Always yours, J

Путь в Киллин растянулся на бесконечный, выматывающий день. Экспресс тащился через Пеннины с какой-то сонной неохотой, словно сам не был уверен, стоит ли везти этого сомнительного пассажира на север. Гоуст сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как серо-зелёные холмы сменяются такими же серо-зелёными холмами, гипнотическими в своей монотонности. Он растворился бы в этом пейзаже, если бы не боль в груди, которая не позволяла отвлечься ни на секунду, ни на один жалкий вдох. На пересадке в Глазго пошел снег — мелкий, колючий, совсем не похожий на мягкую, пушистую картинку из рождественских открыток — и к тому моменту, как поезд вполз на маленькую станцию с названием, которое Райли даже не попытался запомнить, земля уже успела покрыться тонкой, ненадёжной белой пеленой, что скрывает грязь под собой ровно до тех пор, пока не наступишь. Автобусов не было. До Киллина пришлось добираться на единственном такси, которое он смог найти на парковке, — дребезжащем стареньком форде, пропахшем дешевым табаком. Водитель тараторил так быстро и с таким акцентом, что Саймон понимал едва ли каждое третье слово, да и то лишь потому, что некоторые ругательства универсальны. Впрочем, он и не пытался слушать. Он смотрел на проплывающие мимо домики с маленькими окнами, пабы с вывесками на гэльском, угрюмые кладбища, прижавшиеся к склонам холмов, и чувствовал, как медленно ворочается глубоко под рёбрами что-то, что он считал окончательно похороненным вместе с Джоном. Когда он наконец выбрался из машины у двухэтажного каменного дома на окраине, небо уже налилось тяжёлым, свинцово-серым цветом, а воздух был таким холодным и влажным, что дыхание сразу превращалось в рваное облако пара. Райли поёжился, рывком поднял воротник и огляделся. Деревня оказалась меньше, чем он ожидал. Несколько улиц, каменные дома с потемневшими шиферными крышами, маленькая церковь, пара лавок — и всё это зажато между холмами и водной гладью озера, которая открылась внезапно, за последним поворотом, такая огромная и такая тёмная, что у Саймона на секунду перехватило дыхание. Лох-Тей застыл в неприветливом декабрьском оцепенении, и его поверхность напоминала лист полированного металла — ни ряби, ни всплеска, только тяжёлая, зеркальная гладь, уходящая к горизонту, где призрачные контуры холмов растворялись в хмуром небе. Сам дом выглядел… оставленным. Элспет явно наведывалась сюда время от времени, поддерживая в нем искру жизни: заросли вдоль дорожки были расчищены, а окна определённо вымыты не больше полугода назад — но природа брала своё. За семь лет отсутствия постоянных хозяев сад окончательно одичал и ощетинился: сухой вереск и колючий чертополох по-хозяйски обступили крыльцо, а ветви старых яблонь, давно не знавшие секатора, переплелись в узловатую сеть. При каждом порыве ветра они скреблись в окна, словно просились в тепло. Стены подёрнулись мхом, крыша кое-где чуть просела, а водосток покосился, но в целом дом держался крепко, не собирался разваливаться. Он просто ждал, терпеливо и молчаливо, как умеют ждать старые дома, пережившие не одно поколение жильцов. Ключ вошёл не сразу — пришлось повозиться, пошевелить, пнуть косяк ногой, будто старый механизм не желал пускать чужака — но наконец замок щёлкнул, дверь со стоном отворилась, и Саймон шагнул в темноту. Внутри его встретила ватная тишина и холод, напоминающий о том, что камень не прощает отсутствия огня. В застоявшемся воздухе витал едва уловимый аромат лаванды. Мебель в гостиной, укрытая белыми простынями, казалась скоплением застывших призраков, охраняющих покой этого места. Райли щёлкнул выключателем — лампочка под потолком отозвалась не сразу, затрещала, борясь с оцепенением, замигала, прежде чем залить коридор жёлтым светом. На каминной полке выстроились в ряд выцветшие фотографии в деревянных рамках — Саймон подошел ближе, не в силах отвести взгляд. Вот молодая Элспет со смеющимися глазами и косой до пояса. Рядом с ней — высокий, широкоплечий мужчина; Джон пошел в отца — та же упрямая челюсть и разворот плеч. Вот стайка девчонок разного возраста в одинаковых домашних платьях. А вот и Джонни — мальчишка лет десяти с разбитой коленкой и синяком под глазом — стоит на берегу озера и гордо сжимает в руках рыбину размером с ладонь, глядя в камеру с выражением абсолютного триумфа. Вот он чуть старше — в школьной форме. Вот подросток — уже с этим чёртовым, вызывающим могавком. — Здорово, — прошептал Саймон в пустоту. — Ты был таким маленьким. Он прошел дальше, в кухню — просторную, с печью и длинным деревянным столом, рассчитанным на большую семью. Покрутил ручки плиты — газа не было. Открыл кран — вода пошла нехотя, холодная, с металлическим привкусом. Где-то снаружи, за каменной стеной, должен был стоять масляный котёл и красные туши газовых баллонов, но Саймон сильно сомневался, что в них осталось хоть что-то, кроме сконденсированного холода. Дом был пуст, системы жизнеобеспечения мертвы, и Райли чувствовал странное родство с этим остывшим куском камня. На стене, у окна, он заметил отметки роста — фломастерами, неровно, с подписями и датами, пять разных почерков, пять жизней, запечатлённых в штрихах. Выше всех красовалась размашистая надпись: «Джон, 15 лет, 5 футов 8 дюймов. И это не предел!». Да, Джонни, еще пара дюймов. Саймон провёл пальцами по этой отметке на шершавой старой штукатурке и ему показалось на мгновение, что он касается макушки самого Джонни — того, каким он был когда-то, до войны, до армии, до всего того, что сделало из него солдата, но так и не смогло убить в нем этого мальчишку с разбитой коленкой и синяком под глазом. Эти отметки были самым живым в уснувшем доме. Джон рос здесь, становился выше своих сестёр, выше матери, может быть, даже выше отца. Он бегал по этому коридору, прижимался спиной к стене, пока мать вела фломастером над макушкой, приговаривая: «Стой смирно, Джонни, не ёрзай». А потом, наверное, убегал со смехом, потому что терпеть не мог стоять смирно. Лестница вела наверх, каждая ступенька скрипела под ногами, словно дом пытался с ним о чем-то поговорить, рассказать что-то важное, что Саймон пока не мог понять. Перила были отполированы до блеска множеством рук — детских и взрослых — и Райли держался за них, поднимаясь на второй этаж, где его ждал длинный тёмный коридор с несколькими дверями по обе стороны. Нужную он нашел мгновенно — на ней красовалась табличка «Комната Джона. Не входить!» с нарисованным от руки черепом и костями, которые выглядели скорее забавно, чем угрожающе. Так ты всегда любил черепа? Вопреки предупреждению, он вошёл — и замер. Широкое окно выходило прямо на Лох-Тей. В сумерках озеро казалось бездонным зеркалом, вставленным в раму. Гоуст вдруг подумал, что это не просто детская, а наблюдательный пост, специально устроенный так, чтобы первым делом после пробуждения видеть воду. Комната была небольшой, но не тесной — мальчишеское убежище, которое бережно хранило память о своём хозяине. Время здесь словно споткнулось и замерло в тот самый день, когда Мактавиш в последний раз переступил этот порог, уходя на войну, с которой ему не суждено было вернуться. Стены пестрели выцветшими постерами: рок-группы, чьих названий Райли не знал, кадры из фильмов, которые он никогда не смотрел, и огромная карта Шотландии, исчерканная красным фломастером, с обведёнными кружками городами и деревнями, где Джонни, наверное, хотел побывать. В углу сиротливо притулилась гитара с лопнувшей струной, а рядом пылился сдутый футбольный мяч. Хозяин этой комнаты жадно тянулся ко всему миру сразу. Кровать стояла у стены, накрытая белым саваном простыни. Рядом с ней — старый деревянный стул, на котором аккуратно лежала стопка книг в мягких обложках: Джон читал фантастику — много фантастики, и детективы, и какие-то военные мемуары. Саймон тяжело опустился на край матраса и понял, что не знает, что делать дальше. Оставаться? Уезжать? Топить камин в гостиной, чтобы хоть немного выгнать этот могильный холод? Или просто сидеть здесь, в эпицентре чужого прошлого, и ждать, пока тишина наконец не даст ему ответ? Он вытащил из рюкзака пачку сухих галет и достал телефон. Связи почти не было — одна едва заметная полоска сигнала, и та то появлялась, то исчезала, как призрак. Но Гоусту не нужно было звонить, не нужно было писать — ему нужно было только одно, и он открыл галерею. У них было всего две общие фотографии. Всего две на целую жизнь. Первую сделал Прайс после одной из операций — Гоуст в полном снаряжении, в балаклаве с неизменным черепом, и Джонни рядом с ним — сияющий, победно вскинувший пальцы в знаке «виктории». А вторая… Вторая была украдена. Мактавиш стащил его телефон и успел сделать селфи, прежде чем Саймон перехватил его руку. В полумраке комнаты на базе в Херефорде — двое, освещённые тусклым кругом света от настольной лампы. Саймон вышел паршиво. Он всегда ненавидел своё лицо, считая его картой катастроф: шрамы, глубоко вспахавшие лоб и щеку, делали его похожим на монстра из низкосортного хоррора. Взгляд казался мёртвым, остекленевшим, как у рыбы, выброшенной на сухой берег. Но Джонни… Джонни на этом снимке был прекрасен. Он смеялся, прижимаясь щекой к его изувеченному лицу, не боясь ни шрамов, ни взгляда, ни той тьмы, которую Райли в себе носил. — Я люблю тебя, — прошептал Саймон в пустоту комнаты, проводя пальцем по экрану, по лицу Соупа, который не мог ему ответить. — Я так люблю тебя. Он долго смотрел на фотографию, жуя безвкусное печенье, пока телефон не пискнул, предупреждая о низком заряде, и только тогда убрал его в карман, не в силах выбросить из головы эту счастливую улыбку, которая будет преследовать его до самой смерти и, наверное, после неё тоже. Саймон лег прямо поверх белого чехла, не снимая куртки, не сбрасывая ботинок, даже не пытаясь найти постельное бельё, которое, наверное, лежало где-то в шкафу, аккуратно сложенное рукой Элспет и переложенное лавандовым саше. Холод просачивался сквозь одежду, медленно захватывая тело, сковывая мышцы. Стоило бы спуститься вниз и взять обогреватель, или хотя бы одеяло, но он не двигался, не было сил, одна только смертельная усталость. Просто лежал на спине, глядя в потолок, где трещины сплетались в карту неведомой страны, и слушал. Дом жил. Что-то скрипело, постукивало, едва слышно щёлкало — просто ветви деревьев снаружи, просто ветер, который гуляет в щелях и находит себе путь туда, где его не ждут. Но когда Саймон закрыл глаза, ему показалось, что кто-то ходит по коридору.

***

Край матраса просел под чьим-то весом. Открыв глаза во сне, Гоуст увидел Мактавиша — тот сидел рядом, небрежно закинув ногу на ногу и опершись рукой о колено. — Ну и как тебе домик, элти? — Джонни широко улыбнулся, и эта улыбка осветила каждый угол пыльной спальни. Саймон не мог говорить — горло сжалось, не пропуская воздух, а язык вдруг стал тяжелым, как камень, отказываясь шевелиться, выполнять свою простую работу — но Соуп не ждал ответа. Он вообще никогда не ждал, слишком хорошо знал своего молчаливого лейтенанта. Это был их обычный ритм — журчащий поток бурной шотландской реки и неподвижный англичанин, наблюдающий за ним влюблённым взглядом с берега. — Ты дурак, Сай, — заявил Джон с мягким укором, оглядывая его с ног до головы. — Серьёзно. Не мог хотя бы камин растопить? Ты выглядишь как мороженая треска в морозилке. Он качнул головой, и призрачный могавк задорно дёрнулся вслед за движением. — В сарае полно торфа, мужик, растопи камин, не смеши меня. Ничто не пахнет лучше, чем горящий торфяной брикет, когда за окном снег. Или дрова можно наколоть, это же несложно. Райли не слушал слова — он впитывал сам звук его голоса. Он боялся моргнуть, боялся дышать слишком громко, боялся, что видение разлетится пеплом, как прошлой ночью, оставив его в ледяном одиночестве. Он до дрожи хотел протянуть руку, вцепиться в плечо, но горькая память сна подсказывала: этот Джонни бесплотен. Он здесь только для того, чтобы смотреть. Чтобы слушать. Чтобы помнить. — Ты завтра вставай давай, — продолжал командовать Мактавиш. — Прогуляйся до озера, раз уж приехал, там сейчас, в декабре, туман над водой густой-густой, на пять шагов ничего не разглядишь. Ты такого не видел, Сай. Ты вообще никогда не видел настоящей красоты, одну только войну. Неправда. Я видел красоту, Джонни. Ты был моей красотой. Мактавиш потянулся к его лицу. Гоуст замер, не дыша, не моргая, в отчаянной, жалкой надежде на контакт, на одно прикосновение, на мгновение тепла… но пальцы прошли сквозь кожу, не оставив даже холода. Он застонал, провалился в густую черноту и открыл глаза, так и не поймав момент, когда реальность подменила собой сон. Солнце ещё только поднималось, бросая первые лучи на зеркальную поверхность озера. В комнате было холодно и пусто, но ощущение того, что кто-то только что сидел на краю матраса рядом с ним, было почти осязаемым. Воздух еще хранил отголосок чужого голоса. А сердце — надежду, которую он не просил и не заслуживал, но которая пришла и устроилась там, сворачиваясь колючим, тёплым клубком. Саймон уже знал точно: он останется здесь. Ещё на одну ночь. А может, и на все, которые ему отпущены. Лишь бы снова увидеть Джона.

***

Он поднялся, размял затёкшую шею и подошёл к окну. Озеро Лох-Тей открылось перед ним во всей своей утренней свежести — серое, спокойное, покрытое тонкой дымкой тумана. Холмы на противоположном берегу казались размытыми акварельными пятнами на мокрой бумаге, и Райли вдруг понял, что Джон был прав — здесь действительно красиво. Тихой, суровой красотой, которая не кричит о себе — она просто есть, и ты либо видишь её, либо проходишь мимо. Саймон умылся ледяной водой, которая больно обожгла кожу, и это было даже приятно, почти возвращало к жизни, напоминая, что он ещё способен чувствовать. Мельком глянул на своё отражение — осунувшееся лицо, тени под глазами, неопрятная короткая борода, которую он не сбривал уже бог знает сколько времени. Он выглядел так, как чувствовал себя последние недели: разбитым, потерянным, едва держащимся на плаву. Но сегодня в его взгляде — или может быть, ему просто хотелось так думать — появилось что-то новое. Проверив, на месте ли кольцо во внутреннем кармане, Гоуст вышел на улицу, где декабрьское утро ударило свежестью, от которой захватывало дух. Воздух здесь был совсем другим, не таким как в Манчестере — пахло не выхлопными газами и мокрым асфальтом, а озером, сосной, чем-то сладковатым и неуловимым, что он не мог ещё определить, но что заставляло делать глубокие вдохи, пробуя этот воздух на вкус. Несмотря на ранний час, деревня уже проснулась: из труб поднимался тонкими столбиками дымок, лаяли собаки, а соседи перекрикивались через улицу. Он шёл по узкой дороге, и чувствовал, что за ним наблюдают. Не враждебно, а с осторожным, выжидающим интересом к незнакомцу в маленьком городе, где все знают всех и любое новое лицо становится событием. Шторы на окнах домов чуть заметно колыхались, и Саймон догадывался, что за ними — любопытные взгляды, которые уже заметили свет в окнах дома Мактавишей, уже обсудили его появление за утренним чаем и теперь пытаются понять, кто он, откуда и зачем приехал в этот забытый богами уголок Шотландии в самый неподходящий для путешествий сезон. Главной задачей на утро было найти горячую еду. Промёрзшее за ночь в пустом, нетопленном доме тело внезапно — впервые за долгое-долгое время — подало голос, напомнило о том, что оно ещё живое, потребовало минимальной заботы. Райли направился в единственный паб на главной улице — небольшое каменное здание с вывеской «The Old Bridge Inn», названное в честь главной достопримечательности Киллина — моста через бурные, пенящиеся пороги реки Дочар. Внутри он оказался именно таким, каким и должен быть паб в маленькой шотландской деревне: низкие потолки с почерневшими от времени и копоти балками, стены, увешанные старыми фотографиями и охотничьими трофеями, камин, в котором весело потрескивали дрова, и запах — божественный запах жареного бекона, свежего хлеба и кофе, который ударил в нос с такой силой, что у Саймона заурчало в животе. Тут стояло несколько столиков, накрытых клетчатыми скатертями, за одним из которых сидел пожилой мужчина в вязаном свитере, уткнувшись в газету, и больше никого — в декабре туристов здесь не ждали, а местные, видимо, предпочитали завтракать дома, у собственных каминов, не выходя на холод. За стойкой, протирая и без того чистые бокалы до звенящего блеска, стоял мужчина лет шестидесяти с виду — коренастый, с широкими плечами, узловатыми пальцами и густой аккуратно подстриженной седой бородой. Его лицо, обветренное и покрасневшее, было испещрено морщинами — глубокими, как трещины в высохшей земле — которые оставляет жизнь, прожитая на ветру, под дождём, под солнцем, без оглядки на погоду. Но глаза у него были молодые — светло-карие, почти жёлтые, с искоркой любопытства, которая не угасала даже в таком возрасте, когда, казалось бы, всё уже видел, всё знаешь, ничему не удивляешься. — Доброе утро, — приветствовал его хозяин. — Вы к нам завтракать или погреться? Или и то, и другое? — И то, и другое, — ответил Саймон, усаживаясь за ближайший к камину столик, чтобы видеть дверь и окна одновременно, старая привычка, которая не исчезала даже здесь, в тихой шотландской глуши, где угрозы ждать было неоткуда. — И чай. — Сделаем, — кивнул хозяин и скрылся за дверью, ведущей на кухню, откуда почти сразу донеслись звуки готовки — шипение масла на сковороде, звон посуды, приглушённые голоса. Завтрак принесли быстро — огромная тарелка с яичницей, беконом, жареными томатами, грибами и двумя толстыми ломтями чёрного хлеба, намазанного маслом, которое уже начало таять, пропитывая мякоть золотистыми разводами. Чай оказался крепким, горьковатым, и Саймон пил его маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, добираясь до самых дальних уголков. Хозяин подошёл к нему, когда тарелка уже опустела наполовину, с самым непринуждённым видом поставил на стол ещё одну кружку с чаем и, не спрашивая разрешения, сел напротив, закинув ногу на ногу. — Видел свет в окнах старого гнезда Мактавишей вчера вечером, — прогудел он. — Элспет говорила, что может кто-то приехать, но я не думал, что это будет такой… внушительный парень. Он окинул Саймона оценивающим взглядом — не осуждающе, а скорее с одобрением. Гоуст кивнул, не переставая жевать. Он давно усвоил, что в маленьких местах рано или поздно всё равно узнают, кто ты и откуда, так что лучше не тратить силы на скрытность, а просто принять неизбежное. — Я — Хэмиш, — представился мужчина, протягивая широкую, мозолистую ладонь. — Хэмиш Макдональд. Этот паб принадлежит моей семье уже три поколения, так что я знаю всех в округе. А тебя как величать? — Саймон, — ответил он, пожимая руку. Хватка у Хэмиша была крепкой, но не агрессивной. — Саймон Райли. — Райли, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Англичанин, стало быть. — Манчестер, — подтвердил Гоуст. Хозяин усмехнулся. — Ты не похож на туриста, Саймон, — сказал он. — Туристы приезжают летом, с детьми и собаками. А ты в декабре, один, поселился в пустом доме, который никто не трогал годами. Так что не сочти за грубость, но… почему? Что привело тебя в Киллин? Райли отставил кружку и посмотрел на Хэмиша в упор. Он мог бы солгать — придумать какую-нибудь историю про любовь к шотландской природе или про то, что ищет уединения для работы над книгой, — но почему-то не хотелось. Может быть, потому, что Хэмиш напоминал ему Прайса. А может, потому что Соуп заслуживал, чтобы его имя произнесли вслух. — Я служил с Джоном Мактавишем, — сказал он, и голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. — Мы были… друзьями. Слово «друзья» повисло в воздухе, не вмещая всего того, что на самом деле горело между ними. Но Хэмишу не нужно было знать больше. — Он погиб на задании несколько недель назад. Его мать дала мне ключи от дома. Джон хотел, чтобы я увидел это место. Вот я и приехал. Хэмиш замер. Его лицо, ещё минуту назад такое приветливое и открытое, вдруг стало серьёзным. — Джонни, — медленно произнёс он с той особенной интонацией, с которой говорят о своих. О тех, кого знали всю жизнь. — Мы слышали. Элспет звонила моей Маргарет. Ужасная новость. Просто ужасная. Такой молодой, такой… — он не договорил, махнул рукой, будто отгоняя муху, и отвернулся к окну, за которым медленно проплывали серые декабрьские облака. Из кухни вышла невысокая женщина в фартуке, заляпанном мукой. Она подошла ближе, встала за спиной хозяина и положила руку ему на плечо — и сразу стало понятно, что они вместе уже много лет, и их связь крепче камня, из которого сложены эти старые стены. — Маргарет, моя благоверная, — представил ее Хэмиш. — Такой светлый мальчик был, как золотой лучик… — сказала женщина, качая головой. — Бедняжка Элспет… — Вы его знали? — спросил Саймон. Он не собирался поддерживать разговор, но вопрос вырвался сам, раньше, чем он успел обдумать. Почему-то ему было необходимо услышать что-то о Джонни от других людей, узнать, что не только он заметил эту потерю. — Знал ли я Джонни Мактавиша? — в глазах Хэмиша зажглась тёплая, печальная усмешка. — Да я его с пелёнок помню. Ещё пацаном бегал к нам в паб, хотя ему и не положено было, конечно, сопляку. Элспет бы меня убила, если б узнала, что я пивом его поил. Но он такой шустрый был, такой весёлый — забежит, глаза горят, расскажет какую-нибудь историю, и уже через пять минут весь паб хохочет. Он умел это, знаешь? Собирать людей вокруг себя. Саймон слушал — и чувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди. Что-то совсем не похожее на жар от камина, который грел лицо и руки, но не мог добраться до того места, где боль устроила себе гнездо двадцать первого ноября. Хэмиш говорил о Джонни в прошедшем времени, но так, будто он всё ещё был здесь, будто его присутствие осталось в этих стенах, в этом воздухе, в памяти каждого, кто его знал. Это было несправедливо. Несправедливо до крика, до скрежета зубов — что Джон ушёл, а мир продолжил существовать. Что люди продолжали пить чай, смеяться, печь хлеб, сплетничать о соседях. Что солнце вставало каждое утро, будто ничего не случилось. Но это было и утешением. Потому что кто-то помнил этот погасший свет. Кто-то хранил его в своих рассказах, в своих улыбках, в своих морщинах. И пока они помнили, Джонни не исчезал полностью. Он оставался здесь, в этом пабе, в этом доме, в этих холмах. — Коттедж давно пустует, — сказала Маргарет с мягкой улыбкой, и её голос вернул Саймона из раздумий. — После того как Алан умер, а Элспет перебралась в Глазго, мы думали, что кто-нибудь из дочерей захочет там поселиться. Но они все в городах, у них своя жизнь. Дом без хозяина — это не дом. Это просто камни — а камней у нас и так хватает. Уж лучше в нём будет жить англичанин с добрым сердцем, чем тишина и пыль. Оставайтесь, сколько нужно, Саймон. — Если понадобится что — дрова, помощь по хозяйству, заходи, — добавил Хэмиш, вставая и подтягивая штаны. — Мы своих не бросаем. Саймон не стал спрашивать, когда он успел стать своим, просто кивнул. Весь оставшийся день он бродил по окрестностям, пытаясь увидеть этот мир глазами Джона. Шел вдоль берега Лох-Тей, засунув руки в карманы; влажный холод беспрепятственно пробирался под одежду, но Райли даже не пытался от него спрятаться. Небо над головой внезапно прояснилось, выплеснув на горы пронзительную синеву — того самого невозможного оттенка, который Саймон видел каждый раз, когда смотрел в глаза своему сержанту. Горы — округлые, припорошенные снегом, словно сахарной пудрой — вырисовывались на фоне этого ультрамарина чёткими, графичными линиями. Саймон вдруг осознал, что никогда раньше не смотрел на горы просто так. Не через сетку прицела, не с позиции, которую нужно удерживать до последнего патрона, а просто — потому что они есть. Были здесь за тысячи лет до него и останутся после. Здесь было красиво. Нестерпимо красиво. И эта красота резала острее ножа, потому что рядом не было того, кто должен был разделить этот момент: толкнуть плечом, рассмеяться, выдать какую-нибудь глупость, превращая пейзаж в настоящее воспоминание, которое можно забрать с собой и сохранить в самом сердце. Когда начало темнеть, Саймон вернулся в дом. Лампочка в прихожей снова замигала, но на этот раз загорелась быстрее, будто тоже привыкала к его присутствию. Первым делом он отправился на поиски отопительного котла. Тот нашёлся в пристройке за домом, и ожидаемо оказался пустым. Зато на холодильнике, пришпиленная магнитиком с Несси, обнаружилась потрепанная карточка с телефоном службы заправки. А в недрах шкафа — маленькая электрическая плитка. Жить было можно. В сарае он отыскал аккуратно сложенные брикеты торфа и, повозившись немного, разжёг камин в гостиной. Пламя разгоралось неохотно, заполняя комнату живым, вибрирующим светом и непривычным сладковато-землистым запахом. Гоуст вскипятил воду на плитке, заварил привезённый с собой чай и устроился на диване, не снимая белой простыни. Маргарет утром почти силой всучила ему свёрток с большим куском пирога — и теперь Саймон был ей за это благодарен. Он ужинал в тишине, глядя на пляшущие тени, и представлял, как они могли бы сидеть здесь вдвоем. Тепло медленно, но верно, разливалось по комнате и по промёрзшему за день телу. Дом оживал, перестал напоминать склеп, начал пахнуть дымом и мясным пирогом. Казалось, что старые камни благодарно потрескивают, согреваясь вместе с ним. Саймон долго сидел у камина — не двигаясь, не думая ни о чём конкретном, просто глядя, как огонь пожирает торф, как угли тлеют, пульсируя в такт его собственному дыханию. Впервые за много дней он не чувствовал острого, всепоглощающего желания налить себе виски или засунуть ствол в рот. Не то чтобы стало легче — нет, боль никуда не ушла, она по-прежнему сидела в груди тяжелым, болезненным комом, который не рассосался и, наверное, уже никогда не рассосётся, — но она перестала быть единственным, из чего он состоял. Перестала заполнять собой всё пространство — от макушки до пят, от первого утреннего вдоха до последнего вечернего выдоха. Появилось что-то ещё. Что-то, что Райли не решался назвать, но что отдалённо напоминало надежду. Когда за окном стало совсем темно, а торф прогорел до алых углей, он поднялся в комнату Джона, прихватив с собой обогреватель. Камин разогнал мертвенный холод внизу, но до второго этажа ему было не дотянуться. В этот раз лечь поверх чехла показалось неправильным — захотелось поверить, что он не случайный чужак здесь, не мародер, а гость, которого ждали. Саймон стянул пыльную простыню, нашел в шкафу бельё и толстое шерстяное одеяло, чуть влажное и тяжелое от впитанной сырости, и впервые за два дня разделся и лег. По старой, въевшейся в кости привычке, он сунул под подушку нож — автоматическим, рефлекторным движением человека, который делает это каждую ночь, уже много лет. Здесь, на гражданке, единственная опасность исходила от мышей и сквозняков, но страх сидел в нём слишком глубоко, въелся в подкорку, стал частью его существа, такой же неотъемлемой, как шрамы на лице или татуировки на руках. И только после того, как холодная сталь привычно легла под ладонь, Гоуст смог наконец расслабиться. Выдохнуть. Позволить мышцам обмякнуть, а сознанию — отключиться от вечной боевой готовности, которая была его проклятием и его защитой. Тело гудело от долгой прогулки, но это было приятное утомление, которое приносит покой — словно он сделал что-то как нужно, даже если не мог объяснить, что именно. Уткнувшись носом в подушку, Саймон до боли в легких втянул воздух, отчаянно надеясь уловить хоть молекулу запаха Джонни. Но ткань пахла лишь залежалой чистотой и холодным временем; Мактавиш не касался этой постели слишком долго, его запах выветрился, стёрся, растворился в этой комнате, оставив после себя только память — а память не пахнет, как бы ни хотелось обратного. — Я сегодня гулял у озера, Джонни. Как ты просил, — прошептал Райли в темноту маленькой комнаты. — Небо было синим. Синим, как твои глаза. Ты был прав… здесь чертовски красиво. Я, кажется, начинаю понимать, почему ты любил это место. Тишина не ответила — но Саймону показалось, что дом издал долгий, облегчённый вздох. Закрывая глаза, он невольно сравнивал эту кровать с их узкой армейской койкой в Херефорде. Они умудрялись помещаться там вдвоём, сплетаясь в единый узел из горячих тел, шрамов и тяжелого дыхания, согревая друг друга в тесноте, где не было места для кошмаров. Мактавиш всегда был горячим — его тело излучало тепло, как печка, и Гоуст, сам вечно замёрзший, цеплялся за него, прижимался всем телом, зарывался носом ему в шею и чувствовал, как этот жар проникает внутрь, растапливая лёд, который скопился в самых дальних уголках его души. Здесь места было почти столько же — они бы прекрасно поместились, и Саймон до боли в сжатых челюстях представил, как Джонни прижимается к его спине, обхватив рукой и бормочет недовольно, какие у него опять холодные ноги. Боже, как он мечтал снова услышать этот голос. Тоска накатила тяжёлой, душной волной, и Гоуст провалился в сон с одной-единственной жадной и отчаянной надеждой: что граница между мирами снова истончится, и Джон придёт к нему. Сядет на край кровати, закинет ногу на ногу и спросит, какого черта его bonnie lad отращивает эти колючие кусты на лице.