Always yours, J

Синий сумрак казарменного блока размывал острые углы мебели и саму реальность, превращая узкую койку в единственный обитаемый остров во всей вселенной. Рассчитанная на одного человека, она каким-то непостижимым образом вмещала двоих — взрослых, крупных мужиков. Ни один из них даже не пытался сохранить дистанцию, притираясь друг к другу, как галька на дне горного ручья, и даже если бы им выдали королевскую кровать, они всё равно лежали бы именно так. Лейтенант Саймон Райли давно уже забыл, как можно спать иначе. Без горячего дыхания в затылок, без сплетения ног под тонким одеялом, когда колено привычно находит выемку под чужим коленом. Без этой необходимости обнимать горячее тело, врастать в него, вдыхать запах дешёвого армейского шампуня, смешанный с чем-то сокровенным и едва уловимым, что было просто — «Джонни». Соуп устроился у него под боком, закинув руку поперёк груди, и говорил — тихо, вполголоса, без пауз и необходимости в ответах. Слова лились из него легко, как если бы молчание было для сержанта Мактавиша чем-то противоестественным и мучительным. Гоуст не перебивал, уткнувшись подбородком в макушку Джона, слушая, как он частит, захлёбывается словами, будто боится не успеть высказать все важное, и думал, что мог бы слушать бесконечно эту бестолковую, обволакивающую болтовню. — …а когда мы прижмём наконец этого ублюдка Макарова, Прайс просто обязан будет дать нам отпуск, — шептал Джон. Райли хмыкнул едва слышно, но не стал спорить. Если его сержант во что-то верил, он делал это с такой заразительной убежденностью, что проще было принять эту версию мира, чем пытаться втиснуть туда реальность. — Нам нужна хотя бы неделя, Сай. Я тебя в Киллин увезу. Слышал про такой? Это в Пертшире, маленькая деревушка, глушь страшная. Там старый дом Мактавишей, прямо на берегу Лох-Тей. Черт, ты бы видел озеро на рассвете. Вода черная и совсем прозрачная, до самого дна всё видно, а туман такой густой, что по нему ходить можно. Джон чуть приподнялся, будто ему не хватало воздуха, чтобы описать всё сразу, и Райли невольно сжал его крепче, не давая выскользнуть из кольца рук. — А воздух… там воздух совсем другой, элти. Чистый, холодный, пахнет сосной и торфом. Ты же любишь тишину. Там её будет сколько влезет. — Ты не умеешь молчать, Джонни, — наконец подал голос Саймон, не в силах сдержать неуклюжей улыбки, такой редкой на его лице. — Какая, к черту, тишина? — Ну, не совсем тишина, — легко согласился Соуп и ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами в полутьме. И добавил, уже серьезнее. — Там правда красиво, Сай. Я так хочу, чтобы ты это увидел. Чтобы ты понял, почему я так… ну, в общем. Это место, откуда я родом. Не просто город на карте, понимаешь? Я там стал тем, кто я есть. А ты — ты часть меня. Самая главная часть. Поэтому, когда мы возьмём Макарова, когда Прайс наконец даст нам этот чёртов отпуск… поедем? У Гоуста привычно заныло в груди, где-то между рёбер, там, где он много лет назад похоронил все свои слабости, а оказалось — нет, не все, одна осталась, самая большая, самая уязвимая, и она сейчас лежала на его плече и смотрела на него глазами цвета летнего неба. Он бы пошёл за ним куда угодно. В Киллин, на край света, в самый ад — без оружия, брони и плана. Неважно. Важно было только, чтобы Джон был рядом и продолжал вот так болтать, греть, дышать, занимать всё пространство вокруг и внутри него. Райли прикрыл глаза. Поверх бесконечных серых полигонов и пыльных карт Ближнего Востока перед внутренним взором медленно проступили очертания шотландских холмов. — Ладно, — выдохнул он в темноту. — Поедем в твой Киллин. Покажешь мне свой дом. Лицо Джона, и без того светлое, вспыхнуло такой радостью, такой детской, незамутнённой благодарностью, что Саймону на секунду показалось, будто он только что подарил этому человеку не согласие на отпуск, а нечто гораздо большее. Возможно, так оно и было. — Отлично, — шепнул Соуп. — Отлично, Сай. Он перекатился поудобнее, зарываясь носом в шею лейтенанта, туда, где бился пульс. Устроился прямо поверх его сердца. — Ты не пожалеешь. Обещаю. Почти сразу его дыхание стало ровным и тяжелым — сказывалась долгая операция, несколько суток без нормального сна, адреналиновые качели, на которых они жили последние недели. Джон засыпал быстро, как умеют засыпать военные — в любом положении, в любом шуме, на любой твёрдой поверхности. Его тело обмякло, расслабилось, доверившись полностью, без остатка, человеку, который держал его в своих руках. Саймон не спал. Он смотрел в потолок и машинально водил пальцами по выбритым вискам Джона, по его ирокезу — этой дурацкой, идущей наперекор любому уставу причёске, которая стала такой же частью Мактавиша, как его акцент, баранье упрямство и бесконечная, выматывающая — и такая необходимая — способность любить. Гоуст гладил жёсткие волосы и думал. Он думал о том, что в кармане его штанов, брошенных на стул, вот уже тридцать семь дней, завёрнутое в лоскут чёрной ткани, лежало кольцо. Простое, серебряное, без излишеств, потому что Джонни не любил пафос, а Саймон ни черта не смыслил в украшениях. Единственное, что он себе позволил — короткую гравировку на внутренней поверхности. «Always yours, S». Тридцать семь дней он не мог решиться. Не мог поймать подходящий, правильный момент. Вот там, в Киллине, — подумал он, и мысль эта легла ровно, как приклад к плечу. — Это будет правильно. Идеальное место. Идеальный момент связать их жизни так крепко, чтобы ни одна война не смогла распутать. Он усмехнулся, представив, как Джонни сначала заржёт от неожиданности, потом выругается, а потом… согласится. Конечно согласится. Куда он, к чёрту, денется. Саймон уткнулся лицом в висок Соупа, вдохнул его запах и закрыл, наконец, глаза, позволяя себе на секунду поверить в это будущее — простое, почти невозможное, но оттого ещё более желанное.

***

Будущее оборвалось с грохотом выстрела в бетонном чреве туннеля под Ла-Маншем. Когда Гоуст добежал до бомбы, мир вокруг превратился в хаотичное месиво кадров, лишенных звука и смысла. Он не видел убегающего Макарова, не слышал крика Прайса — его взгляд намертво прикипел к фигуре в камуфляже, распростертой на грязном полу. Соуп лежал на спине, раскинув руки, как будто в последний момент пытался обнять весь мир — но над ним был только сырой и равнодушный бетон. Его остекленевшие глаза смотрели в пустоту, и синее небо Пертшира потухло навсегда вместе с ними. Саймон не помнил, как оказался рядом. Помнил только внезапную боль в груди, будто кто-то запустил пальцы ему в грудную клетку и вырвал всё живое одним движением. Руки, привыкшие к тяжести оружия, вдруг стали бесполезными и слабыми. Он прижал ладонь к ране на виске, пытаясь остановить то, что остановить было невозможно. Липкое тепло просачивалось сквозь пальцы, пачкая перчатки, растекаясь под головой чёрной лужей. Кровь смешивалась с водой и маслом, подбираясь к коленям Саймона, но он не отодвигался, не в силах оторвать взгляд от единственной детали, бессмысленной и жуткой одновременно: могавк Соупа был перепачкан кровью, превратившись из некогда гордого хохолка в грязный, слипшийся комок. — Джонни, — собственный голос звучал как чужой. — Джонни, вставай. Джонни не встал. В этот момент внутри Саймона что-то окончательно треснуло. Холодная пустота хлынула в эту брешь и начала стремительно разрастаться, пожирая все, что еще оставалось от него самого. То, что позволяло вставать по утрам, брать в руки оружие, дышать, сражаться. Жить. Он смотрел на лицо Соупа, на его застывшую полуулыбку, и не мог понять, почему мир продолжает существовать. Почему капитан надрывается в рацию, почему лампы под потолком все еще мигают. В его собственном мире остался только оглушительный, рвущий барабанные перепонки звон в ушах и бесконечная, неподъемная тяжесть кольца в кармане.

***

Ноябрьское небо низко нависло над крематорием — набухшее дождём, но все никак не способное решиться: то ли разрыдаться, то ли просто давить, давить, давить своей свинцовой тяжестью на плечи тех, кто пришел проводить сержанта Джона Мактавиша в последний путь. Эта серая, промозглая хмарь казалась единственно возможной данью уважения дню, который сам по себе не имел права на солнечный свет. Холод поднимался от промёрзшей земли, проникал сквозь подошвы парадных ботинок, впитывался в кости, но не находил внутри сопротивления — тепла, которое мог бы погасить. Гоуст стоял в стороне от толпы, неподвижный, как гранитное изваяние. Без привычной защиты балаклавы, которая могла бы скрыть его лицо, изувеченное шрамами и годами войны, от взглядов сослуживцев, офицеров, многочисленной родни Мактавиша. Но всё это проходило мимо, как далекий шум. Оркестр, шёпот, приглушённые рыдания женщин, даже горькая речь Прайса — правильные слова о долге, о храбрости, о потере — складывались в одно сплошное, бессмысленное гудение. Саймон знал, каким был Джонни. Знал лучше всех. И ни одно из произнесённых слов не приближалось к правде настолько, чтобы иметь значение. Значение имел только гроб, обернутый в «Юнион Джек». Его тяжесть отдавалась фантомной болью на плече — он всё ещё чувствовал, как дерево врезалось в тело, когда они несли его к постаменту. Каким-то немыслимым, чудовищным образом всё тепло, весь смех и весь хаос, именовавшийся Джоном Мактавишем, теперь умещались в этот узкий дубовый ящик, и лейтенанту казалось: посмотри он на него чуть дольше — реальность окончательно лопнет, обнажив под собой зияющую черноту туннеля под Ла-Маншем. Недалеко стояла плотная группа женщин в чёрном — три, четыре, пять — мать Мактавиша и его сёстры. Он знал их всех. Видел десятки раз на видеозвонках, когда Джонни возбужденно тыкал пальцем в экран, требуя, чтобы Саймон поздоровался с каждой. И один раз вживую — в тот безумный трёхдневный отпуск в Глазго, когда они рванули знакомиться официально. Теперь они стояли плечом к плечу, сбившись в тесную стайку, как перепуганные птицы, и в каждой из них — в разлёте бровей, в разрезе синих глаз, которые отныне должны были являться ему только в кошмарах, — он видел частичку Джона. Особенно в младшей, Фионе, которой едва исполнилось шестнадцать. У неё были те же упрямые губы, как у брата; она отчаянно кусала их, безуспешно пытаясь сдержать слёзы. Райли пришлось перевести взгляд на свои начищенные ботинки, чтобы не сломаться прямо здесь, под этим тяжёлым ноябрьским небом. Он не подходил. Не имел права врываться в этот круг, приравнивая свою потерю к их горю. В какой-то момент Саймон перестал понимать, сколько времени прошло. Минута, час, вечность — он бы простоял так до темноты, до полного оцепенения, превратившись в еще один могильный камень, если бы не лёгкое прикосновение к руке. Он вздрогнул, рывком возвращаясь в собственное тело. Элспет Мактавиш стояла рядом. Она казалась ещё меньше, чем он её помнил — или, может быть, мир вокруг просто стал слишком велик, раздвинулся, оставив между людьми больше холодной пустоты, чем раньше. Миниатюрная, хрупкая, она выглядела совсем крошечной рядом с его массивной, затянутой в сукно фигурой, но в её осанке было столько же несломленной гордости, сколько Саймон привык видеть в своём сержанте. На мгновение ему почудилось, что он снова смотрит на Джонни. У Элспет были те же пронзительно-синие, как арктический лёд, глаза, которые она передала всем детям и в которых сейчас застыла тихая, бездонная скорбь. Гоуст не мог выдавить ни слова — горло перехватило тугим жгутом, и единственное, что оставалось — позволить ей держать себя за руку, надеясь, что его дрожь не слишком заметна. Что мог сказать он — лейтенант, который должен был защищать и оберегать, но не справился? Что вообще говорят матери, только что похоронившей единственного сына? Любые слова казались грубыми, неуместными, оскорбительными. Он молчал. И она, похоже, не ждала от него ничего другого. Они стояли так какое-то время — мать и тот, кто любил её сына сильнее жизни. Двое людей, замерших среди чужих голосов и чужого горя, которое не могло заглушить их собственное. — Он спрашивал про дом, — сказала Элспет наконец тихо и удивительно ровно, без надрыва, как будто она уже прошла через всё самое страшное и теперь говорила из какого-то иного, запредельно спокойного места. — В Киллине. Саймон медленно поднял на неё взгляд. Слова не сразу дошли до него — смысл отставал, запаздывал, не успевал за звуком. А когда дошли — горло перехватило так резко и болезненно, что он на секунду лишился воздуха. Киллин. То особенное место, которое он никогда не видел, но уже знал — по словам, по воспоминаниям, которые Джон щедро делил с ним той ночью, десять дней назад, на узкой койке, где было тесно и правильно. — Сказал, что хочет поехать туда с тобой, — продолжила Элспет, сжимая его ладонь сильнее. — Спросил, не против ли я, если вы… поживёте там немного. Это наш старый дом. Там жил мой муж, его отец, его дед… Несколько поколений Мактавишей. Её взгляд на мгновение ушёл куда-то в сторону, подёрнулся дымкой, как если бы она тоже увидела этот дом перед собой — таким, каким он был когда-то, до того, как жизнь рухнула, засыпав счастье острыми обломками. — Я уехала оттуда, когда не стало Алана, — добавила она с горькой усмешкой. — Перебралась в город, поближе к девочкам. Но продать дом так и не смогла. Джонни… он очень любил это место. Собирался однажды вернуться туда навсегда… с тобой. Саймон слушал, и каждое слово ложилось тяжёлым грузом под рёбра, где уже и так было слишком тесно от всего, что он не мог ни вытолкнуть, ни принять. Любил. Собирался. Прошедшее время резало по живому. — А теперь… — она судорожно вздохнула и замолчала, собирая остатки воли, чтобы продолжить. — Клан Мактавишей оборвался на моем мальчике. Никто больше не продолжит эту фамилию. Девочки выйдут замуж, возьмут чужие имена, и… всё. Через пару поколений никто даже не вспомнит, что были такие — Мактавиши из Киллина. Дом пустует, Саймон, и мне больно думать, что в его окнах больше не будет гореть свет. Её пальцы разжались, и через секунду в его ладонь легло что-то тяжелое. Ключи. Райли машинально сжал их. Острые края врезались в кожу сквозь белую ткань перчатки, возвращая ему способность чувствовать хоть что-то, кроме оцепенения. — Я знаю, как сильно Джонни тебя любил, Саймон, — сказала Элспет совсем тихо, как будто эти слова предназначались только ему одному и их не должны были услышать остальные. — Он был очень… счастлив с тобой. Возьми их. Если найдешь в себе силы, если тишина не станет для тебя врагом — поезжай туда. Пусть в этом доме живет тот, кого мой сын ждал больше всех на свете. Элспет ещё раз крепко сжала его руку, переливая остатки своего тепла в его промёрзшее тело. — Береги себя, мальчик мой, — прошептала она и медленно отошла к своим дочерям — маленькая и несгибаемая. Они сразу обступили её, поддерживая, обнимая, заслоняя от ветра. В ту же секунду на землю упали первые капли — небо наконец решило, что сдержанности достаточно и пора плакать. Саймон остался стоять один под холодным дождём, глядя на тяжелую связку в своей руке. Ключи казались ему пропуском в мир, которого больше не было, билетом в один конец в дом, где его должен был встречать смех любимого человека, а встретит лишь пыль и призраки несбывшихся надежд. «Что мне делать с этим раем, если в нем нет тебя?» — безмолвный вопрос застрял в горле. Он закрыл глаза и подставил лицо набиравшему силы ливню. Ему показалось — или это просто ветер завыл в ветвях старых тисов, — что совсем рядом кто-то сказал его голосом: Береги себя, Сай.

***

Квартира в Манчестере всегда была маленькой. Райли выбрал её много лет назад исключительно за грошовую аренду и близость к метро, которое позволяло добраться в любую точку города без необходимости говорить с таксистом. Эта крохотная бетонная коробка с видом на глухую стену соседнего здания всегда казалась ему просто временным пристанищем, местом, где можно скинуть сумку и поспать несколько часов на продавленном диване. Теперь она превратилась в тюремную камеру, и Саймон был в ней одновременно и надзирателем, и единственным заключённым, приговорённым к жизни после смерти Джона Мактавиша. Он уволился через неделю после похорон. Прайс пытался его отговорить — не только потому, что терял первоклассного солдата. Он смотрел на Гоуста своим тяжёлым, видавшим многое взглядом и понимал: если отпустить этого человека сейчас, одного, без дела, без цели, без причины просыпаться по утрам — он просто перестанет существовать. Лейтенант был пуст, как выгоревший дом, в котором не осталось ни мебели, ни стен, только чёрный пепел на месте того, что когда-то жило. — Возьми отпуск, — сказал капитан, и его голос, обычно жёсткий и бескомпромиссный, звучал почти умоляюще. — Просто отпуск, Саймон. Побудь один, приди в себя. Не руби с плеча, не решай на эмоциях. Райли подписал рапорт об увольнении, не поднимая глаз. Ему было всё равно. После этого кэп звонил трижды. Саймон не ответил ни разу, а потом просто заблокировал номер. Он не злился — нет, Прайс не был виноват ни в чём, кроме того, что остался жив, а Джона не стало, но этого было достаточно, чтобы Гоуст вычеркнул его из своей разбитой на осколки реальности. Он и себя бы вычеркнул, если бы мог. С того самого дня мысли о смерти бродили на периферии сознания — тихий, настойчивый, ласковый шёпот, который становился всё громче с каждым новым утром, встреченным в одиночестве. Зачем тебе дышать? Ради чего? Он представлял это с пугающей ясностью: пуля в нёбо, ремень на дверной ручке, или нож — его старый добрый нож, верный спутник, который столько раз выручал в бою, а теперь мог оказать последнюю, самую милосердную услугу. Быстро. Тихо. И он снова увидит Джона — по ту сторону, там, где не было бетонных туннелей, безжалостных пуль и непроизнесённых слов, оставшихся гнить на дне его разбитого сердца. Его останавливало только одно — не мысль даже, а иррациональное, смутное чувство, за которое он цеплялся, как утопающий за тонкую ледяную кромку, которая вот-вот треснет под его тяжестью. Саймону казалось: если он сделает это, если выберет этот лёгкий выход, то предаст Соупа. Джонни не простил бы ему такой трусости. Джонни, который до последнего вздоха верил, что они будут жить долго, что будет Шотландия, и камин, и озеро Лох-Тей, и старость вдвоём. Джонни, который никогда не сдавался, даже когда шансов не было. Уйти вслед за ним означало стереть всё, во что Мактавиш верил. И Саймон оставался. Назло себе. Назло миру, который посмел отнять у него самое дорогое. Назло той удобной, манящей пустоте, которая сулила покой. Просто чтобы не стать предателем. Поначалу он пытался держаться. Принимал душ, брился, выходил на улицу, имитируя человеческую жизнь. Но уже через неделю бутылка виски стала его единственным постоянным спутником. Сначала он пил просто чтобы заглушить бесконечный шум в голове — назойливый, вкрадчивый гул, в котором то и дело прорывался голос с шотландским акцентом. Потом — чтобы проваливаться в сон без сновидений, потому что сны оказались беспощаднее реальности: в них Джон был живым, смеялся, запрокинув голову, звал его по имени — и Райли просыпался с криком, задыхаясь в пустой спальне. А потом — уже просто по привычке. Потому что тремор в руках становился слишком сильным, если он не выпивал свою утреннюю дозу виски, и потому что разница между «быть пьяным» и «быть трезвым» постепенно стёрлась, превратившись в одно непрерывное, мутное состояние, которое нельзя было назвать ни жизнью, ни смертью — просто существование на грани, где-то между. Дни слились в один бесформенный отрезок времени, в котором не было ни утра, ни дня, ни ночи — только полумрак за плотно задёрнутыми шторами и тишина, нарушаемая бульканьем дешёвого алкоголя, перетекающего из горлышка в горло, из горла в пустой, скрученный спазмом желудок, и дальше — в кровь, которая, казалось, текла теперь медленнее, будто организм тоже сдавался, понимая бессмысленность каждого нового вдоха. У него не было ни планов, ни желания их составлять. Ключи от дома Мактавишей в Киллине он бросил на тумбу в прихожей и так больше к ним не прикасался. Сама мысль о Шотландии без Джона казалась ему изощрённым видом пытки. Зачем ехать туда, где каждый камень будет кричать о несбывшемся? Зачем смотреть на озеро, в котором они должны были отражаться вдвоём, и видеть там только одного себя — искалеченного, пустого, ненужного? Зачем вообще что-то делать, если единственный человек, ради которого стоило дышать, превратился теперь в горстку праха? Мир без Джонни стал таким бессмысленным, тесным и чужим, что Саймон задыхался в нём каждую минуту каждого бесконечного дня, не находя ни выхода, ни просвета, ни единой причины протянуть руку и за что-то уцепиться. Он часами сидел в кресле, сжимая в пальцах кольцо — тонкий ободок серебра, который так и не стал клятвой, оставшись лишь холодным куском ювелирного лома. Крутил его снова и снова, до боли втирая большой палец в гладкий металл, словно надеялся стереть гравировку — или, наоборот, вдавить её в собственную плоть, чтобы она осталась там навсегда, выжженная под кожей. Always yours, S. Всегда твой. Горькая, ядовитая ирония: он отдал Джонни всё, что имел, — всю свою искорёженную, израненную жизнь. Всю ту любовь, которую считал давно мёртвой внутри себя, пока один упрямый шотландец не доказал ему обратное. Только вот Джонни больше не существовало в этой реальности, чтобы принять его дар. Саймон остался один на один с этой бесполезной, никому не нужной верностью.

***

В тот вечер бутылка опустела быстрее обычного. Саймон поднялся с кресла, пошатываясь, и двинулся к кухне за новой порцией забвения. Рука дрогнула. Кольцо выскользнуло из пальцев и звякнуло о пол. Он нахмурился, опустил взгляд, пытаясь сфокусироваться, собрать картинку из расплывающихся пятен. Кольца не было. Что-то неприятное, острое, почти паническое начало подниматься внутри. — Чёрт… — выдохнул Райли сквозь зубы. Голос, которым он не пользовался несколько дней, прозвучал хрипло, словно из чужого горла, из другого человека, который давно перестал быть им. Он рухнул на колени, начал искать. Сначала — медленно, методично проверяя каждый дюйм пола, каждый угол. Потом — всё быстрее, всё отчаяннее, всё бессистемнее. Вскоре он уже не думал ни о каком порядке: отшвыривал вещи, двигал мебель с нелепой, пьяной яростью, заползая в пыльные углы под диваном, под столом, заглядывая в щели, куда кольцо физически не могло закатиться, но он всё равно проверял — потому что не мог не проверять, потому что остановиться было страшнее, чем продолжать это бессмысленное, унизительное ползание на четвереньках. Оно исчезло. Провалилось в текстуры этой проклятой квартиры, которая так и не стала ему домом. Он не успел. Не успел сказать, не успел спросить, не успел услышать ответ. И теперь умудрился потерять даже это — единственный символ своей невостребованной любви. Саймон в сотый раз сунул руку под диван, царапая кожу о грубое дерево и металлические крепления. Пальцы нащупали лишь мусор и многолетнюю пыль. Он потянулся дальше, ложась на живот, задыхаясь от неудобной позы, от алкоголя, от нарастающего внутри ледяного, парализующего ужаса. — Давай же… — прошептал он. Ничего. В груди что-то резко надломилось — как будто давно треснувшая кость наконец раскололась окончательно, раздробилась на острые осколки, впившиеся в лёгкие, в сердце, в каждую клетку тела. Саймон замер, тяжело дыша, с зажатой под диваном рукой, и вдруг понял, что больше не может. Не может держать это в себе. Не может снова подняться, собрать себя по кускам — они слишком мелкие, их не склеить, не срастить, не заставить снова быть целым. Не может снова сделать вид, что всё под контролем, что он ещё способен хоть чем-то управлять. Он прижался лбом к холодному полу, чувствуя, как в глотке поднимается невыносимо горячий ком. Сначала это был просто резкий вдох. Потом ещё один. А потом его прорвало. Тело сотрясала неудержимая дрожь — мелкая, как озноб, и глубокая, будто внутри него произошло землетрясение. Дыхание сбилось в хриплые, судорожные всхлипы, и он впервые за всё это время заплакал — тяжело, с надрывом, с тем жутким животным воем, который прорывается из самого нутра, когда из человека живьём выдирают душу. Слёзы жгли глаза, и он не знал, что с ними делать, как остановить, как вообще существовать в этом состоянии, где контроль уходит, рассыпается, становится ненужным — как всё остальное. Имя Джона застряло где-то между вдохом и выдохом, не оформляясь в слово, не достигая губ, но неуловимо присутствуя в каждом звуке. Гоуст не знал, сколько это длилось. Минуты? Часы? Целая вечность, уместившаяся в несколько десятков ударов сердца? Он потерял счёт времени — так же, как потерял счёт дням, потерял себя, потерял всё, что можно было потерять. В какой-то момент силы просто иссякли. Слёзы высохли, оставив после себя выжженную пустоту. Дыхание выровнялось, тело обмякло, перестав сопротивляться. Он так и остался лежать на полу, не имея ни воли, ни причины, чтобы подняться или устроиться поудобнее. Он не сразу понял, что это сон. Комната выглядела точно так же: разбросанные вещи, сдвинутая мебель, задёрнутые шторы — всё тот же бардак, в котором он провалялся уже неизвестно сколько часов. Вот только перед ним стоял Мактавиш, возвышаясь над его распростёртым на полу телом, как огромное разъярённое божество. Его брови были сдвинуты к переносице, а в синих глазах полыхало пламя. — Fat the deil… Ты что творишь, Саймон Райли?! — голос Джона гремел, перекрывая шум крови в ушах. — Посмотри на себя! Валяешься тут, как последний пьяница с городской окраины! Превратился в грёбаную тень, гниешь заживо в этой конуре! Мактавиш сделал шаг вперёд, и Гоуст инстинктивно сжался — от стыда. — Я на это не подписывался, слышишь?! — продолжал возмущаться Соуп, размахивая руками, как мельница крыльями. — Мой лейтенант не сдаётся, даже когда против него весь мир, а ты спасовал перед бутылкой дешёвого пойла? Вставай, чёрт тебя дери! Вставай, Саймон, и живо возьми себя в руки, иначе я сам тебя подниму, и тебе это не понравится, клянусь своей бабушкой! Райли сжал зубы. Даже собственное сновидение — а это точно был сон, потому что Джон мёртв, мёртв, мёртв — считало его жалким. Ничтожным. Слабым. — Ты умер, — прохрипел он, и это прозвучало как оправдание и как мольба. Мольба, чтобы видение исчезло. Или чтобы осталось навсегда. Джон замер на секунду. А потом выразительно закатил глаза к потолку — как если бы взывал к высшим силам о терпении, которого у него никогда не было в избытке. — Och, bloody hell… — выдохнул он с тем непередаваемым шотландским придыханием, которое делало музыкальным даже самое обычное ругательство. — Спасибо, что сообщил, элти. А то я, знаешь ли, не заметил. Думал, просто в отпуск уехал, в тёплый Клайдбанк. — Он скрестил руки на груди и наклонил голову, сверля Гоуста ледяным взглядом. — И что дальше? Ты решил лечь рядышком и тоже сдохнуть? Райли отвёл взгляд. Да, именно этого он и хотел. Умереть. Умереть вместе с ним. Или хотя бы вслед за ним. Неважно. Лишь бы перестать чувствовать эту разрывающую пустоту внутри. — Nae chance, Сай! — упрямо рявкнул Джон. — Нихрена, ты понял?! Я против. Я тебе запрещаю, ясно?! А ну, поднимай свою сладкую задницу и делай хоть что-нибудь! Соберись, иначе я буду приходить в твои кошмары каждую чёртову ночь и орать прямо в ухо, пока ты не оглохнешь! Мактавиш шагнул ближе и присел перед ним на корточки, оказавшись вдруг почти на одном уровне. Саймон потянулся к нему — неосознанно, ведомый тупой, ноющей потребностью снова коснуться, снова почувствовать… Пальцы прошли сквозь воздух. Сквозь свет. Сквозь Джона, которого не существовало. Сердце сжалось так сильно, что на одну благословенную секунду показалось, что сейчас остановится, прямо здесь, и не надо будет ничего решать, ничего делать, ничего чувствовать. Гоуст уронил голову на пол, до искр из глаз ударившись лбом. Всё это не имело никакого значения. Ничего не имело значения. Джона нет. Джона нет, а сам он — уже наполовину труп, который к тому же начал сходить с ума. — Сай, — голос Джона вдруг потерял весь свой воинственный задор, стал тихим и жалобным. — Пожалуйста, bonnie lad. Ради меня. Ради всего того, что у нас было. Съезди в Киллин, развейся, посмотри на это чёртово озеро. Подыши воздухом, а не этим проклятым перегаром. А уж потом решай, что делать дальше. Ладно? Только не сдавайся. Не смей сдаваться, пока хотя бы не попробуешь. Обещай мне. Обещай… Последнее слово донеслось шёпотом — сквозь толщу времени и пространства, которая разделяла живых и мёртвых. Гоуст резко дернулся, вскакивая, едва не задохнувшись от накатившей тошноты и безумного животного страха, что Джон сейчас исчезнет навсегда, и он потеряет даже это жестокое, насмешливое видение — но его уже не было. Только пустая комната и едва различимый за шторами серый рассвет. Кольцо он увидел сразу — оно лежало на пороге комнаты, не прячась, не скрываясь. Видимо, вчера он сам отшвырнул его туда в припадке пьяного отчаяния. Саймон поднял его. Гравировка — Always yours, S — смотрела на него серебряными буквами, напоминая, кому он отдал свое сердце. На тумбе блеснули ключи. Гоуст перевёл взгляд на них, и на этот раз не отвёл. Он понятия не имел, что будет делать там, в Шотландии, один. Но Джонни просил его попробовать. Джонни — его сержант, его друг, его любовь, его причина дышать — смотрел на него сейчас откуда-то из-за тонкой грани между жизнью и смертью и ждал. А отказывать своему сержанту лейтенант Райли так и не научился за все годы службы. И вряд ли научится теперь, когда служба кончилась. — Ладно, — выдохнул он в тишину. — Поедем в твой Киллин.