единственный ребенок. Гарри смотрел на белобрысую макушку, на вздрагивающие лопатки, просвечивающие сквозь дырявую ткань, и не мог выдохнуть. Босс сделал шаг, положил руку на плечо Гарри — тяжелую, властную ладонь. — Ты лишил мальчишку единственного родителя. — Голос босса стал спокойным, почти ласковым. — Мать сбежала пять лет назад, мы проверяли. Других родственников нет. Одни стены, пустая квартира — и ты. — Он сжал плечо чуть сильнее, впиваясь пальцами. — Так что теперь, Гарри, ты в ответе за этого щенка. Поздравляю. Он разжал руку, отошел к окну, закурил — длинная белая сигарета дымилась в полутьме, вычерчивая причудливые петли. На полу, между Гарри и парнем, лежала тишина — тяжелая, как свинец, и звенящая, как струна перед обрывом. Мальчишка поднял наконец голову. В его глазах не было ненависти. Только усталость. Такая глубокая, что семнадцать лет казались семьюдесятью. — Да пошел ты, — прошептал он, но непонятно — кому: боссу, Гарри или всей этой чертовой жизни. Гарри смотрел в его лицо — светлые, выгоревшие почти добела брови, разбитую губу, родинку под глазом — и понимал, что клеймо «убийца» только что сменилось другим, еще более тяжелым. «Ответственный». Опустился на корточки — медленно, чтобы не спугнуть — и протянул парню руку ладонью вверх. Ту самую, которая четыре дня назад держала нож. — Как тебя зовут? — спросил Гарри. Голос не дрожал.