Блок Б13

Солнечный свет лился сквозь тонкие занавески в спальне Уэнсдей - мягкое золото, которое заставляло её щуриться и морщиться так, словно это было личное оскорбление. Каждая мышца в её теле ныла. Не от фехтования, упражнений с мечом или осанки за виолончелью, а от чего-то гораздо менее достойного. Она слегка пошевелилась, поморщилась и издала тихий стон. — Чудовищно, — пробормотала она охрипшим голосом. — Абсолютно чудовищно. Где-то у окна послышался приглушенный смех. Энид. Уэнсдей повернула голову, свирепо глядя на пастельное пятно, которым была Энид Синклер, стоящая совершенно обнаженной; её волосы были аккуратно расчесаны и подсвечены утренним светом, словно ореолом. — И тебе доброго утра, солнышко, — сказала Энид тоном, тошнотворно жизнерадостным. Она скрестила руки на груди и прислонилась к оконной раме, её глаза искрились. — Тяжелая ночка? Уэнсдей нахмурилась: — Тебе это доставляет слишком много удовольствия. — О, безусловно. — Энид ухмыльнулась и, оттолкнувшись от стены, подошла ближе. — Я говорила тебе, что всё будет болеть, еще до того, как мы уснули. Ты мне не поверила. Ты сказала, цитирую: «Я не какой-то хрупкий смертный, склонный к усталости». — Я подписываюсь под этим заявлением, — процедила Уэнсдей, пытаясь сесть и тут же пожалев об этом. — Хотя моё нынешнее состояние действительно является веским контраргументом. Энид присела на край кровати, её ухмылка смягчилась, став нежной. Она провела пальцами по запястью Уэнсдей. — Ты в порядке? — Я жива, — сказала Уэнсдей отрывисто, но не грубо. — Едва. Энид наклонилась и запечатлела легкий поцелуй на её виске. — Тебе везет, что ты такая милая, когда ворчишь. Уэнсдей повернула голову ровно настолько, чтобы поймать губы Энид своими, поцелуй был неспешным. Когда они отстранились, Энид осталась рядом, их лбы соприкасались. — Ты понимаешь, что мы помолвлены меньше недели, а ты уже ведешь себя как старая замужняя дама, — прошептала она. — Я просто привыкаю к осознанию того, что вечность действительно может длиться дольше, чем ожидалось, — сухо ответила Уэнсдей. Энид фыркнула, снова поцеловала её и встала. Она оделась и собрала свои вещи - куртку, телефон и ключи. Уэнсдей наблюдала из постели, следя за каждым её движением, словно пытаясь его запомнить. — Ты домой? — спросила Уэнсдей, пытаясь звучать незаинтересованно и с треском проваливаясь. Энид кивнула. — Да. Обещала Йоко встретиться за кофе и помочь ей выбрать цвета платьев перед завтрашней встречей с твоими родителями. — Мать будет настаивать на черном, — автоматически произнесла Уэнсдей. — Я знаю. Я просто прослежу, чтобы это был «счастливый» черный, — поддразнила Энид, застегивая сумку. Когда она обернулась, Уэнсдей уже опиралась на изголовье кровати, простыня сползла к талии, темные волосы были растрепаны, а выражение лица - нечитаемым. — Ты могла бы остаться, — сказала она тихо, но четко. Энид заколебалась, затем мягко и виновато улыбнулась. — Если я останусь, я больше никогда не вылезу из этой кровати. И ты тоже. Губы Уэнсдей дрогнули. — Не вижу в этом проблемы. — Да, уверена, что не видишь. — Энид склонилась над ней, поцеловала снова - на этот раз глубже, медленнее. — Я вернусь вечером, ладно? Приготовим ужин. Или ты будешь свирепо смотреть на меня, пока я пытаюсь приготовить ужин. — Я буду смотреть свирепо в любом случае, — сказала Уэнсдей. Энид ухмыльнулась: — За это я тебя и люблю. А затем она ушла - за дверь, по коридору, оставив после себя слабый аромат своего присутствия и тишину, которая почему-то казалась от этого еще тяжелее. ———————————————————————— Долгое время Уэнсдей не двигалась. Она смотрела в потолок, прослеживая взглядом тонкие трещины на штукатурке, словно это были созвездия. Без Энид в доме стало холоднее. В конце концов она заставила себя встать, завернулась в халат и спустилась в свою мастерскую. Деревянный стол был завален старыми инструментами, обломками металла и реликвиями от её проектов по таксидермии. Только когда она потянулась за чашкой кофе, её взгляд упал на маленькую черную бархатную коробочку, запрятанную среди беспорядка. На бирке был почерк Мортиши: «Для следующего шага, дорогая. Когда будешь готова». Внутри коробочка была пуста. Её брови нахмурились. Когда-то там хранилась семейная реликвия — кольцо, которое Мортиша намеревалась передать ей для использования в будущем. Но отсутствие кольца не расстроило её. Оно зажгло нечто иное. Потому что внезапно идея купить что-то обычное, кольцо, сделанное руками незнакомцев, показалась ей неправильной. Она представила руки Энид - теплые и выразительные. То, как она жестикулирует при разговоре, как неосознанно выводит круги на коже Уэнсдей. Ни одна машина не смогла бы передать это в металле. Остаток утра прошел в тишине, нарушаемой лишь ритмичным стуком металла о кость. Уэнсдей раскладывала материалы, как ингредиенты для ритуала: осколок полированной кости из её личной коллекции, сапфир, извлеченный из антикварной броши, тонкие полоски серебра, которые она переплавила сама. Её движения были методичными, но под этим контролем скрывалось что-то лихорадочное. Каждый скрежет дремеля отдавался мыслью: Для неё. Для неё. Для неё. К тому времени, когда солнце начало садиться, у неё были заготовки двух колец. Грубые, несовершенные, но наполненные намерением. Она подняла одно на свет. Сапфир поймал сияние, преломляя его в синее пламя. Уэнсдей позволила себе редкую, едва заметную улыбку. — Ты должно быть идеальным, — прошептала она кольцу, самой себе. — Ты должно быть вечным. Она посмотрела на свои почерневшие кончики пальцев, на крупицы костяной пыли на ладонях и подумала о смехе Энид - этом ярком, нелепом звуке, который каким-то образом заставил все тихие годы одиночества казаться лишь дорогой, ведшей сюда. Когда Энид появилась у дома Уэнсдей тем вечером, свет внутри был приглушенным, ровное оранжевое сияние пробивалось сквозь шторы в гостиной. Ей даже не пришлось стучать; Уэнсдей открыла дверь прежде, чем рука Энид коснулась её. — Ты рано, — сказала Уэнсдей, её тон был нейтральным, но глаза - заметно мягче. — Я освободилась раньше, чем думала. — Энид слегка улыбнулась, убирая прядь волос с лица. — Ты звучишь разочарованной. — Я предпочитаю быть подготовленной, — ответила Уэнсдей, отступая, чтобы впустить её. — Но, полагаю, я могу простить тебе пунктуальность. Энид тихо рассмеялась, качая головой. В доме всегда пахло кедром и чем-то сладким, цветочным. Чистый, резкий и отчетливый запах Уэнсдей. На кухонной стойке горели свечи, а рядом с небольшой коллекцией костей и темных драгоценных камней стояла открытая длинная деревянная шкатулка. Энид наклонила голову: — Что это? Уэнсдей осторожно закрыла крышку шкатулки. — Кое-что, над чем я работала с тех пор, как ты ушла. Она полезла в карман и достала два кольца. Одно было вырезано из кости, отполировано и превращено в идеальный круг. Тонкая полоска глубокого синего сапфира проходила через центр, словно вена. Другое было его зеркальным отражением - сапфир снаружи, кость внутри. У Энид перехватило дыхание. — Ты сама их сделала? — Я нашла камни в коллекции матери. Кость я… добыла на месте, — сказала Уэнсдей будничным тоном, но внимательно следя за реакцией. Энид лишь слабо улыбнулась: — Разумеется. Уэнсдей протянула ей одно из колец. — Это для нас. Когда придет день. Энид покрутила его в пальцах, свет свечи заиграл на сапфире. — Они прекрасны. Нечто мертвое, но прекрасное. — Я бы оскорбилась, если бы ты сказала иначе. На мгновение между ними воцарилась тишина. Энид подняла взгляд от кольца, тепло разлилось в её груди. — Ты правда сделала это своими руками. Я и не знала, что ты умеешь делать украшения! Энид потянулась через стойку, целуя её. Поцелуй начался мягко и благодарно, но когда рука Уэнсдей коснулась её щеки, Энид углубила его, запуская пальцы в волосы на затылке. На несколько мгновений всё показалось именно таким, каким должно быть: стабильным, безопасным, правильным. Затем Уэнсдей отстранилась. Улыбка исчезла. Энид заметила это мгновенно. — Что? Уэнсдей заколебалась, её взгляд метнулся к коридору, ведущему в её кабинет. — Нам нужно кое-что обсудить. — Такой тон никогда не предвещает ничего хорошего, — сказала Энид. — Так и есть. Уэнсдей развернулась и пошла в другую комнату. Энид последовала за ней, её сердце уже сжалось. На столе лежали бумаги, карты и несколько рукописных заметок. — Пожалуйста, скажи мне, что это не о том, о чем я думаю, — произнесла Энид. Уэнсдей взглянула на неё: — Он всё еще жив, Энид. — Хорошо, — немедленно ответила Энид. — В этом же и был весь смысл. — Прошло уже много времени. Его кормили, поили. Мой отец считает, что оставить его в живых - это уже достаточное наказание. Я не согласна. — Уэнсдей... — Он преследовал тебя, — перебила Уэнсдей, и её голос повысился. — Он похитил тебя. И теперь он с комфортом сидит под крышей моей семьи, пока мы с тобой обсуждаем планы на свадьбу. Ты называешь это правосудием? Энид подошла ближе, заставляя себя говорить спокойно. — Я называю это контролем. Мы его уже остановили. Вот что важно. — Этого недостаточно. Голос Энид дрогнул. — Ты хочешь убить его. Уэнсдей не стала отрицать. Она лишь мгновение смотрела на свои руки, а затем тихо сказала: — Да. Энид тяжело сглотнула. — И что дальше? Ты думаешь, это поможет тебе почувствовать себя лучше? Думаешь, после этого ты просто… начнешь дышать легче? — Мне будет спокойнее спаться, зная, что он не сможет выползти и причинить боль кому-то еще. — Он на цепи, Уэнсдей. — Цепи можно разрушить. Глаза Энид вспыхнули. — Это на тебя не похоже. Ты не бываешь импульсивной. Ты планируешь. Ты контролируешь. Это… это просто месть говорит в тебе. — Месть - это человеческая реакция, — сухо ответила Уэнсдей. — Милосердие тоже. — Это не входит в список моих добродетелей. — Тогда, может быть, стоит это добавить. В комнате стало тихо. Часы тикали. Уэнсдей наконец подняла взгляд. — Он заставил тебя расстаться со мной, чтобы попытаться занять твоё место. Калеб сейчас, вероятно, молит о милосердной смерти после пребывания с моей семьей. Энид почувствовала, как к горлу подступил ком. — И что? Ты думаешь, дать ему то, чего он хочет - это выход? Голос Уэнсдей сорвался, став резким и холодным. — Я думаю, что позволять ему дышать - это оскорбление. Фрустрация Энид переросла в гнев. — Ты не можешь исправить травму, убив её, Уэнсдей! — А ты не можешь исправить её, притворяясь, что всё кончено! Крик эхом разнесся по дому. Обе замерли, воздух вибрировал от этого звука. Руки Энид слегка дрожали. — Я не притворяюсь, — тихо сказала она. — Я просыпаюсь по ночам, всё еще слыша его голос. Я вижу синяки на своем теле каждый раз, когда прохожу мимо зеркала. Ты думаешь, я не хочу, чтобы он тоже исчез? Тон Уэнсдей немного смягчился. — Тогда зачем останавливать меня? — Потому что если ты это сделаешь, ты потеряешь что-то, чего не сможешь вернуть, — прошептала Энид. — Ты перейдешь черту, за которой нет пути назад. Я бы никогда тебя не простила. Уэнсдей не ответила. Она посмотрела на кольца на стойке - её творение, её преданность, и на секунду выражение её лица дрогнуло, проявилось что-то болезненное и человеческое. Энид потянулась к её руке. — Мы должны планировать свадьбу, помнишь? А не похороны. Уэнсдей посмотрела на неё, уголок её рта дернулся в подобии горькой улыбки. — Возможно, мне трудно разделить эти два понятия. Энид выдохнула, крепче сжимая её руку. — Я люблю тебя. Но я не могу помочь тебе в этом. Не так. Челюсть Уэнсдей напряглась. — Значит, ты меня остановишь? — Если придется. Эти слова повисли в воздухе - обнаженные и тихие. Уэнсдей отступила, глядя в окно. Лунный свет прочертил бледную линию на её лице, выхватывая темный синяк, всё еще исчезающий на её ключице. Напоминание обо всем, что они пережили. — Ты думаешь, я пожалею, если сделаю это, — наконец сказала она. — Я знаю, что пожалеешь, — ответила Энид. — Потому что ты не такая. Уэнсдей долго молчала. Затем она произнесла: — Может быть, я именно такая. С этими словами она развернулась и пошла к лестнице, оставив Энид стоять в кухне с кольцами в руках, глядя на то, как выглядит любовь в их ладонях. Прекрасная, несовершенная и теперь, внезапно, хрупкая. Длинный коридор поместья Аддамсов, который обычно хранил достойное, мрачное безмолвие, теперь был завален образцами тканей, цветочными композициями и чем-то подозрительно похожим на блестки, рассыпанные по многовековому персидскому ковру. Кто-то - и Уэнсдей готова была поставить свою виолончель на то, что это была Бьянка установила доску визуализации, прислонив её к подставке для гроба. Доска была усыпана фотографиями бирюзовых платьев, композиций из морских ракушек и подозрительно жизнерадостными шрифтами, складывающимися в надпись: «СВАДЕБНАЯ ЭНЕРГИЯ». Уэнсдей замерла как вкопанная на входе, не снимая пальто; её ботинки неподвижно застыли на мраморе. — …Я вижу место преступления, — наконец произнесла она. Из-за башни образцов кружева поднялся голос Бьянки: — Это называется «мудборд», Уэнсдей. Тебе это незнакомо, так как твоя эстетика застряла где-то между «похоронами» и «монахиней». Взгляд Уэнсдей метнулся к ней. — Если бы я хотела задействовать этот трагический оттенок синего в церемонии, я бы провела её под водой и утопилась. Энид, сидевшая на краю длинного стола с охапкой образцов цветов, мгновенно просияла. — Малышка! Ты здесь! Пара договорилась сказать друзьям Энид, что она уезжала в «очищающий отпуск» без телефона из-за рабочего стресса. Боссу и коллегам она сообщила о чрезвычайной семейной ситуации и отсутствии связи — версия сомнительная, учитывая, что вернулась она помолвленной, но её репутация была достаточно крепкой, чтобы её не уволили. Энид спрыгнула со стола и подбежала, обнимая Уэнсдей. Контраст между солнечно-желтым свитером Энид и черным тренчем Уэнсдей был ослепительным. Гомес, меривший шагами комнату у камина с рулоном чертежей рассадки гостей, замер на полуслове. — Моя смертельно любимая прибыла! Ах, Уэнсдей. Подойди, услади взор хаосом любви! — Любовь выглядит болезненной, — отрезала Уэнсдей, глядя на особенно кричащий оттенок бирюзовой ленты. — И заразной. — Ой, да ладно тебе, — отозвалась Йоко с другого конца комнаты, развалившись в кресле с видом хозяйки положения. — Мы делаем это для тебя. Ну, в основном для Энид, но технически и для тебя тоже. — В основном для меня? — переспросила Энид, притворно обидевшись. Бьянка вскинула руки: — Да, потому что НЕКОТОРЫЕ люди, — она указала ухоженным ногтем на Йоко, — считают, что всё должно быть черным, красным или в форме летучей мыши. — Поправка, — невозмутимо вставила Йоко, — черный и красный - это классика. А бирюзовому место в пляжном домике в Майами. Или в кабинете стоматолога. Бьянка ахнула: — Прошу прощения?! Бирюзовый - это ярко! Это свежо! Это… — …цвет раздавленных надежд, — прервала её Уэнсдей. Энид фыркнула так громко, что Гомес просиял. — Ах! Музыка для моих ушей! Гармония сарказма и любви! Мортиша, безмолвно наблюдавшая со стороны с едва заметной улыбкой, наконец заговорила: — Возможно, нам стоит дать невесте вздохнуть, прежде чем начнется следующая цветовая война. Бьянка скрестила руки: — Ладно. Но я просто говорю, что бирюзовый акцент отлично бы смотрелся в сервировке. Это символично! Коммуникация, ясность, эмоциональный баланс… — Ничто из этого не относится к Уэнсдей, — пробормотала Йоко. — Один ноль в пользу Йоко, — мгновенно отреагировала Уэнсдей. Энид засмеялась, облокотившись на стол: — Она права. — И ты, Энид? — сухо спросила Уэнсдей, но её голос едва заметно смягчился. — Эй, я просто говорю, — Энид подняла лоскут оранжевого шелка. — Мне этот нравится больше. Он теплый. Бьянка застонала: — Оранжевый? Энид, это будет выглядеть так, будто Хэллоуин стошнило прямо здесь. Глаза Йоко загорелись: — Вообще-то… это звучит круто. Мортиша изящно сложила руки: — Хэллоуин вполне в духе нашей семьи. Гомес хлопнул в ладоши, чуть не выронив чертежи: — Великолепно! Свадьба теней и закатов! Смерть встречает дневной свет! — Или, — процедила Бьянка сквозь зубы, — катастрофическое столкновение цветов. Йоко подалась вперед: — Говорит женщина, которая только что предложила бирюзовый для свадьбы Аддамсов. — Бирюзовый - это элегантно! — огрызнулась Бьянка. — Бирюзовый - это трагично, — парировала Йоко. — В плохом смысле. Уэнсдей опустилась в кресло, подперев подбородок рукой. — Наблюдать за вашим спором - всё равно что оказаться запертой между вампиром и русалкой, которые дерутся из-за похоронного декора. — Прошу прощения? — Бьянка сверкнула глазами. — Я не русалка. — Тогда перестань пытаться утопить всё в океанских цветах, — пробормотала Йоко. Энид хихикала так сильно, что ей пришлось опереться на плечо Уэнсдей. — Пожалуйста, продолжайте. Это лучше любого реалити-шоу. Восторженный Гомес снова начал расхаживать по комнате. — Ах, какая страсть! Какой творческий пыл! Вы все художники, рисующие эмоциями! — Или кровью, — вставила Уэнсдей. — Иногда это одно и то же! — провозгласил Гомес, ударив кулаком по столу для убедительности и опрокинув пару свечей. Энид поймала одну, прежде чем та скатилась на пол. — Пожалуйста, не сожгите место проведения до того, как мы его выберем. Мортиша проплыла мимо них, спокойно поправляя упавшие свечи. — Давайте сосредоточимся, дорогие мои. Мы должны выбрать атмосферу, которая почтит вас обеих. Тьма и тепло, тайна и свет. — Именно! — Бьянка снова вступила в бой. — Вот почему бирюзовый… — Бьянка, — резко оборвала Йоко, — если ты еще хоть раз скажешь «бирюзовый», я закричу. — О, сделай одолжение, — огрызнулась Бьянка. — Не в первый раз я заставляю тебя это делать. Глаза Энид округлились, а рот приоткрылся. — ВЫ ДВОЕ ПЕРЕСПАЛИ?! Йоко застонала: — О боже, Би, я думала, мы договорились подождать с этим до конца свадьбы. — Оно само вырвалось, прости! Уэнсдей прищурилась: — О, я вижу… Вы сексуально запутаны. — Так, слушайте. Не будем вдаваться в подробности. Мы… ходили на пару свиданий тут и там в последний месяц. Проехали! — Йоко вскинула руки вверх. Энид чуть не согнулась пополам от смеха. Даже Уэнсдей выглядела слегка забавленной, что для неё было эквивалентно катанию по полу. — Йоко, — невозмутимо сказала Уэнсдей, — сдерживай свои убийственные/сексуальные инстинкты до окончания церемонии. Мортиша тихо рассмеялась: — Она вся в тебя, любовь моя, — сказала она Гомесу, который теперь делал вид, что падает в обморок от восторга. — Сердце моё, замри! — воскликнул Гомес, хватаясь за грудь. — Быть превзойденным острым языком собственной дочери - какая радость! Уэнсдей медленно выдохнула, потирая переносицу. — Мы никогда не переживем эту свадьбу. Энид погладила её по спине: — Ты имеешь в виду, что ТЫ её не переживешь. А я расцветаю. Уэнсдей искоса взглянула на неё: — Ты бы и в апокалипсисе расцвела. — Оу, — радостно отозвалась Энид, — ты правда так думаешь? Бьянка прервала их обмен репликами разочарованным вздохом: — Ладно, хорошо. Если мы голосуем, я за то, чтобы бирюзовый остался на столах. — Только через мой труп, — заявила Йоко. Гомес драматично разорвал бирюзовый лоскут пополам. — Значит, решено! Цвет отчаяния будет изгнан! — Гомес, — Мортиша мягко забрала обрывки ткани из его рук, — мы больше не будем ничего сжигать внутри дома. — Принято, — ответил Гомес, явно солгав. Энид взяла оранжевую ленту и задумчиво обмотала её вокруг запястья. — Я всё равно за оранжевый для моей половины. Что означает черный для моей возлюбленной. Бьянка выглядела в ужасе: — Ты серьезно насчет Хэллоуина? Энид пожала плечами: — Это мой любимый праздник. Всегда им был. Костры, тыквы, костюмы, что тут может не нравиться? К тому же, это напоминает мне о закатах. Уэнсдей наклонила голову: — Тебе нравятся закаты? — Да, — тихо сказала Энид. — Они напоминают мне, что финалы тоже могут быть красивыми. На секунду в комнате воцарилась тишина. Даже Бьянка понизила голос. Йоко откинулась назад с ухмылкой: — Слышали? Поэтично и эмоционально стабильно. Мы её не достойны. Гомес прижал руку к сердцу: — Моя будущая невестка говорит медовыми речами, я уже обожаю её! — Оранжевый и черный, — задумчиво произнесла Мортиша, касаясь шелка. — Да. Смерть и тепло. Разложение и жизнь. Противоположности в идеальной гармонии. Уэнсдей едва заметно кивнула: — Одобряю. Бьянка вскинула руки: — Еще бы ты не одобрила. Весь твой гардероб - это готические костюмы. Йоко ухмыльнулась: — И твой худший кошмар. Бьянка ткнула в неё пальцем: — Я не буду сидеть под оранжевым навесом, как на тыквенной грядке. — Переживешь, — сказала Уэнсдей. — Вероятно. Мортиша слабо улыбнулась: — Значит, решено. — Ах, великолепно! — закричал Гомес, кружась на месте и чуть не сбив вазу. — Цвета любви и смерти! Мой мрачный вечер и её золотой свет, соединенные навечно! Энид покраснела, смеясь: — Ты говоришь так, будто это пакт о двойном самоубийстве. Гомес замер, затем ухмыльнулся: — Еще лучше! Йоко и Бьянка простонали в унисон: — Зачем мы на это согласились? — Потому что вы обе меня любите, — сладко ответила Энид. — К сожалению, — пробормотала Бьянка. Остаток дня превратился в продуктивный хаос. Йоко наложила вето на цветочные композиции («мертвые цветы означают меньше пчел»), Бьянка настояла на бирюзовых салфетках из чистой вредности, Гомес продолжал рисовать всё более абсурдные планы столов («Возможно, центральным элементом станет сушеная голова!»), а Мортиша шепотом одобряла идеи, как элегантный кукловод. В какой-то момент Йоко застала Пагсли, пытающегося прикрепить черные ленты степлером к люстре. — Что ты делаешь? — спросила она. — Проверяю на прочность, — ответил он, скалясь. — Уважаю, — сказала Йоко и протянула ему мощный строительный степлер. Бьянка чуть не закричала, когда лента упала ей на голову: — Я умру в этом доме. — Только если я сделаю это первой, — мягко заметила Уэнсдей, попивая чай. Энид улыбнулась, прикрыв рот рукой: — Ты их любишь, признай. Губы Уэнсдей изогнулись: — «Любовь» слишком сильное слово. «Терплю» ближе к истине. — И этого достаточно, — поддразнила Энид. К вечеру у них был готов окончательный проект. Оранжево-черные акценты, готические свечи, элегантные серебряные приборы и предложение Мортиши - маленькие тыквы-светильники с горящей свечой внутри и темно-красными (почти черными) подсолнухами, свежесрезанными в саду. Идеальное сочетание двух миров. Разглядывая макет стола, Бьянка пробормотала: — Ладно. Это не… ужасно. — Это самое приятное, что она сказала за весь вечер, — прошептала Йоко. Уэнсдей стояла рядом с Энид, их руки соприкасались. — Смерть и свет. — Именно, — прошептала в ответ Энид. — Совсем как мы. Гомес величественно развел руки: — За союз ночи и дня! За хаос, за страсть, за оранжевый и черный! Мортиша подняла бокал: — За идеальный оттенок «навсегда». Пока комнату наполнял смех, на ковре всё еще слабо поблескивали блестки — напоминание о проваленном бирюзовом восстании Бьянки. Уэнсдей долго смотрела на них, а затем пробормотала: — Я рада, что это происходит не в моем доме. Энид ухмыльнулась: — Не за что, крошка. И в ярком мерцании свечей и хаоса Уэнсдей Аддамс была совсем не против цвета. Дверь за ними защелкнулась, и на долгое мгновение единственным звуком в доме Уэнсдей остался шепот огня, все еще горевшего в очаге. Смех Энид, звучавший ранее в поместье Аддамсов, теперь сменился чем-то более тихим - скорее воспоминанием, чем звуком. Она скинула туфли, растирая уставшие стопы и все еще слабо улыбаясь тому, как Бьянка и Йоко чуть не растерзали друг друга из-за цветовых палитр. Усталость дня осела в теле, но мысли все еще неслись вскачь. Уэнсдей повернулась к Энид, изучая её так, словно запоминала изгиб её плеч под безразмерным свитером, который та стащила из шкафа Уэнсдей несколько дней назад. — Ты притихла, — сказала Уэнсдей мягким, но резким тоном. — Обычно это означает, что ты думаешь о чем-то неприятном. Энид издала вымученный смешок, убирая прядь волос с лица. — Может, я просто устала. — Нет. Твои глаза двигаются иначе, когда ты лжешь. Энид вздохнула. — В твоих устах это звучит так, будто я ужасная лгунья. — Так и есть, — просто ответила Уэнсдей, вешая пальто. — И это удача для меня. Тебе труднее спрятаться. Это вызвало у Энид слабую улыбку, но она быстро погасла. Её взгляд переместился на камин, где языки пламени тянулись к ковру. — Сегодня было… слишком много всего, — тихо сказала она. — Твоя семья, мои друзья, планы. Все так взволнованы, но я просто… Она замолчала. Брови Уэнсдей сошлись на переносице. — Но ты просто что? — Не знаю. Я как-то думала, может, мы сделаем что-то поскромнее, — призналась Энид осторожным голосом. — Понимаешь… интимно. Только мы и самые близкие. Может, в поле или в яблоневом саду, что-то простое. Уэнсдей моргнула один раз. Затем второй. — Маленькую, — повторила она. — Ты хочешь маленькую свадьбу? Энид заколебалась, уловив перемену в тоне Уэнсдей. — Да. Не потому что мне всё равно, просто мне не нужно, чтобы на нас смотрел весь мир. Я хочу, чтобы это чувствовалось настоящим, а не… показным. Какое-то мгновение Уэнсдей молчала. Она подошла к каминной полке, оперлась на неё рукой и уставилась в огонь. Её отражение дрожало в стекле, вместо глаз были две тени. Когда она наконец повернулась, выражение её лица было нечитаемым, но голос звучал низко и решительно. — Ты ошибаешься в моих намерениях, — сказала она. Энид нахмурилась. — Что ты имеешь в виду? Уэнсдей подошла ближе, её присутствие заполнило маленькую комнату, став самой гравитацией, притягивающей Энид. — Я хочу пышную свадьбу не ради внимания, — сказала Уэнсдей. — Я хочу её потому, что всю свою жизнь я была непонятой, нежеланной и отвергнутой. А теперь, — она сделала паузу, и её взгляд чуть смягчился, — теперь у меня есть нечто настолько ценное, что это пугает меня. У меня есть ты. И я отказываюсь прятать эту любовь за секретностью или скромностью. Лицо Энид выражало теперь не что иное, как обожание. Уэнсдей продолжала, её голос был тихим, но жгучим. — Моя любовь к тебе не маленькая, Энид Синклер. Она не хрупкая, не тихая и не такая, которую я могу спрятать в коробочку и показывать только избранным. Она громкая. Она дерзкая. Она требует свидетелей. Её голос стал более напряженным - не резким, но наполненным. — Я хочу, чтобы мир смотрел на тебя и знал, что ты - моя, а я - твоя. Я хочу, чтобы незнакомцы завидовали тому, что у нас есть. Я хочу, чтобы каждый шепот сомнения, каждая крупица ненависти, каждая усмешка, когда-либо брошенная в твою сторону, завяли, когда они увидят нас двоих вместе. В горле Энид встал ком. — Уэнсдей… — Я хочу свадьбу настолько грандиозную, — сказала Уэнсдей, подойдя так близко, что Энид почувствовала её дыхание, — чтобы она сотрясала землю под нашими ногами. Не из высокомерия, а из благоговения. Потому что любовь, подобная этой, заслуживает быть монументальной. В долгой, хрупкой тишине Энид не могла вымолвить ни слова. Её сердце колотилось от того, как слова Уэнсдей превращались внутри неё во что-то необузданное и прекрасное. Наконец она выдавила дрожащим голосом: — Ты ничего не делаешь наполовину, верно? Губы Уэнсдей едва заметно изогнулись. — Половина - для посредственностей. Энид рассмеялась влажно и неуверенно. — Ты невозможная. Но ты также… я не знаю, это было… — Она потерла руку, качая головой. — Это на самом деле было очень романтично. Уэнсдей наклонила голову, почти застенчиво в своей суровой манере. — Я надеялась на это. Энид сделала шаг ближе, проводя пальцами по воротнику Уэнсдей. — Ладно. Ты победила. Мы сделаем по-твоему: масштабно, драматично и бескомпромиссно в нашем стиле. — Хорошо, — прошептала Уэнсдей. — Потому что я уже составила список потенциальных оркестровых произведений для церемонии. Энид застонала. — Ты невероятная. — Мне уже говорили это раньше, обычно люди менее влюбленные. Это заслужило игривый толчок от Энид, которому Уэнсдей не сопротивлялась - она просто поймала её запястье на лету и притянула обратно к себе, так близко, что свет костра целовал их лица. Глаза Энид блестели, слезы подступили, но не падали. — Я люблю тебя, ты это знаешь? — Я мучительно осведомлена об этом, — сказала Уэнсдей. Это заставило Энид снова рассмеяться, легко и ярко - звук, ради которого Уэнсдей втайне жила. Спустя мгновение Энид прошептала: — Я разослала приглашения. Даже моей маме. Темная искра снова промелькнула во взгляде Уэнсдей. — Ты не говорила мне. — Я не была уверена, как ты отреагируешь. — Я реагирую сейчас. — Я вижу, — мягко сказала Энид. — Она еще ничего не ответила, но я знаю, что ответит. Она всегда так делает. Голос Уэнсдей похолодел, хотя её руки оставались теплыми на талии Энид. — Если она придет, у неё больше не будет власти причинить тебе боль. Я прослежу за этим лично. Энид встретилась с ней взглядом и не стала спорить. — Я верю тебе. Они стояли в тишине каминного света, напряжение дня медленно таяло, сменяясь чем-то более спокойным. Уэнсдей обвела пальцем край обручального кольца Энид - все еще нового, странного и тяжелого от заложенного в него смысла и пробормотала: — Когда я делала его, я думала о тебе каждую секунду. Кость и сапфир - жизнь и ясность. В тебе есть и то, и другое. У Энид перехватило дыхание. — Ты заставишь меня снова расплакаться. Уэнсдей слабо ухмыльнулась. — Если бы ты не плакала хотя бы дважды за неделю, я бы заподозрила, что что-то не так. Энид шлепнула её по руке, а затем рассмеялась сквозь слезы, которые всё равно потекли. Позже они свернулись калачиком на диване Уэнсдей, укрыв ноги пледом, пока на фоне вращалась старая пластинка. Голова Энид покоилась на груди Уэнсдей, и ровный ритм её сердца совпадал с низким гулом скрипки. — А яблоневый сад - это всё-таки хорошая идея, — сонно прошептала Энид. — Большой или маленький, я хочу место, где пахнет цветением яблонь. Уэнсдей коснулась губами её макушки. — Тогда мы найдем такой. И я наполню его свечами так, что даже луна будет завидовать. Энид улыбнулась. — Ты и твой драматизм. — Ты бы не полюбила меня никакой другой. — Ты права, — пробормотала Энид. — Не полюбила бы. Рука Уэнсдей задержалась в её волосах, она долго молчала, прежде чем тихо добавить: — Ты изменила меня больше, чем кто-либо когда-либо. И я нахожу, что я не против. Энид посмотрела на неё снизу вверх. — Хорошо. Уэнсдей прижалась поцелуем к её лбу, шепча: — Ты делаешь тьму терпимой. Глаза Энид закрылись, её голос был едва слышен. — А ты делаешь её прекрасной. Огонь догорал, тени на стенах покачивались, словно в танце. Снаружи ночь была тихой и неподвижной. Внутри бились в унисон два сердца. ———————————————————————— Поездка от дома Уэнсдей до поместья прошла в тишине, каждая из них была погружена в свои мысли. Ночной воздух давил на стекла машины, неся в себе затяжное напряжение того, что ждало их внизу. Калеб находился в подвале Аддамсов уже несколько дней, скованный и неподвижный, но Уэнсдей чувствовала груз того, что он собой представлял, с каждым поворотом колес. Спускаясь по каменным ступеням в подвал, Уэнсдей сразу впилась в него взглядом. Калеб был пристегнут к средневековому пыточному устройству - большому железному креслу с манжетами для запястий и щиколоток, с шипованными краями, обещавшими боль даже в неподвижности. Его грудь вздымалась неровно, словно хищник оценивал её. — Пришли навестить старину меня, — прохрипел он, когда они вошли, его голос был низким и грубым. — Вижу вас, рука в руку, всё еще неразлучны. Как мило. Челюсть Уэнсдей напряглась. Она не ответила. Её глаза сузились, когда он слегка подался вперед, проверяя пределы своих оков. — Я… я обрел Бога, — сказал он, и его голос дрожал от притворной искренности. — Я могу измениться. Я стану лучше. Если вы отпустите меня, вы увидите. Я начну с чистого листа. Клянусь. Ноздри Энид раздулись. — Тогда мне жаль Бога, — пробормотала она, но Уэнсдей проигнорировала это. Она научилась не недооценивать то, как сильно Калеб умеет манипулировать атмосферой вокруг себя. Калеб наклонил голову, глаза блеснули, и его голос упал до низкого, звериного тона. — Но представь… представь, что могло бы быть, Уэнсдей. Мы. Вместе. Ближе, чем кто-либо другой когда-либо мог быть. Каждый дюйм тебя - мой. Каждый вздох, каждая дрожь, каждый хрип - ты бы чувствовала меня, знала бы меня. Так, как никто другой не смог бы дотянуться. Пульс Уэнсдей участился - не от страха, а от холодного, сосредоточенного осознания хищника. Он воображал её тело, её разум, всё это принадлежащим ему. — Ты бы кричала для меня, — продолжал он хриплым и низким голосом, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Я бы заставил тебя трепетать, заставил бы твоё тело болеть. Каждый стон, каждый скулеж… я бы боготворил это. Ты бы умоляла, и я бы никогда не отступил. Ты бы чувствовала меня в каждом уголке своей кожи. Ты бы помнила это вечно, и это было бы… неизбежно. Кулаки Уэнсдей сжались по бокам. Его слова были созданы для того, чтобы спровоцировать, выбить почву из-под ног, пробудить внутри неё нечто первобытное. Звериное напряжение свернулось в её груди, холодное и тугое. Она чувствовала всё. Контроль, которого он жаждал, фантазии, которые он вынашивал, тихий ужас его одержимости. — Но ты не смеешь прикасаться ко мне, — сказала она ледяным голосом. — Не станешь ближе ни на одно слово. Ничто из того, что ты воображаешь, не имеет значения. Ничто из сказанного тобой не дает тебе власти. Губы Калеба искривились в ухмылке. — Власти? — спросил он. — Она была у меня всё это время. Я наблюдал, ждал. Представлял, что мы могли бы делать вместе. Как я буду трогать тебя, прижиматься к тебе, забирать каждую твою частичку. Ты бы чувствовала меня так, что это заставляло бы тебя дрожать и желать большего, не в силах сопротивляться. Дыхание Уэнсдей стало неглубоким и прерывистым. Её инстинкты пылали, каждый нерв был на взводе от напряжения между самоконтролем и необузданным, опасным азартом выживания. Она чувствовала Энид рядом с собой, твердую и непоколебимую, якорь её здравомыслия, но присутствие Калеба толкало её к краю. — Ты воображал меня, — сказала она тихим голосом. — Каждое прикосновение, каждое движение. Но здесь это заканчивается. Каждая фантазия умирает здесь. Калеб наклонил голову, глаза мерцали, ухмылка становилась всё шире. — Заканчивается? О, я не планирую заканчивать. Я видел нас, Уэнсдей. То, как ты поддаешься, как я смотрю, как ты распадаешься на части, слой за слоем. Ты ведь чувствуешь это, правда? Эту тягу между контролем и капитуляцией. Эту нужду почувствовать то, что я могу дать. Звериное. Неумолимое. Идеальное. Грудь Уэнсдей сдавило. Она слышала стук собственного сердца в ушах. Слова, фантазии, каждый слог прорезал холодную сдержанность. Каждая фибра её тела кричала, что он опасен, что его одержимость смертельна. Но рациональная часть её разума оставалась острой. Она и Энид были вместе. Они были в безопасности… почти. Рука Энид коснулась её руки. Уэнсдей встретилась с ней взглядом - темным и неподвижным. — Мы сами решаем, что будет дальше, — тихо сказала она. — Ты не тронешь меня. Ни сейчас. Никогда. Глаза Калеба сузились, он переводил взгляд с одной на другую. — Ах, но даже у неповиновения есть пределы. Ты увидишь… со временем. Уэнсдей почувствовала, как её мышцы напряглись, словно пружина. Холодное осознание собственной силы смешивалось с яростью, пульсирующей под кожей. И тогда в воздухе подвала наконец прозвучал голос милой, невинной Энид: — Уэнсдей… дай мне свой нож.