Снайпер

Ночь выжимала из низкого неба мелкий, назойливый дождь. Гарри стоял под старым платаном, сливаясь с мокрыми стволами, и ждал. Двадцать четыре года, кожаная куртка на голое тело, внутри — колотун не то от сырости, не то от того, что сегодня всё должно было случиться иначе. Он тряс должников уже третий год, но обычно хватало вида ножа, рыка, пары увесистых ударов. Обычный должник стелился, ползал, выцарапывал из карманов последние мятые купюры. Этот «хрящ» — Гарри запомнил его по кличке, Хин— каждый вечер в одиннадцать срезал путь через парк. Пунктуальный, как метроном. В кармане у Хина был чужой долг, достаточно крупный, чтобы мафия послала не просто вышибал, а Гарри — тихого, жилистого, с руками, которые не дрожали. Пока не дрожали. В половине двенадцатого Хин вышел из темноты. Широкий, низколобый, с мешком вместо тела. Не шёл, а перекатывался, чавкая ботинками по грязи. Дождь сеял морось, и Гарри растворил нож в правой руке — дешевая складная «бабочка», заточенная как бритва. Выскользнул из-за дерева, перекрыл дорогу. — Стоять, Хин. Ты должен. Я пришел за стволами. Но должник не замер. Не поднял ладони. Не залепетал про завтра, про жену, про больную мать. Он просто смотрел на лезвие секунду — и вдруг метнулся вперед с глухим, звериным выдохом. Без ножа, без оружия. Голыми руками на нож. Гарри не успел испугаться. Всё, что умело его тело — годы уличных драк, спаррингов в подвале, рефлексы вышибалы, — щёлкнуло как стальной капкан. Он выставил руки вперёд, чтобы оттолкнуть нападающего, поставить блок. Но забыл про нож. Руки пошли сами. Правая — с зажатым лезвием — порвала куртку Хина, скользнула по ребрам и вошла туда, где ничего твердого быть не должно. Тёплое. Скользкое. Хлынуло по пальцам, смешиваясь с холодным дождём. Хин охнул — один короткий мокрый звук. Глаза его — мелкие, заплывшие жиром — распахнулись в детском, непонимающем ужасе. Он схватился за руку Гарри, словно хотел помочь вытащить, потом обмяк и стал сползать по стволу платана, оставляя на коре чёрные в темноте полосы. Гарри стоял и смотрел. Нож остался внутри, рукоять торчала из бока Хина, качаясь в такт последним судорогам. Дождь моросил, смывая что-то с лица Гарри — то ли капли, то ли начавшуюся липкую испарину. Он убил. Первый раз в жизни. Не запугал, не разрезал на предплечье для острастки — просто всадил по рукоять в живого человека. И тот теперь лежал, раскинув руки, и лужа под ним росла быстрее, чем могли накапать небеса. Гарри выдохнул. Затем согнулся и вырвал нож, обжигая пальцы чужой кровью. Ноги понесли прочь — не бегом, а быстрым шагом, чтобы не привлекать внимания. Внутри билось одно: «Зачем? Зачем он набросился? У меня же был нож... зачем?» Он не знал, что долги бывают больше, чем жизнь. И что некоторые должники устают проигрывать....