Блок Б13

Уэнсдей шевельнулась, словно её резко вырвали из бездонного черного океана бросили в яркий кошмар. Веки дрогнули под неумолимым блеском люминесцентных ламп. Во рту стоял привкус железа, а в ноздрях слабо жег антисептик. Линии трубок, пересекающие её руки и грудь, казались паутиной, из которой ей не удалось выбраться; каждая из них была пуповиной, связывающей её с жизнью, от которой она пыталась - и не смогла - отказаться. Голова пульсировала неровными толчками, и каждый удар звучал как предупреждение: она всё еще жива. Всё еще вынуждена нести ответственность за обыденный ужас бытия. Медсестра наклонилась над кроватью с планшетом в руке. Её выражение лица было одновременно тревожным и отрепетированным. — Мисс Аддамс? Вы меня слышите? Уэнсдей моргнула, а затем уставилась на неё взглядом, способным заживо содрать кожу. — Да, — ответила она ровным голосом. — Хотя слух переоценен, особенно когда он идет в комплекте с оглушительной некомпетентностью окружающих. Медсестра замялась, не зная, обижаться ей или пугаться. — Вам очень повезло, что вы остались живы. — К сожалению, — поправила Уэнсдей, сузив глаза. — Удача в своей бесконечной жестокости, похоже, выбрала меня в качестве крайне неудобного объекта для выживания. Прежде чем медсестра успела ответить, дверь открылась. Мортиша вошла, словно тень, скользящая по воде; её глаза были спокойны, но по краям сквозила тревога, которую она едва сдерживала. Гомес следовал за ней - воплощение суетливой энергиии влажных ладоней. — Дорогая, — прошептала Мортиша голосом мягким и тягучим, как бархат, — ты нас ужасно напугала. Взгляд Уэнсдей был режущим. — Целью было оказаться мертвой по прибытии - это сделало бы ситуацию менее пугающей и более определенной. Если бы вы не были так настойчивы в своем желании проверить меня, нам не пришлось бы вести этот разговор. Гомес нервно прочистил горло, его руки дрожали на спинке стула, в который он вцепился. — Мы просто хотим защитить тебя, Уэнсдей, убедиться, что... ничего... не случится, о чем ты могла бы пожалеть. — Защита, — медленно произнесла она, — это товар для слабых, для тех, кто трепещет при мысли о собственной крови. Очевидно, вы оба слишком квалифицированы для этой задачи. Мортиша присела на край кровати, легко проведя пальцами по руке дочери. Уэнсдей резко отдернула руку - насколько позволяли налитые тяжестью мышцы, демонстрируя всё свое отвращение к прикосновениям. — Мы не можем вынести мысли о твоей потере. Ни из-за отчаяния, ни из-за жестокости самой жизни. Взгляд Уэнсдей чуть смягчился. — Не путайте мое продолжающееся дыхание с привязанностью или любовью. Я остаюсь здесь лишь потому, что мое тело отказывается подчиняться моим приказам уйти. Часы пролетели в тумане из писка мониторов и шепота консультаций. Мортиша была рядом, Гомес мерил шагами палату, врачи предлагали и спорили. Наконец, перевод в психиатрическую больницу был оформлен. Поездка в скорой прошла в тишине, если не считать низкого гула двигателя и влажного шлепанья шин по асфальту. Уэнсдей сидела неподвижно, скрестив руки и сканируя интерьер. Родители ехали следом на машине, их лица были напряжены. Рука Мортиши слегка покоилась на руке Гомеса, который бормотал обрывки невнятных проклятий. Уэнсдей закатила глаза при мысли об абсурдности их преданности. Из темноты вырос Уиллоу-Хилл — внушительное сооружение из стекла и теней. Камеры наблюдения мигали красным. Уэнсдей поджала губы, оценивая здание. Функционально, угнетающе и спроектировано так, чтобы сдерживать хаос — или делать вид, что это возможно. Прием был скучным. Анкеты, подписи, конфискация ремней, шнурков, ручек — любых предметов, которые можно превратить в оружие. Уэнсдей отвечала на вопросы с желчью, чеканя каждое слово. Каждая её пауза была направлена на то, чтобы дезориентировать собеседника. Её определили в палату 214: кровать привинчена к полу, дешевый стол и стул, зарешеченное окно, выкрашенное в белый цвет, чтобы смягчить угрозу. Стерильность здесь продавали как комфорт, и Уэнсдей почти рассмеялась от ироничного одобрения. В комнате было тихо, если не считать слабого шума вентиляции и редких далеких шагов в коридоре. Уэнсдей лежала на узкой кровати, скрестив руки на груди, когда вошла медсестра с подносом. Девушка улыбнулась — немного нервно, но совершенно искренне. — Привет, — сказала она, осторожно ставя поднос. — Я принесла твои лекарства. Подумала, тебе стоит сначала что-нибудь съесть. Взгляд Уэнсдей стал острее, изучая бледно-голубую медицинскую форму и значок в виде подсолнуха на груди. На бейджике значилось: Энид Синклер. — Меня искренне поражает, что люди способны сохранять бодрость в столь мрачной обстановке, — сухо заметила она. — Это почти тошнотворно оптимистично. Энид нервно рассмеялась, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Да, мне часто это говорят. Я люблю людей. Это вроде как моя «фишка». Даже когда кажется, что они не хотят видеть меня рядом. — Что ж, атмосферу вы считывать умеете, — Уэнсдей приподняла бровь. — Любопытно наблюдать за кем-то, кто еще не осознал, что большинство человеческих проявлений кажутся мне невыносимо скучными. Энид наклонила голову, всё еще улыбаясь, хотя на щеках проступил едва заметный румянец. — Не знаю, храбрость это или глупость. Наверное, всего понемногу. Уэнсдей долго обдумывала эти слова, затем тоже слегка наклонила голову, сузив глаза. — Возможно, это храбрость. Или, может быть, вы просто еще не нашли точного способа раздражить меня до полного безразличия. Вы проверяете границы, осознанно или нет. Энид тихо рассмеялась, и от этого звука у Уэнсдей потяжелело в груди. Неприятное тепло. Она сделала мысленную пометку проанализировать эту реакцию позже. — Может, мне нравится проверять границы, — призналась Энид. — Не всем нравится, когда на них давят. — Не всем нравится и дышать, однако мы здесь, — парировала Уэнсдей с сарказмом. — Но признаю, мне любопытно, сколько времени пройдет, прежде чем кто-то вроде вас устанет смотреть в темноту и решит, что в другом месте приятнее. Руки Энид крепче сжали подлокотники кресла, она часто заморгала. — Я выбрала эту работу и знала, на что иду. Я... я не боюсь темноты, — её голос слегка дрогнул. — На самом деле, я думаю, что в ней можно многое заметить, если присмотреться. Даже в тех местах, которых большинство избегает. Уголок губ Уэнсдей дрогнул. — Интересно, — тихо произнесла она. — Полагаю, это вежливый способ сказать, что я кажусь вам... притягательной. — Она не вкладывала в это личный подтекст, она просто вела наблюдение в своей манере. Но слова повисли в воздухе дольше, чем планировалось. Энид замерла на секунду, и её лицо стало ярко-пунцовым. — Я... э-э... я не... — она запнулась, суетливо возилась с подносом и случайно задела локтем чашку. — В смысле, я... да... я... ну... Темные глаза Уэнсдей блеснули, когда она наблюдала за этой реакцией, мысленно усмехаясь очевидности происходящего. — Поразительно, — пробормотала она. — Резкая смена тона, кратковременное нарушение речевой координации. Забавно. Энид посмотрела на неё, совершенно сконфуженная, но быстро попыталась вернуть себе самообладание. — Я... ладно, давайте просто... проехали, хорошо? — Она схватила стакан с водой и протянула его Уэнсдей, которая приняла его с легким кивком. — Скажите мне, Энид, — продолжила Уэнсдей, слегка откидываясь назад, — вы часто беретесь за случаи, которые находят в вас столь неудобный отклик? Или это исключение, редкая аномалия в вашей упорядоченной профессиональной жизни? Энид улыбнулась вопреки себе, хотя щеки всё еще горели. — Наверное, и то, и другое. Есть люди, которых сложно игнорировать. В вас есть некая... внутренняя сила. Вас невозможно не заметить. Губы Уэнсдей снова дрогнули в тени улыбки. — «Невозможно не заметить». Как лестно. Хотя я подозреваю, что то, что кажется вам притягательным, может не совпасть с вашими ожиданиями, проведи вы в моей компании чуть больше времени. — Думаю, я справлюсь, — быстро ответила Энид, пожалуй, слишком быстро, заправляя прядь волос за ухо. — Я привыкла к трудностям. Вообще-то они мне нравятся. Даже если они немного... ну, пугающие. Взгляд Уэнсдей чуть смягчился. Она наклонила голову, и в её глазах промелькнула характерная для Аддамсов смесь любопытства и отстраненности. — Устрашение — это лишь иллюзия контроля там, где контроль невозможен. Вы заинтригованы, я вижу. Ваша недавняя заминка была весьма красноречивой. Крайне любопытное наблюдение - в клиническом смысле, разумеется. Румянец Энид стал еще гуще, но она рассмеялась, пытаясь скрыть смущение за глотком воды. — Что ж... кажется, я не мастер скрывать эмоции. Особенно перед такими проницательными людьми, как вы. Ночь тянулась за разговором, который метался между поддразниваниями и колкими замечаниями. Уэнсдей, оставаясь внешне сардоничной, ловила каждое движение, каждый румянец и запинку собеседницы. Она еще не понимала — и не стремилась к этому, — что тепло, исходящее от Энид, кажется ей манящим. — Вы часто сближаетесь с людьми, которые могут причинить вам вред? — внезапно спросила Уэнсдей будничным тоном, в упор глядя на Энид. Рука Энид замерла на коленях, дыхание перехватило. — Иногда. Но я считаю, что риск того стоит, если человек достаточно интересен. Глаза Уэнсдей блеснули. Она не понимала почему, но её пульс слегка участился. — Это один из способов описать ситуацию. Другой способ - «потенциальная опасность». Вы, кажется, совершенно не осознаете, насколько рискованным может быть ваше настойчивое внимание. Щеки Энид снова вспыхнули, но она встретила взгляд Уэнсдей прямо. Её тепло и любопытство никуда не исчезли. — Мне нравится видеть людей такими, какие они есть на самом деле, — мягко сказала она. — Даже тех, кто меня отталкивает. Особенно их. Уэнсдей откинулась на подушки, её глаза были темными и расчетливыми. — Принято, — пробормотала она вполголоса. — Это будет полезно для будущих наблюдений. К тому времени, как Энид наконец покинула палату, воздух между ними был наэлектризован и тяжел от невысказанного напряжения и едва уловимого намека на нечто такое, чему Уэнсдей еще не могла дать определение. Её родители назвали бы это одним коротким словом. Когда дверь щелкнула, Уэнсдей уставилась в потолок. Тьма вернулась, но больше не казалась абсолютно пустой. В ней была интрига, вызов и едва заметное эхо... очарования, которое она еще не осознала, но которое необъяснимым образом было связано с теплым и смущенным присутствием Энид Синклер.