Блок Б13

Сама аптека была торжеством стерильности. Яркие люминесцентные лампы гудели над головой, напоминая звук мух, запертых в банке. Полы сияли слишком чисто, отражая бесконечные ряды баночек с таблетками. Телевизор в углу крутил бодрую рекламу витаминов: голос, похожий на голос проповедника, вещал, что жевательные конфеты с витамином С — это истинное спасение. Было невыносимо стыдно показываться на людях в таком виде. Обычно насмешки и обеспокоенные взгляды прохожих забавляли Уэнсдей, но стоя в очереди в аптеке, она никак не могла смириться с тем, что окружающие видят её слабость — нужду в лекарствах. Они не знали причин, и она лишь надеялась, что они примут её состояние за какое-то скучное хроническое заболевание. Диабет или обструктивная болезнь легких. Что-то будничное. Что-то, что не несет в себе позора. Ей казалось, что в спине сейчас прожгут дыру — столько бесстыдных глаз сверлили её затылок. — Берете только один препарат? — спросила фармацевт, не отрывая взгляда от монитора. Женщина даже не моргнула при виде Уэнсдей, хотя за последний год успела к ней привыкнуть. Холодная поверхность прилавка между ними отражала бледное лицо Уэнсдей искаженным пятном. — Хотелось бы, чтобы их снова было три, — резко ответила Уэнсдей. По крайней мере, с тем «коктейлем» она была настолько одурманена, что время казалось иллюзией, и она просто просыпала дни напролет. Но её чрезмерно обеспокоенные родители и врачи решили, что так жить нельзя, и что это — полная противоположность тому, как должны работать лекарства. Фармацевт никак не отреагировала на это замечание, давно привыкнув к её сарказму и холодности. Она отошла, и скрип её практичных туфель эхом отозвался от кафеля. Женщина достала баночку, которую Уэнсдей так боялась, и поставила её на прилавок с той же небрежностью, с какой кладут тело на прозекторский стол. — Проверьте имя, дозировку и название. УЭНСДЕЙ АДДАМС. ЛЕКСАПРО, 20 МГ. Она кивнула и бросила взгляд через плечо, проверяя, не впивается ли стоящий за ней мужчина взглядом в этикетку. Тот нетерпеливо переступил с ноги на ногу и прочистил горло — этот звук раздражал, будто он пытался забрать себе часть её стыда. — Вам нужна консультация фармацевта по приему?.. Уэнсдей схватила флакон и сунула его в карман, бросив короткое: — Нет. Оплатив покупку, она поспешила к ждущему снаружи катафалку, защитным жестом скрестив руки на груди. Воздух был влажным от дождя, парковка пахла мокрым асфальтом и выхлопными газами. Катафалк возвышался над другими машинами, как элегантный хищник; его отполированный черный корпус отражал грозовые тучи. Мать изящно сидела на заднем сиденье. На ней было черное платье с рукавами вдвое длиннее её рук. В салоне пахло розами, а красная бархатная обивка была мягкой и удушающей, словно подкладка гроба. — Сколько времени потребуется, по словам доктора Кинботт, чтобы понять, действует ли этот антидепрессант? — Голос Мортиши был мягким и тягучим, в то время как речь Уэнсдей всегда оставалась резкой, быстрой и почти полностью монотонной. — Как всегда, мама. Четыре недели. — Ей осточертело отвечать на одни и те же вопросы. Раздражало, что её балуют из-за таких пустяков. Семья Аддамс всегда наслаждалась мрачным настроением и дурными намерениями, но почему-то состояние Уэнсдей стало слишком мрачным, а её пагубная «привычка» — неприемлемой. — Ты в последнее время часто носишь длинные рукава, — с подозрением заметила мать. — Я всегда ношу длинные рукава. Погода в последние недели была отвратительной. — Разве это не прекрасно? — Мортиша улыбнулась и опустила стекло. Небо было темно-серым, угрожая немедленной бурей. Ветер ворвался в салон, сдув черную челку Уэнсдей набок, но тугие косы остались неподвижны. Снаружи скелетообразные деревья дрожали, царапая ветками окна катафалка, словно умоляя о пощаде. — Ларч, пожалуйста, выбери живописный маршрут. Я хочу, чтобы мои кости почувствовали холод, — вежливо приказала Мортиша. Тот кивнул. Человек без слов — именно то беспрекословное послушание, которое так любила эта семья. К тому времени, как они вернулись, уже наступили сумерки, хотя из-за туч небо так и не окрасилось в оранжевый. Лишь тяжелая ночная тьма подкрадывалась к дому. Силуэт особняка поднимался из тумана; гаргульи на крыше блестели от дождя, а железные ворота распахнулись с визгом, похожим на протест. — А вот и моя маленькая смертельная ловушка! Кстати, есть какие-нибудь идеи для Пагсли? Медвежьи капканы совсем заржавели после того, как их оставили под дождем! — Гомес вскинул брови, широко и жутковато улыбнувшись. Его голос гулким эхом разнесся по огромному фойе. Родители поняли, что с дочерью что-то не так, когда она целый месяц не пыталась убить брата. Сначала они думали, что она готовит какой-то грандиозный план. Но виолончель замолчала, струны покрылись тонким слоем пыли, пишущая машинка пустовала, а сама Уэнсдей перестала уходить в лес, чтобы собирать кости животных для своего жуткого алтаря. Однажды ночью Гомес нашел её спящей в своей постели (она пропустила ужин пятый раз подряд) и заметил странные отметины на её запястье. Ему не потребовалось много времени, чтобы сопоставить факты и в панике рассказать всё Мортише. Через два дня Уэнсдей уже была на терапии. За день до своего самого неуютного двадцать второго дня рождения. Пагсли неловко топтался у двери — теперь у него вошло в привычку тревожно выглядывать в окно, поджидая сестру с её «прогулок по психическому здоровью». Он прижимался лбом к стеклу, оставляя пятна, и теребил занавеску короткими пальцами. Сначала он надеялся, что она волшебным образом исцелится и он снова будет проводить ночи, спасая свою жизнь. Теперь он понял, что этого не будет, и перестал её провоцировать. Он скучал по тем моментам, когда находился на волосок от смерти благодаря сестре. Как-то раз Мортиша сказала ей в приемной терапевта: — Пагсли равняется на тебя, дорогая. Мы не можем допустить, чтобы такое поведение продолжалось. Это случилось после того, как Уэнсдей в третий раз поймали на нанесении себе увечий. С тех пор это повторялось еще не раз. — Ты сама воспитала его своей эмоциональной комнатной собачкой. Не вини меня в том, что он проявляет ко мне интерес. Вообще-то я активно пытаюсь настроить его против себя. Если тебе есть до этого дело. Мортиша вздохнула и занесла руку над плечом дочери, но, не встретив приглашения к контакту, обреченно опустила её. — Ты не можешь возлагать на него такое давление. Почти невозможно быть настолько эмоционально отстраненной, как ты. — Наконец-то ты сказала обо мне что-то приятное, — хмыкнула Уэнсдей. — Ты... говоришь с доктором Кинботт о том, почему всё это произошло? - Материнская забота Мортиши вызывала тошноту. Уэнсдей чувствовала лишь отвращение к любой уязвимости. Как она смеет быть такой «мамочкой»? Уэнсдей больше не была беспомощным ребенком; она училась защищаться множеством способов. Начиная с фехтования. — Мои сеансы - мое дело. - На этом разговор был окончен. — Никаких планов по убийству. Прости, что разочаровала, — Уэнсдей едва взглянула на поникшего отца, её взгляд уже скользнул в сторону кухни. Каждый раз, когда она начинала пить новое лекарство от своей так называемой депрессии, лицо Гомеса озарялось наивным оптимизмом. Мортиша же давно перестала чего-либо ждать. Что касается Пагсли — она честно не знала, как он ко всему этому относится. Большую часть времени он бродил в одиночестве, занимаясь какими-то странными делами, которые в его мире считались развлечением. Она взяла яблоко со стойки и с силой откусила кусок. Сок потек по подбородку, и она вытерла его рукавом. Свежих порезов на руке не было, но она инстинктивно сжала ткань пальцами, чтобы рукав не сполз, обнажая кожу. Кухня была огромной и сквозной; в окна хлестал дождь, а из стен, казалось, сочился запах трав. — Тебе придется поужинать с нами сегодня, дорогая. Мы хотим кое о чем поговорить, — голос матери подкрался к ней, словно одна из змей Пагсли, чудесным образом сбежавшая из ямы на заднем дворе. Когда ужин был готов, Уэнсдей, смирившись со своей участью, села за дальний конец стола в одиночестве, пока её семья сбилась в кучу на противоположной стороне. Стол растянулся между ними, как пропасть. Свечи мерцали в железных подсвечниках, воск стекал, напоминая расплавленные кости. Ларч приготовил какое-то рагу из того, что удалось поймать на этой неделе. Это могло быть любое лесное существо из чащи за домом, она уже не видела разницы. Рагу шипело в горшочке, подернутое маслянистой пленкой. Гомес взял жену за руку и откашлялся. — Мы оба так счастливы, что ты есть в нашей жизни. И мы знаем, что в некоторых аспектах всё было непросто... — Отличное начало разговора, совсем не “в лоб”. Мортиша с любовью посмотрела на мужа, пока он продолжал: — Иногда в жизни случаются неожиданные... события. Мы подумали, раз уж погода в последнее время такая дрянная... Тиш, возьми инициативу на себя, пожалуйста. Уэнсдей надеялась, что её наконец-то вышвырнут из дома, но всё оказалось хуже. — У тебя скоро появится брат или сестра, — сказала Мортиша, внимательно наблюдая за реакцией дочери. Чего она ждала? Вспышки гнева? Поздравлений? Реакция Пагсли была предсказуемой: восторженное —Круто!, а затем озадаченное: —А вы не слишком старые, чтобы заводить детей? Гомес прищурился и тихо охнул: — О нет.... Мортиша повернулась к сыну: — Аддамсы никогда не перестают удивлять, не так ли? С Уэнсдей было достаточно. Она вышла из-за стола раньше всех, едва притронувшись к рагу. Лестница скрипела под её легкими шагами. Она на мгновение замерла перед портретами предков на стене. Написанные маслом лица смотрели на неё безжизненными глазами из-под тяжелых рам. Она гадала, напишут ли когда-нибудь её портрет, или это право достанется новому ребенку. Кончики пальцев закололо. Семья уже хотела стереть её. Нет, заменить. Она не могла их винить - она всегда доставляла им проблемы. Избегала прикосновений матери, вылетала из одной школы за другой, а теперь стала... безжизненной. Она чувствовала скорее оцепенение, чем грусть, и именно поэтому презирала слово «депрессия». Оно несло в себе оттенок чего-то неправильного, жалкого. Но это была просто Уэнсдей. Повзрослевшая Уэнсдей. Она не знала, какая еще роль уготована ей в этой жизни. Кровать была не заправлена, но в остальном в комнате царил идеальный порядок. Огромная кровать была застелена черными шелковыми простынями. Комната почти не изменилась за эти годы, и раньше это дарило ей покой - осознание, что всё осталось прежним. Люстра над головой мигнула, отбрасывая длинные скелетообразные тени, ползущие по стенам. Она не помнила точно, в какой момент её восприятие жизни изменилось и комната стала просто серым местом в этом мире. Её алтарь из костей лежал нетронутым и будто насмехался над ней. Черепа смотрели на неё пустыми глазницами, бросая вызов. Они звали её. Когда она села на кровать, флакон Лексапро в кармане неприятно надавил на бедро. Она вспомнила, что должна принять таблетку после еды. Резким движением она откупорила крышку и закинула одну таблетку в рот, глотая всухую. Та застряла в горле. Уэнсдей потянулась к тумбочке, где стояла чаша с водой, заранее наполненная Ларчем. В его обязанности входило делать так, чтобы Аддамсам приходилось как можно меньше заботиться о себе. Уэнсдей велела ему не совать нос в её дела и не заходить в комнату, но он считал своим делом заботиться о ней. Как минимум - следить, чтобы она пила достаточно воды. Когда таблетка наконец проскользнула внутрь, Уэнсдей приняла еще одну. А потом еще. И еще целую горсть. Она не отрывала взгляда от своего алтаря, слыша, как сотни разных животных зовут её к себе, приглашая стать частью коллекции. Шепот в голове становился всё громче, пока не заглушил ровное тиканье часов. Вскоре в животе появилась режущая боль, а в голове — головокружение. Уэнсдей тяжело задышала, но с каждым вдохом яд всё глубже проникал в организм. Она поперхнулась собственной рвотой. Тело горело и одновременно леденело. Она рухнула на пол, свернувшись клубком, прежде чем окончательно потерять сознание. — Дорогая, я пришла проведать тебя после того, что случилось за ужином, — раздался голос Мортиши за дверью. Проклятье. Сознание покидало Уэнсдей. Она едва успела осознать, как мать открыла дверь и закричала Гомесу, чтобы тот звонил в больницу. Что Уэнсдей умирает.