Блок Б13

Телефон прозвенел один раз. Уэнсдей сидела в своей комнате уже несколько часов в окружении запаха старой бумаги и своих духов, пальцами обводя сложенную записку многодневной давности — письмо Энид «мне нужно пространство». Она не собиралась снова пялиться на него, но ничего не могла с собой поделать. Оно стало артефактом всего, что она потеряла. Когда телефон засветился, на экране был номер без имени. Просто строка цифр, которую она выучила наизусть из журнала вызовов. Номер, который шепотом возвращал её кошмары к жизни. Она нажала «ответить». На другом конце линии стояла тишина, пока не послышался шелест дыхания. Затем раздался голос. — Привет, Уэнсдей. Звук её имени, произнесенного им, оказался хуже, чем она ожидала. Каждая мышца в её теле напряглась, но голос остался спокойным. — Ты не торопился, — ровно сказала она. — Я хотел проверить, позвонишь ли ты мне первой, — его тон был тихим, почти разочарованным. — Ты не позвонила. — Я была занята. — Занята притворством, что ты всё еще контролируешь ситуацию? — голос Калеба смягчился, став почти издевательским. — Что ты не разваливаешься на части из-за того, что не можешь её найти? Ногти Уэнсдей впились в бедро под столом. — Если ты хотел внимания, — сказала она, — мог бы прислать еще какую-нибудь безделушку. — О, я планировал, — промурлыкал он. — Но ты, наконец, достигла нужной стадии горя. Отрицание закончено. На подходе гнев. По твоему голосу слышно, что ты готова понять. Её тон не изменился. — Понять что? — Что мы еще не закончили. Уэнсдей откинулась на спинку стула, уставившись в потолок. — Ты принимаешь моё внимание за родство душ. — Нет, — сказал он почти нежно. — Я ни в чем не ошибаюсь. Ты вскрыла меня и заставила увидеть, что тьма - это не то, что нужно лечить. Это то, чему нужно поклоняться. Её голос стал ледяным. — Я ничему не поклоняюсь. — Будешь. Пауза. Она слышала мягкий хрип его дыхания в трубке. — Я наблюдал за тобой, — продолжил он. — Ты ведь пыталась быть счастливой, верно? Пыталась носить нормальность так, будто она тебе впору. Маленький домик. Девчонка, от которой несет позитивом. Но тишина ведь снова вползла внутрь? Тебе не хватает этой боли. Уэнсдей постучала пальцем по ноге. — И ты думаешь, что можешь вернуть её мне? — Я уже вернул. — В его голосе что-то изменилось: он стал самодовольным, тяжелым от удовлетворения. — Я убрал ложь. Она делала тебя слабой. Холод заполнил её грудь. — Где она? Калеб тихо, почти снисходительно усмехнулся. — Ты узнаешь. Если будешь готова признать правду. — И что же это за правда? — Что ты не такая, как они. И никогда не была такой. Её голос стал мягче, намеренно тише. — Возможно, ты прав. Секунда тишины. Затем: — Повтори это. — Я сказала, что ты прав, — медленно повторила она. — Никто никогда не понимал меня так, как ты. Даже Энид. Он ответил не сразу. Она слышала, как сбилось его дыхание. Эта вспышка недоверия, а затем ликования. — Я так и знал, — прошептал он. — Наконец-то ты видишь меня. — Да, — сказала Уэнсдей, и каждое слово было идеально выверено. — Я вижу тебя. Он тихо, почти исступленно рассмеялся. — Тогда приходи. Увидь меня как следует. Ты знаешь, где. Её брови приподнялись. — Просвети меня. — Там, где склады у железной дороги. Я оставлю фонарь включенным. Связь оборвалась. ———————————————————————— Несколько секунд Уэнсдей не шевелилась. Пульс стучал в кончиках пальцев. Её мозг каталогизировал каждое слово, интонацию и паузу, препарируя их, как судебно-медицинский образец. Затем она резко встала, стул со скрипом проехался по деревянному полу. Её пальцы замерли над экраном телефона, прежде чем она напечатала короткое сообщение: «Код А. 23 Север. Иди на звук». Она отправила его без имени, без колебаний. Впервые с начала звонка она позволила себе выдохнуть. Выдох получился неровным — звук треснувшей плотины. Она пересекла комнату, подошла к комоду и открыла верхний ящик. Внутри лежал маленький складной нож, отполированный и достаточно острый, чтобы поймать отблеск свечи. Она, не задумываясь, сунула его в карман. Затем настала очередь пальто — черная шерсть, строгий крой, достаточно тяжелое, чтобы чувствоваться как броня. Она застегивала каждую пуговицу медленно, словно само это действие восстанавливало её внутренний порядок. Когда она подняла взгляд, из зеркала на неё смотрело собственное отражение: бледное, решительное, глаза обведены тенями от бессонницы. — Ты превзошла саму себя на этот раз, — пробормотала она. — Влюбилась, размякла, позволила призраку из лечебницы выползти обратно из могилы. Наружный воздух ударил в лицо льдом, когда она вышла на крыльцо. На краю подъездной дорожки ждала её машина, гладкая и черная. Она скользнула за руль и завела двигатель. Фары прорезали туман. На мгновение она замерла. Её рука зависла над телефоном, большой палец коснулся стекла. На заставке всё еще было фото, которое сделала Энид: они вдвоем в саду поместья Аддамсов, Энид широко улыбается, Уэнсдей выглядит слегка озадаченной. Она перевернула телефон экраном вниз и выехала на дорогу. ———————————————————————— Дорога за городом была беспощадно тихой. Какая-то тень метнулась через путь — койот, поджарый и быстрый, его глаза блеснули золотом, прежде чем он исчез в кустах. Уэнсдей не сбавила скорость. Она проверила часы на приборной панели: 23:47. Железнодорожные пути уже близко. Она свернула на узкую грунтовую тропу, которая вела под рушащуюся эстакаду. Звук далеких товарных составов гудел в ночи, низкий и монотонный. Он становился громче по мере того, как она ехала вглубь. Наконец фары выхватили слабые очертания забора — колючая проволока местами перекручена, ворота давно рухнули. Она заглушила двигатель и вышла; ветки хрустели под её сапогами. В воздухе пахло ржавчиной и застоявшейся водой. Она поправила пальто, сканируя ряд складских боксов за забором. Большинство из них были пустыми оболочками. И тут она увидела его. Тонкая полоска света, пробивающаяся из-под двери. Она замерла, наблюдая. Ожидая движения, звука, чего угодно. Ничего. Её пальцы коснулись ножа в кармане — скорее для уверенности, чем для атаки. Затем она потянулась к задвижке. Металл был холодным, скользким от конденсата. Она медленно подняла его, пока дверь не скрипнула, открывшись ровно настолько, чтобы обнажить слабое золотистое сияние внутри. Её сердце не колотилось. В такие моменты оно никогда не подводило её. Спокойствие, охватившее её, было почти идеальным. Оно всегда приходило перед самым столкновением. Она шагнула внутрь. ———————————————————————— Свет исходил от единственного фонаря, стоявшего на ящике у задней стены. Его сияние рисовало длинные, дрожащие тени на бетонном полу. И там, в дальнем углу, была Энид. Сначала её голова была опущена, подбородок покоился на груди. Запястья были привязаны к подлокотникам стула веревкой, потемневшей то ли от крови, то ли от пота; ноги связаны вместе. Рот был закрыт кляпом. Когда тень Уэнсдей упала на неё, Энид медленно и нетвердо подняла голову. В её взгляде смешались неверие и поражение. Их глаза встретились. На мгновение время свернулось. Весь воздух, который Уэнсдей удерживала днями, разом ворвался в её легкие, и ей стоило огромных усилий не броситься к ней. Но она не бросилась. Не могла. Вместо этого она едва заметно качнула головой — сигнал, который Энид поняла бы даже в панике: «Не двигайся. Не говори. У меня есть план». Голос раздался из-за источника света. — Прекрасна, не правда ли? Калеб вышел из темноты так, словно ждал этого выхода всю жизнь. Волосы стали короче, чем когда она видела его впервые, глаза слишком ярко блестели. В нем был этот лихорадочный блеск - тот, что живет где-то посередине между гениальностью и безумием. — Она звала тебя, плакала, — тихо сказал он. — Даже когда я сказал ей, что это бессмысленно. Уэнсдей не вздрогнула. — Тебе всегда нравился звук того, как ломается женщина. Он улыбнулся, медленно и криво. — Тебе ли не знать. Её взгляд не отрывался от него. — Ты сказал, что хочешь, чтобы я тебя увидела. Я здесь. Что дальше? — Теперь, — сказал Калеб, делая шаг ближе, — мы закончим то, что начала ты. Сапоги Калеба гулко стучали по металлу, пока он кружил вокруг неё, словно волк, присматривающийся к добыче, которую уже считал своей. Он остановился у самого края круга света от фонаря; на его воротнике блеснуло тусклое красное пятно. Уэнсдей не смотрела на него. Она отказывалась доставлять ему это удовольствие. — Ты смотрела на меня каждый день так, словно анализировала, и мне это нравилось. Единственный человек, который видел, что я такое, и не отводил взгляд. — Я смотрела на тебя, — ровно сказала Уэнсдей, — потому что ты был как объект исследования. Он оскалился, сверкнув зубами. — Нет. Ты смотрела, потому что видела во мне саму себя. Её выражение лица не изменилось. — Я видела потенциал. Растраченный впустую, но всё же потенциал. — Всё еще пытаешься звучать как врач, — промурлыкал он почти с восторгом. — Даже сейчас. — Это единственный язык, который ты когда-либо слушал. Он тихо рассмеялся - неритмичным, надтреснутым звуком, разнесшимся по складу. — Боже, как же мне этого не хватало. Уэнсдей сделала размеренный шаг вперед. — Если тебе не хватало моего анализа, ты оценишь моё следующее наблюдение: ты не так хладнокровен, как хочешь казаться. Глаза Калеба сузились. — Думаешь, я нервничаю? — Думаю, ты в отчаянии. — Её голос оставался спокойным, но пульс выдавал её. Она чувствовала, как он стучит у основания горла. — Мужчины, которые захватывают то, что не могут удержать, часто бывают такими. На секунду его лицо потемнело. Затем он снова улыбнулся — улыбкой, порожденной отрепетированным безумием. — Ты всё такая же резкая. Это мне всегда в тебе и нравилось! Никакого фальшивого тепла. Ты не играешь «по-хорошему», ты играешь «по-настоящему». — Типичное мужское заблуждение. Он снова рассмеялся, на этот раз тише, и подошел ближе, пока между ними не осталось всего полметра. — Можешь называть это заблуждением, если хочешь. Но ты пришла сюда. Ты не обязана была. Так кем это делает тебя? Уэнсдей слегка наклонила голову. — Подготовленной. Он вскинул бровь. — К чему? — К тому, что будет дальше. Свет фонаря дрогнул, когда он протянул руку; его пальцы замерли в сантиметре от её щеки. — Я всегда представлял, что ты будешь холоднее, когда мы увидимся снова. Но ты дрожишь. Она не пошевелилась. — Ты слишком много воображаешь. — Я воображаю, как ты выкрикиваешь моё имя, — прошептал он. Её голос прозвучал тихо, но остро, как лезвие. — Единственный раз, когда ты услышишь своё имя с моих губ - это в полицейском протоколе. Калеб улыбнулся, проигнорировав слова, вместо этого наслаждаясь звуком её голоса. — Ты снова звучишь живой. Этого я и хотел - разбудить тебя. Глаза Уэнсдей на секунду метнулись мимо него в угол, где сидела связанная Энид, наблюдая за всем расширенными от ужаса глазами. Это зрелище почти подкосило её. Она подавила это чувство. Если она выдаст себя хоть чем-то, всё рухнет. — Мне не нужно, чтобы ты меня будил, — сказала она, понизив голос до чего-то, похожего на признание. — Ты одержим. — Возможно, — сказал он, придвигаясь еще ближе. — Но одержимость лучше пустоты. — Только для тех, кто не умеет жить в тишине. Он мягко рассмеялся. — И всё же ты здесь, гонишься за шумом. — Шум может быть оружием, — сказала она почти задумчиво. — Как и любовь. Это последнее слово заметно ударило по нему. У него перехватило дыхание. — Ты не веришь в любовь. — Не верила. — Она позволила словам повиснуть в воздухе, намеренно выдерживая паузу. — Пока не поверила она. Взгляд Калеба ожесточился, мягкость в его позе исчезла. — Она отравила тебя. — Нет, — сказала Уэнсдей плоским, спокойным голосом. — Она меня очеловечила. Он фыркнул. — Это еще хуже. — Она дала мне то, чего ты никогда не мог. Перспективу. Кулаки Калеба сжались. — Думаешь, ты теперь лучше меня? — Я знаю, что лучше. Тогда он схватил её за руку - не сильно, но достаточно, чтобы пересечь черту. Уэнсдей не вздрогнула. Она лишь смотрела на него не мигая, пока он сам не отстранился, сбитый с толку. — Всё такая же бесстрашная, — пробормотал он. — Всё еще притворяешься. — Притворяюсь в чем? — спросила она. — Что тебе это не нужно. — Его голос снова стал низким, дрожащим от напряжения. — Эта опасность, контроль, ощущение того, что кровь в твоих жилах наконец-то что-то значит. Уэнсдей позволила тишине растянуться между ними. Затем мягко сказала: — Может быть, и нужно. На его лице промелькнуло замешательство. — Что? — Ты прав, — продолжила она, и её тон стал почти мечтательным. — Я притворялась. Нормальная жизнь, тишина, улыбки. Я думала, что смогу носить это достаточно долго, чтобы поверить, что мне это подходит. — Она сделала один маленький шаг вперед. — Но я не создана для мира. Что-то в выражении лица Калеба раскрылось - та самая лихорадочная радость, которую она помнила по лечебнице, от которой у неё кожа покрывалась мурашками. — Я так и знал, — прошептал он. — Я знал, что ты вернешься к самой себе. Уэнсдей позволила себе слабую улыбку, хотя от неё к горлу подступила желчь. — Возможно, ты был прав в одном: у тьмы действительно есть пульс. Он снова потянулся к ней, на этот раз медленнее, менее грубо. — И этот пульс бьется для меня. На мгновение оба замерли. Воздух между ними был наэлектризован, отравлен напряжением и гудением фонаря. Позади него Энид снова зашевелилась, из её горла вырвался придушенный звук. Совсем тихий всхлип, который она не смогла сдержать. Голова Калеба слегка повернулась в её сторону, в глазах вспыхнуло раздражение. — Тихо, — рявкнул он. Рука Уэнсдей дернулась. Каждый инстинкт кричал: бросайся, закончи это сейчас, но она заставила себя остаться на месте. Терпение было самым опасным оружием в её арсенале. — Она не имеет значения, — холодно сказала Уэнсдей. — Теперь твоё внимание принадлежит мне. Взгляд Калеба снова смягчился, вернулось то же обожание. — Скажи это. — Скажи что? — Что я был прав. Уэнсдей чуть приподняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Ты был прав. Он улыбнулся, почти дрожа от удовлетворения. — Тогда мы можем начать заново. Ты и я. Без масок на этот раз. Её голос опустился до шепота. — Без масок. Он подошел еще ближе, пока свет фонаря не осветил половину его лица, его дыхание смешалось с её. — Я знал, что ты поймешь. — Я понимаю. — Докажи мне. Уэнсдей слегка наклонилась, её взгляд метнулся к его рту. Она чувствовала его дыхание, чувствовала запах того, что он не чистил зубы уже бог знает сколько времени. Каждое нервное окончание в её теле кричало о том, чтобы покончить с этим, но он был нужен ей ближе. Еще ближе. Она придвинулась, и расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Свет фонаря плясал на её лице, её темные глаза оставались спокойными и непреклонными. Его дыхание задрожало. — Ты вернулась ко мне. Тон Уэнсдей опустился до шепота, едва слышного. — У тебя меня никогда не было. Он моргнул. — Что? Она наклонилась еще ближе, теперь её губы были почти у его уха, и прошептала: — Зато они - здесь. Брови Калеба нахмурились. — Они?.. Звук скрежета металла позади него заглушил его слова. Дверь склада распахнулась внутрь, с грохотом ударившись о стену. Первым раздался голос Фестера — громкий, радостный, безумный: — СЮРПРИЗ, ПСИХОПАТ! В воздухе затрещало электричество. Следом вошел Гомес с низким рычанием и мотком веревки; его улыбка представляла собой идеальную смесь угрозы и гордости. — Моя дочка никогда не пропускает свой выход. Последней в свет вошла Мортиша — безмолвная, грациозная, её черное платье шуршало по бетону. Транквилизаторный пистолет в её руке сверкал серебром. — Пожалуйста, будьте осторожны, не запачкайте ковер, — мягко сказала она. Калеб обернулся, с дикими глазами, но слишком медленно. Электрошокер Фестера коснулся его плеча яркой, яростной дугой. Разряд заставил его пошатнуться вперед, из горла вырвался гортанный звук. Гомес перехватил его в падении, с легкостью заламывая руку за спину. Мортиша выстрелила один раз — резкое шипение, мягкий глухой удар, и дротик с транквилизатором вонзился ему в шею. Он один раз дернулся и обмяк. — Отличный выстрел, querida(дорогая), — пробормотал Гомес. — Как и всегда, — ответила она. Уэнсдей не шелохнулась за всё это время. Она просто наблюдала - молча и неподвижно - пока последняя судорога не покинула тело Калеба. — Обезопасьте его, — сказала она наконец, и её голос был острым, как лезвие ножа. Гомес и Фестер потащили его к выходу, связывая запястья и лодыжки. Фестер напевал под нос бодрую мелодию, а Гомес бормотал что-то об «упражнениях для сплочения семьи». Мортиша задержалась, её взгляд переключился на дочь. — Он без сознания, — тихо сказала она. — Теперь ты можешь уделить время ей. Уэнсдей выдохнула, её самообладание начало давать трещину. Она повернулась к Энид, всё еще связанной, смотрящей на всё это расширенными, полными слез глазами в свете фонаря. Подойдя к ней, она опустилась на одно колено. — Энид, — прошептала она, и в её голосе впервые послышался надлом. Из-за кляпа Энид издала приглушенный звук - наполовину всхлип, наполовину вздох облегчения. Уэнсдей потянулась и сняла ткань, стараясь не причинить ей боли. Энид жадно глотала воздух, дрожа всем телом. — Любимая... — Пока не говори. — Её пальцы перешли к веревкам, развязывая узлы один за другим. Её руки дрогнули лишь однажды, когда запястье Энид высвободилось и бессильно упало в её ладонь. Кожа была стерта до крови там, где веревка впилась в тело. Когда оба запястья были свободны, Энид невольно подалась вперед, рухнув на её плечо. Звук, который она издала, не был похож ни на плач, ни на смех - что-то среднее. Уэнсдей подхватила её, удерживая. — Всё кончено, — пробормотала она. — Правда? — прошептала Энид. Уэнсдей помедлила, глядя на дверной проем, где её семья исчезла вместе с телом Калеба. — Скоро будет. Звук того, как тело Калеба волокли по земле, затих в ночи - тяжелый, неровный скрежет, который, казалось, отдавался эхом даже после того, как двери за ними закрылись. Наступила тишина, вибрирующая в костях. Фонарь на ящике мигнул, его свет стал тусклее, заставляя каждую тень на складе вытягиваться и дрожать. Уэнсдей оставалась сидеть на корточках, одной рукой обнимая дрожащую Энид, а другой всё еще сжимая последний кусок веревки. — Ты можешь идти? — тихо спросила она. Энид кивнула, но движение было слабым, её тело затекло от неподвижности. Уэнсдей подставила руку под её плечи, помогая ей подняться - уверенно по движению и мягко по касанию. Когда Энид наконец встала на ноги, её качнуло. Уэнсдей придержала её, не давая упасть, крепко обхватив за талию. — Осторожнее, — пробормотала она. Дыхание Энид было прерывистым, глаза метались между тенями. — Он... — Жив, — сказала Уэнсдей. — К сожалению. Энид судорожно выдохнула. Её голос был хриплым. — Ты нашла меня. — Я всегда нахожу. Слова прозвучали спокойно, но Уэнсдей чувствовала собственный пульс в кончиках пальцев - запоздалую дрожь адреналина. Она быстро осмотрела Энид, фиксируя каждую отметину, каждый синяк, каждый след от веревки. Её челюсть сжималась при виде каждого из них. Энид поймала этот взгляд и быстро покачала головой. — Я в порядке. — Нет, — сказала Уэнсдей резче, чем хотела. Она вздохнула, смягчая тон. — Но ты будешь. Дрожащая рука Энид нерешительно поднялась и легла на воротник Уэнсдей. — Тебе не следовало приходить одной. — Я была не одна, — сказала Уэнсдей. — Я вызвала подкрепление. — Твои родители... — Обладают прискорбной склонностью к эффективности, — плоско ответила Уэнсдей. Энид издала короткий, надломленный смешок. Затем она посерьезнела, её голос стал тихим. — Он сказал, что ты умрешь, если я не... Уэнсдей резко вскинула голову. — Что? Энид тяжело сглотнула. Её глаза наполнились слезами так быстро, что у Уэнсдей всё перевернулось внутри. — Он нашел меня после работы. Сказал, что наблюдал. Он... — она осеклась, качая головой. — Он показывал мне фотографии. Тебя. Из твоих окон. Сказал, что если я не сделаю в точности то, что он велит, он... Кулаки Уэнсдей сжались. — Он что? — Убьет тебя, — прошептала Энид. — Сказал, что заставит меня смотреть. Эти слова вонзились глубоко. На мгновение воздух в комнате словно стал гуще. — Вот почему ты ушла, — медленно произнесла Уэнсдей, складывая кусочки пазла. — Записка. Дистанция. Энид кивнула, слезы теперь текли ручьем. — Он велел мне. Сказал, что ты начнешь искать, если я не сделаю так, чтобы это звучало по-настоящему. Он сказал, что узнает, если я кому-то расскажу. — Она закрыла лицо руками, её голос сорвался. — Я думала, если я просто... если я просто сделаю так, как он хочет, он перестанет следить за тобой. Уэнсдей потянулась вперед и осторожно убрала её руки от лица. — Посмотри на меня. Энид нехотя подчинилась - глаза красные и влажные, нижняя губа дрожит. — Ты думаешь, я бы поверила, что ты так легко перестала меня любить? — спросила Уэнсдей тихим голосом. — Ты переоцениваешь свои способности к обману. — Я пыталась защитить тебя. — У тебя не вышло, — хмыкнула Уэнсдей. Её тон почти сразу смягчился. — Но твой провал был благородным. — Это не смешно, — прошептала Энид, её голос дрожал между всхлипом и смехом. — Я и не шутила, — просто ответила Уэнсдей. Энид моргнула сквозь слезы, пытаясь осознать это в её привычном ритме: сарказм как привязанность, тьма как преданность. В этот раз это не совсем сработало. Вместо этого она сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними, её пальцы вцепились в переднюю часть пальто Уэнсдей так, словно та могла исчезнуть, если её отпустить. — Прости меня, — сказала она в её плечо. — Я хотела сказать тебе. Я хотела закричать об этом. Но он всё твердил, что он... Руки Уэнсдей наконец обхватили её - необычайно отчаянно. — Перестань, — тихо сказала она. — Не извиняйся за то, что пыталась сохранить мне жизнь. Энид замерла от этого ощущения. Уэнсдей обнимала её, по-настоящему обнимала. Её голова уткнулась под подбородок Уэнсдей, сердцебиение стучало в ухо. Впервые за несколько недель Энид вздохнула без дрожи. Они стояли так долго - достаточно долго, чтобы адреналин угас, достаточно долго, чтобы пламя фонаря догорело до слабого, мерцающего сияния. Когда Уэнсдей наконец отстранилась, её глаза были темнее, чем Энид когда-либо видела. Не просто по цвету, а по глубине. — Он причинил тебе боль? — Нет, — сказала Энид. Затем тише: — Не физически. Взгляд Уэнсдей метнулся к двери, куда утащили Калеба. Энид лгала - синяки были доказательством. Но об этом они поговорят позже. Энид судорожно выдохнула. — Ты ведь не собираешься убивать его, правда? — Я еще не решила, — почти отрешенно сказала Уэнсдей. — Уэнс... — Расслабься, — пробормотала она, проводя большим пальцем по челюсти Энид. — Мои родители будут настаивать на семейном обсуждении перед любым расчленением. — Это не успокаивает. — Я и не стремилась успокоить. Энид снова прижалась лбом к плечу Уэнсдей, слезы мочили ткань. — Я думала, ты будешь меня ненавидеть, — прошептала она. — Так и было, — ровно ответила Уэнсдей. — Целых три дня. Энид моргнула. — Три? — Я не лишена рассудка. Это заставило Энид слабо рассмеяться, звук был приглушен её шеей. — Ты сумасшедшая. — Ты не ошиблась. Атмосфера немного изменилась - меньше паники, больше истощения. Адреналин отхлынул, оставив их обеих опустошенными, но спокойными. Когда Энид наконец отступила, она вытерла лицо, переводя взгляд на веревки на полу. — Мы можем уйти? Пожалуйста. — Да, — сказала Уэнсдей. — На сегодня с меня хватит мужских заблуждений. Энид удалось слабо улыбнуться. — Веди. Уэнсдей взяла её за руку и повела к выходу. Снаружи ночной воздух был тяжелым от влаги, вдали слышался слабый рокот грома. Фургон Фестера стоял криво у забора, фары выключены, боковая дверь всё еще открыта. Гомес прислонился к нему, счищая что-то со своего рукава; Энид решила не спрашивать, что именно. — Он...? — начала Энид. — Спит как младенец, — весело сказал Гомес. — Жалкий младенец в отключке. Фестер фыркнул с водительского сиденья. — У него слюна потекла. Может, оставить её как трофей? — Пожалуйста, не надо, — ровно сказала Мортиша, появляясь из теней у задней части фургона. Её спокойствие было непоколебимым, но глаза смягчились, когда они остановились на Энид. — Бедная девочка. Энид мгновенно покраснела. — Я в порядке. — Конечно, — мягко сказала Мортиша. — Ты была великолепна. — Она была связана и с кляпом во рту, — заметила Уэнсдей. — Даже так, — ответила Мортиша, её губы тронула легкая улыбка. — Она занимала его достаточно долго, чтобы мы успели прибыть. Это самообладание. Энид не знала, что с этим делать, поэтому неловко кивнула. — Э-э... спасибо? Мортиша повернулась к Уэнсдей, её взгляд стал острее. — А ты? — Функционирую. — Лгунья, — тихо сказала её мать. Уэнсдей не стала спорить. Гомес выпрямился, одарив дочь гордой улыбкой, которая почти смягчила эту ночь. — Ты хорошо справилась. Весьма в духе Аддамсов. — Я на это и рассчитывала, — сказала Уэнсдей. Фестер высунулся в окно. — Мы делаем это по-тихому или по-громкому? — По-тихому, — ответила Мортиша. Фестер надулся как ребенок и вздохнул. — Никогда не даете мне повеселиться. Мортиша повернулась к Энид. — Дорогая, сегодня ты поедешь к нам. — Я... э-э... разве мне не стоит... — Она едет ко мне домой, — твердо перебила Уэнсдей. — Обсуждению не подлежит. Энид больше не протестовала. Гомес открыл дверь фургона с театральным поклоном. — После вас, голубки. Уэнсдей свирепо посмотрела на него. — Никогда больше не говори этого слова. — Не могу обещать. Энид сидела на пассажирском сиденье рядом с Уэнсдей, укутанная в шаль Мортиши. Ткань пахла цветами. Этот запах заземлял её. Фургон с остальными членами семьи следовал в нескольких корпусах позади, его фары прорезали туман. Уэнсдей вела машину одной рукой, а другая расслабленно лежала на колене Энид — небольшой жест, подтверждающий её присутствие. В какой-то момент Энид взглянула на неё: — Ты действительно спокойна по отношению ко всему этому. — Разве паника улучшила бы исход? — спросила Уэнсдей, не отрывая взгляда от дороги. — Нет, но это по-человечески. — Я предпочитаю эмоциональную отстраненность человечности. — Иногда они пересекаются, знаешь ли. — Не в моем опыте. Энид слабо улыбнулась: — Тебе стоит позволить мне вести машину. — Только через мой труп. Когда они наконец добрались до дома Уэнсдей, свет на крыльце всё еще горел. Кот проскочил по ступеням, словно обрадованный их возвращением. Внутри воздух пах дождем и свечным воском. Уэнсдей проводила Энид к дивану, придерживая её, пока та садилась. — Тебе нужно отдохнуть. — Я в порядке, — запротестовала Энид, хотя голос выдавал её. — Ты сказала это уже трижды за ночь, — промурлыкала Уэнсдей. — Это теряет всякое доверие. Энид фыркнула, откидываясь назад: — А как же ты? — Я не отдыхаю, — просто ответила она. — Я наблюдаю. — Это жутко. — Я знаю. Уэнсдей на мгновение опустилась на колено, проверяя ссадину на лодыжке Энид: — Тебе понадобятся бинты. — Позже, — прошептала Энид. — Можешь просто… — она заколебалась. — Посидеть со мной? Уэнсдей не ответила словами. Она просто села рядом, достаточно близко, чтобы их плечи плотно соприкасались. Спустя мгновение Энид повернулась, её голос был тихим: — Ты действительно сражалась, чтобы добраться до меня, даже после тех ужасных вещей, что я наговорила. — Разумеется. — Даже если ты думала, что я тебя больше не люблю? Глаза Уэнсдей совсем немного смягчились: — Любовь не испаряется из-за отсутствия. Возможно, она разъедается. Но она не исчезает. В течение нескольких минут единственным звуком было тихое тиканье часов и мягкое мурлыканье кота. Дыхание Энид замедлилось, её голова в конце концов опустилась на плечо Уэнсдей. Когда Уэнсдей поняла, что та уснула, она осталась сидеть неподвижно, не мигая, напрягая каждую мышцу, чтобы не потревожить её. Её взгляд переместился к окну, где ночь плотно прижималась к стеклу. Калеб исчез. Пока что. Но Уэнсдей знала слишком много, чтобы верить в аккуратные финалы. Её пальцы чуть сильнее сжали руку Энид: — Ты в безопасности, — прошептала она. — И я позабочусь о том, чтобы он больше никогда не дышал рядом с тобой. Уэнсдей разбудила Энид, чтобы отвести её в спальню. Они обе оказались сидящими бок о бок на кровати, не говоря многого. После всего случившегося слов не осталось. Энид подтянула колени к подбородку. На ней была одна из рубашек Уэнсдей, рукава которой свисали ниже кистей рук. Её волосы всё еще были влажными после душа, и маленькие дорожки воды стекали по ключицам. — Тебе нужно поспать, — прошептала Энид тихим голосом. — Мне много чего нужно сделать, — ответила Уэнсдей. — Сон опционален. — Ты даже не переоделась. — Я не была уверена, что ты всё еще будешь здесь, если я выйду из комнаты. Энид посмотрела на неё, вздрогнув: — Уэнс… Уэнсдей встретилась с ней взглядом и, впервые за долгое время, не попыталась скрыть усталый надлом в голосе: — Я всё еще перенастраиваюсь на тот факт, что ты жива. Прости мою паранойю. У Энид перехватило дыхание: — Ты правда думала… — У меня было достаточно улик, чтобы эта мысль казалась убедительной. Энид тяжело сглотнула: — Я не хотела… — Я знаю. — Уэнсдей придвинулась ближе, положив руку поверх руки Энид. — Я знаю, что ты не хотела. Какое-то время они обе молчали. Дом вокруг них издавал тихие скрипы, старый и по-своему живой. Большой палец Уэнсдей рассеянно поглаживал костяшки пальцев Энид. — Ты дрожишь, — прошептала Энид. — Я сдерживаю целый ряд импульсов, — ровно сказала Уэнсдей. — Половина из них - гомицидальные. Остальные… труднее классифицировать. Это вызвало у Энид короткий смешок — первый настоящий смех с начала этого испытания. Уэнсдей пошевелилась, полностью повернувшись к ней. Расстояние между ними сократилось. — Ты была единственным, о чем я могла думать, — сказала она более низким и твердым тоном. — Каждую секунду. Каждый вздох. Я плохо справляюсь с неопределенностью, и незнание того, жива ли ты, было… — Она осеклась, нахмурившись, словно слова отказывались складываться. — Это было неприемлемо. У Энид сдавило горло: — Я всё надеялась, что ты каким-то образом найдешь меня. — Я всегда нахожу то, что принадлежит мне. Глаза Энид расширились: — Тебе? Уголок рта Уэнсдей дрогнул, почти изображая улыбку: — Ты ожидала скромности? — Она выдохнула и добавила: — От тебя пахнет моим шампунем. Это сбивает с толку. — Ты хочешь, чтобы я перестала им пользоваться? — Нет. — отрезала Уэнсдей. Их лбы соприкоснулись, притяжение тянуло их ближе. Рука Энид скользнула к щеке Уэнсдей, и та без колебаний прильнула к этому касанию. — Я скучала по тебе, — прошептала Энид. — Я знаю. — Ты тоже по мне скучала? — спросила она, прекрасно зная ответ. — Я была клинически безумна без тебя, — деловито произнесла Уэнсдей. — Это считается? Энид рассмеялась - слезливо, надломленно и идеально. А затем поцеловала её. Этот поцелуй был слишком отчаянным, чтобы быть нежным. Он был полон всего, что они не сказали, всего, что боялись потерять. Пальцы Энид запутались в воротнике Уэнсдей, притягивая её ближе. Уэнсдей издала тихий звук, нечто среднее между вздохом и дрожью, и ответила на поцелуй так, словно задерживала дыхание на протяжении нескольких недель. Когда они наконец оторвались друг от друга, обе тяжело дышали. Энид провела большим пальцем по челюсти Уэнсдей: — Ты дрожишь. — Ты тоже. — Дело не в этом. — В этом самом, — тихим голосом сказала Уэнсдей. — В равных долях ужаса и облегчения. Я скучала по обоим этим ощущениям. Энид слабо улыбнулась: — Ты снова говоришь как поэт. — Я говорю как я сама. Она наклонилась и снова поцеловала её, на этот раз медленнее. После этого Энид прижалась своим лбом к её лбу, шепча: — Ты спасла мне жизнь. — Я бы сделала это снова, — сказала Уэнсдей. — Желательно с меньшим количеством свидетелей. — Ты нелепа. — Несомненно. Между ними снова воцарилась тишина, густая и вибрирующая. Энид рассеянно описывала круги на тыльной стороне ладони Уэнсдей, заземляясь. Она не замечала перемены в выражении лица Уэнсдей, пока та не случилась - проблеск чего-то нервного, человеческого, пугающе незащищенного. Затем Уэнсдей мягко прошептала: — Выходи за меня. Энид замерла. Дыхание перехватило. — Что? Уэнсдей не дрогнула: — Выходи за меня. — Уэнсдей… — голос Энид был наполовину смехом, наполовину вздохом. — Ты не можешь просто… — Могу, — сказала Уэнсдей, впившись взглядом в её глаза. — И я это делаю. Сердце Энид заколотилось: — Ты серьезно? — Я похожа на того, кто делает предложение ради забавы? — Нет, но это же… — Энид запнулась, беспомощно жестикулируя. — Ты только что чуть не убила человека. — Я не «чуть не убила» его, — поправила Уэнсдей. — Моя семья обезвредила его. Есть разница. — Да не в этом дело! Уголок рта Уэнсдей дернулся: — Я в курсе. Мне просто нравится приводить тебя в замешательство. Она опустила руку, снова встречаясь с ней взглядом: — Почему ты это делаешь? Голос Уэнсдей смягчился до шепота: — Потому что я чуть не потеряла тебя, и я больше не собираюсь притворяться, что смогу пережить это дважды. Энид судорожно вздохнула. — Когда тебя не было, — продолжила Уэнсдей, — в моем мире всё перестало работать. Еда была на вкус как картон. Музыка звучала неправильно. Даже воздух казался тяжелее, словно он издевался надо мной за то, что я пытаюсь дышать им в одиночку. — Она замолчала, её взгляд метнулся в сторону, прежде чем снова найти глаза Энид. — Ты делаешь вещи… терпимыми. Иногда даже прекрасными. Это бесит. Энид смотрела на неё, совершенно обезоруженная: — Ты самый милый человек из всех, кого я встречала. — Значит, у меня явный регресс, — невозмутимо ответила Уэнсдей. — Но останавливаться поздно. Энид издала слезливый смешок: — Ты не можешь сделать мне предложение только потому, что скучала. — Я делаю предложение не из-за твоего отсутствия, — отрезала Уэнсдей. — Я делаю его потому, что ты стала единственной вещью, которую я не хочу анализировать до смерти. Энид потянулась к ней, проводя большим пальцем по челюсти Уэнсдей: — У тебя даже кольца нет. — Найду позже. Вероятно, в каком-нибудь антикварном морге. Энид рассмеялась сквозь слезы: — Ты такая ненормальная. Уэнсдей слабо улыбнулась: — Ты говоришь так, будто это новость. Энид покачала головой, ошеломленная, её сердце колотилось так сильно, что было больно: — Не верится, что ты только что спросила меня об этом. — Тогда ответь мне, пока я не потеряла самообладание. — У тебя оно есть? — У меня остался один-единственный нерв, и ты сейчас на нем стоишь. Это заставило Энид рассмеяться в полный голос, ярко, заполнив всю комнату. Затем она обхватила лицо Уэнсдей обеими руками, всё еще смеясь сквозь слезы: — Да. Уэнсдей прерывисто выдохнула: — Да? — Да, ты, лунатик, — сказала Энид, смеясь еще сильнее. — Конечно, я выйду за тебя. Уэнсдей не смогла сдержать ухмылку: — Я думала, ты заставишь меня потрудиться ради этого ответа. — Я собиралась, — ответила Энид. — Но потом ты стала такой искренней и всё испортила. — Типично, — пробормотала Уэнсдей. — Я порчу почти всё, к чему прикасаюсь. Энид покачала головой: — Не это. Только не это. У Уэнсдей снова перехватило дыхание. Она наклонилась вперед, прижавшись лбом к лбу Энид: — Ты настолько мучительно искренняя, что я чувствую себя дефектной. — В этом и цель. — Тогда поздравляю, — сказала Уэнсдей. — Ты добилась успеха. Они обе рассмеялись, тихо и с дрожью, пока руки Энид не соскользнули на грудь Уэнсдей: — Теперь ты от меня не отделаешься, ты в курсе. — Знаю. — Тон Уэнсдей стал еще мягче. — Поэтому я и спросила. Энид улыбнулась сквозь слезы, которые всё еще высыхали на её щеках: — Ты станешь женой Аддамс. — Я уже ею стала, — промурлыкала Уэнсдей. — Во всех смыслах, которые имеют значение. Энид подалась вперед и снова поцеловала её, на этот раз медленно и нежно. Воздух между ними гудел, заряженный и тихий, полный всех тех эмоций, которым больше некуда было деться. Когда они наконец отстранились, голос Уэнсдей прозвучал низко и почти ласково: — Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты сказала «да». — Сомневаюсь. — Вызов принят.