Блок Б13

В доме стало тише с тех пор, как Энид перестала оставаться на ночь. Уэнсдей всегда утверждала, что жаждет тишины. Даже процветала в ней. Но эта тишина была другой. Это была пустота. У неё был пульс. Всё резко изменилось спустя всего несколько дней после того, как Энид попыталась противостоять Калебу, обещая Уэнсдей поддержку и безопасность. Она сидела за кухонным столом с черным кофе в руке, пока Энид, сидевшая напротив, безучастно листала что-то в телефоне. Утренний свет струился сквозь высокие окна, касаясь стекла ровно настолько, чтобы пылинки в воздухе начали мерцать. Это должно было успокаивать. Но не успокаивало. Энид улыбнулась трижды за то утро, но это были мимолетные улыбки, и она не задерживала взгляд. — Твой кофе остыл, — пробормотала Энид, не отрываясь от экрана. — Как и мои взгляды на жизнь, — сухо ответила Уэнсдей, ожидая привычного смешка. Смеха не последовало. Энид просто кивнула, отложив телефон. — Прости, у меня сегодня длинный день на работе. Возможно, мне придется снова задержаться. — В последнее время ты часто это говоришь. — Это правда. — Я и не говорила, что нет. Наступила пауза. Энид теребила край своего свитера, опустив глаза на стол. — Ты же знаешь, как это бывает. Новые пациенты, новое расписание. Я просто… занята. Уэнсдей слегка наклонила голову, изучая её. — Ты использовала это слово четыре раза за неделю. Оно начинает звучать как щит. Энид выдохнула, её голос был мягким: — Мы можем не делать этого прямо сейчас? — Делать что? — Что бы это ни было, — Энид неопределенно жестикулировала между ними. — Я просто устала. Уэнсдей приоткрыла губы, словно собираясь возразить, но снова сомкнула их. Рациональная часть её мозга шептала о сдержанности; другая половина кричала, что она теряет что-то, чего не знает, как удержать. Когда Энид встала, рука Уэнсдей дернулась раньше, чем она успела себя остановить — пальцы слегка коснулись запястья Энид, словно этот контакт мог привязать её обратно. Энид замерла. Не от неожиданности, а от того оцепенения, которое рождается из чувства вины. — Я позвоню тебе вечером, — сказала она. Уэнсдей кивнула один раз, медленно. — Ловлю тебя на слове. Но она не позвонила. И когда звонка так и не последовало, Уэнсдей не удивилась. ————————————————————————— Один день перетекал в другой, а затем в следующий. Сообщения от Энид приходили поздно - короткие, вежливые. «Занята, прости». «Сумасшедший день». «Перенесем?» Каждое из них было словно тихо рвущаяся нить. Уэнсдей пыталась быть рациональной. Людям нужно время. Пространство. Независимость. Она убеждала себя, что всё в порядке, что Энид заслуживает свободы существовать без её тени над каждым моментом бодрствования. Но это была ложь, а Уэнсдей никогда не терпела лжи, даже своей собственной. Её ночи снова стали длиннее. Она засиживалась допоздна, перечитывая старые дневники, каждую строчку, которую когда-либо писала об Энид: «Она смеется в цвете. Она чувствует слишком много. Она — существо яркости, которое почему-то любит тьму». Когда-то это казалось поэтичным. Теперь - просто каракулями. К концу первой недели она перестала ждать сообщений. К концу второй - перестала их ожидать. Когда Мортиша позвонила спросить, придет ли она на ужин, Уэнсдей ответила, что «занята анализом». Мортиша понимающе хмыкнула: — Анализом чего? И Уэнсдей, глядя на холодный след от чашки Энид на своём столе, ответила: — Распада. В ту ночь она не писала. Она просто сидела за столом, глядя на бумагу так, словно та могла начать писать ей в ответ. ———————————————————————— На следующее утро она нашла на крыльце записку, аккуратно сложенную под камнем. Её имя было написано размашистым почерком Энид. На долю секунды сердце среагировало быстрее, чем мозг успел его остановить. Но когда она открыла её, там было всего три слова: «Нам нужно поговорить». Почерк был её. Тон — нет. Уэнсдей прижала записку к груди, закрыв глаза. Где-то глубоко внутри что-то уже сломалось. Она просто еще не почувствовала боли. Послеполуденное солнце было слишком ярким. Оно пробивалось сквозь окна, как жестокая шутка, бросая золотые полосы на машину Уэнсдей, когда та парковалась у дома Энид. Она приехала сюда на инстинктах, а не по логике. Логика велела бы подождать, написать, сохранить достоинство. Логика теперь была неуместна. Последние две недели Энид была призраком, который всё еще дышит. Её голос в трубке был далеким, сообщения — короткими и функциональными. «Доброе утро, я в порядке. Сегодня занята». Каждое её слово казалось заранее обдуманным, словно оно проходило через фильтр, прежде чем достичь Уэнсдей. Что-то внутри неё оборвалось этим утром, когда Энид не ответила на третий звонок. Тишина в её доме стала невыносимой. Даже кот спрятался. Теперь она стояла у двери Энид, занеся руку над деревом, репетируя тот спокойный тон, который она никогда не использовала, когда ей было страшно. Она постучала один раз. Дверь медленно открылась. Энид выглядела уставшей, глаза припухли, волосы еще влажные после душа. На ней была мягкая синяя футболка и шорты из другого комплекта. Увидев гостью, она замерла. — Уэнсдей? — Я была неподалеку. — Ты живешь в тридцати минутах езды. — Именно. Секунду никто не двигался. Тишину наполнял звук газонокосилки где-то дальше по улице. Обычный пригородный шум, который не принадлежал ни одной из них. Энид вздохнула и отступила в сторону. — Заходи. В квартире пахло цитрусом и порошком. Слишком чисто. Никаких следов Уэнсдей. Ни черного пальто на стуле, ни забытой книги на столе. Это ударило по ней мгновенно. — Ты сменила обстановку. — Я просто прибралась, — тихо сказала Энид, закрывая дверь. — Ты убрала фотографию, которую я сделала у фонтана. — Я не выбросила её, — ответила Энид. — Она просто… прибрана. Уэнсдей полностью повернулась к ней, и каждое мгновение её самообладания было актом нечеловеческой выдержки. — Ты и меня «прибираешь», не так ли? Энид вздрогнула. — Не надо... — Что «не надо»? — Уэнсдей сделала шаг вперед, слова зазвучали резче, но голос дрожал под этой решимостью. — Не говорить то, что ты боишься признать? Не заставлять тебя объяснять, почему ты исчезаешь как призрак последние две недели, пока я гадаю, какой грех совершила, чтобы заставить тебя испариться? — Уэнсдей... — Потому что я всё исправлю, — быстро сказала она, почти умоляя. — Что бы это ни было. Скажи, что я сделала не так, и я... Энид покачала головой, её горло сжалось. — Ты не сделала ничего плохого. — Это неправда. — Правда, — мягко сказала Энид. — Ты была невероятной. Ты была… собой. И я люблю это. Я просто... Её голос сорвался, и она прижала руку ко рту, пытаясь сдержаться. Собственный контроль Уэнсдей разбился, как стекло. — Не говори этого, — прошептала она. — Я должна. — Тогда солги. Энид посмотрела на неё, по-настоящему посмотрела, и её лицо исказилось от горя. — Ты не хочешь этого от меня. — Хочу, — голос Уэнсдей надломился. — Только в этот раз. Солги мне. Плечи Энид опустились. — Ты сама в это не веришь. Уэнсдей сделала неровный вдох и шагнула ближе, пока между ними не осталось всего полметра. — Тогда объясни. Зачем тебе уничтожать единственное в твоей жизни, что было взаимным? — Я не уничтожаю, я... — Что? — голос Уэнсдей повысился. — Сохраняешь меня? Защищаешь? В этом нет благородства, Энид. Ты бежишь. Глаза Энид заблестели от слез. — Ты не понимаешь. — Так помоги мне понять! — потребовала Уэнсдей. Голос Энид прозвучал как исповедь: — Я не могу больше быть причиной того, что с тобой всё в порядке. У Уэнсдей всё перевернулось внутри от неожиданности. Энид тяжело сглотнула, заставляя себя продолжать. — Каждый раз, когда я ухожу, мне кажется, что ты перестаешь дышать. Что ты не можешь существовать, если я не стою прямо здесь, рядом. И я люблю тебя, боже, правда люблю, но я не могу чинить те части тебя, которые отказываются оставаться целыми, когда меня нет рядом. Губы Уэнсдей разомкнулись. — Ты думаешь, я зависима. — Я думаю, ты человек, — прошептала Энид. — И это тебя пугает. Впервые за долгое время у Уэнсдей не нашлось колкого ответа. Она просто стояла, сердце бешено колотилось, пока она пыталась собрать воедино хоть какой-то рациональный аргумент. Когда ничего не пришло в голову, она снова подействовала на инстинктах, потянувшись к руке Энид. Энид не взяла её руку. Этот отказ был незначительным, но он ударил как пуля. Рот Уэнсдей открылся, но голос подвел её. Она всё равно выдавила слова, надтреснутые и неустойчивые: — Пожалуйста, не делай этого. — Уэнс... — Я изменю всё, что угодно, — сказала она, делая шаг ближе. — Если тебе нужно пространство, я дам его. Если тебе нужна тишина, я исчезну в ней. Я просто... — её голос сорвался на полуслове. — Не бросай меня вот так. Энид покачала головой, слезы катились по щекам. — Дело не в том, что ты можешь изменить. Дело во мне. Мне просто нужно... — Что? — голос Уэнсдей теперь дрожал открыто. — Что тебе нужно? Энид наконец встретилась с ней взглядом, и Уэнсдей пожалела об этом. — Мне нужно вспомнить, кто я такая без тебя. Последовавшая тишина была смертельной. Мгновение ни одна из них не дышала. Затем Уэнсдей рассмеялась. Не зло, не холодно. Это был смех от неверия, слишком хрупкий, чтобы быть иронией. — Как это сильно, — хрипло сказала она. — Ты «находишь себя», бросая единственного человека, который видит тебя насквозь. — Я бы хотела, чтобы это было не так, — сказала Энид, уже плача вовсю. Уэнсдей отступила, руки дрожали, её привычная маска разрушалась на глазах. — Ты обещала мне, что не исчезнешь. У нас должно было быть будущее! — Я не планировала этого... — Никто никогда не планирует разрушать что-то чистое, — отрезала Уэнсдей, её голос сорвался на крик, прежде чем упасть до шепота. — И всё же они это делают. Энид закрыла глаза. — Пожалуйста, не делай это еще тяжелее. Уэнсдей смотрела на неё так, словно запоминала её лицо в последний раз. Следующие слова вышли как заново вскрытая рана: — Если я буду умолять тебя остаться, это что-то изменит? Дыхание Энид сбилось. — Ты не умеешь умолять. — Я умоляю, — тихо сказала Уэнсдей. Это была правда - простая, жестокая, унизительная. Всё её тело дрожало от усилий не развалиться на части. — Останься, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не могу... — её голос снова надломился, став едва слышным, — ...я не могу потерять тебя вот так. Энид закрыла лицо руками, тихо рыдая. — Ты выживешь без меня. — Я не хочу выживать, — сказала Уэнсдей, снова шагая ближе. — Я хочу тебя. — Уэнс... — Я хочу просыпаться и слышать, как ты портишь мою тишину. Я хочу спорить с тобой о том, какой цвет должен быть на моих стенах. Я хочу... — она осеклась, тяжело сглотнув. — Я хочу того покоя, который у меня есть только тогда, когда ты рядом. Это не зависимость. Это... — Любовь, — прошептала Энид. — Да, — сказала Уэнсдей, голос её дрожал. — И я думала, этого достаточно. Энид наконец протянула руку, коснувшись щеки Уэнсдей так, словно это был последний раз. — Этого достаточно. Просто не сейчас. Уэнсдей не отстранилась. Она зажмурилась, будто пытаясь остановить мгновение. Когда Энид убрала руку, Уэнсдей снова отчаянно, рефлекторно поймала её за запястье. — Ты вернешься, — сказала она. Это был не вопрос и не мольба. Утверждение, которое звучало больше как молитва, чем как факт. Энид поколебалась, а затем осторожно высвободила руку. — Я не знаю. Лицо Уэнсдей окончательно исказилось. Она опустила взгляд, грудь вздымалась слишком часто - так она дышала только тогда, когда пыталась не упасть в обморок. Энид открыла дверь. Уэнсдей стояла неподвижно, её глаза были влажными, но она не моргала. Она попыталась использовать последнюю защиту - крупицу гордости, осколок прежней себя. — Ты пожалеешь об этом. Голос Энид был совсем тихим: — Я уже жалею. И затем она ушла - вышла из своей собственной квартиры, словно не могла вынести того, что ей приходится выгонять Уэнсдей. Дверь мягко закрылась. Звук был громче, чем крик. Уэнсдей долго не шевелилась. Она стояла посреди гостиной Энид, и воздух казался тяжелым от ее аромата. Ее взгляд упал на забытую резинку для волос на столешнице, на кружку с надписью «Утреннее солнышко». Всё вокруг было свидетельством жизни, частью которой она когда-то была. Когда она, наконец, вышла на улицу, свет показался слишком ярким. У нее закружилась голова. Мир продолжал двигаться с какой-то особой жестокостью. Проезжали машины, смеялись дети - жизнь отказывалась признавать ее распад. К тому времени, как она добралась до дома, ее начало трясти. Она заперла дверь и пошла прямиком в спальню, рухнув на кровать. Подушка всё еще слабо пахла духами Энид с того последнего раза, когда та здесь ночевала. Уэнсдей перевернулась на спину, уставившись в потолок. В голове была тишина, и это было хуже всего. Ни анализа, ни логики, ни плана. Только тяжелое, давящее осознание того, что она никак не может на это повлиять. Когда вечером без предупреждения приехала Мортиша - словно почувствовала - она нашла дочь сидящей на полу возле кровати. Воздух в комнате был холодным и застоявшимся. — Уэнсдей, — тихо позвала она. Уэнсдей не подняла глаз. — Она бросила меня. Мортиша недоверчиво нахмурилась. — Что произошло? — Я не знаю, — прошептала Уэнсдей. — В одно мгновение она была моей, а в следующее - нет. Она просто... — Ее дыхание перехватило. — Она сказала, что ей нужно вспомнить, кто она такая без меня. Мортиша опустилась на колени рядом с ней. — О, дорогая... Когда она протянула руку, Уэнсдей отпрянула прежде, чем успела себя остановить. Это было мгновенное, рефлекторное движение, словно всплыла старая привычка. Мортиша замерла, в ее глазах отразилась глубокая, безмолвная боль. — Ты не делала этого больше года. — Я деградирую, — плоско ответила Уэнсдей. — Регрессия на почве эмоциональной травмы. Вполне предсказуемо. Мортиша мягко выдохнула. — Твое сердце разбито, но ты сама как личность не сломлена. — Разницы нет. Уэнсдей резко встала и подошла к комоду. Оранжевый флакон лексапро поймал блик света; этикетка была потерта там, где ее пальцы касались пластика слишком часто. Она взяла его и повертела в руке. — Работают ли еще антидепрессанты, — тихо спросила она, — когда причина, по которой они нужны, уходит за дверь? Мортиша медленно поднялась. — Они помогают тебе оставаться в живых достаточно долго, чтобы найти новые причины. Уэнсдей посмотрела на флакон и скривилась. — Я не хочу новых причин. — Я знаю. Уэнсдей поставила флакон на место, не открыв. Ее отражение в зеркале выглядело странным. Бледнее, пустее, слишком тихим. Мортиша подошла к ней и слегка положила руку на плечо. — Тебе не обязательно быть сильной сегодня. Горло Уэнсдей сжалось. — Я не знаю, кем мне теперь быть и что делать со своей жизнью. Голос Мортиши стал еще мягче. — Тогда просто будь моей дочерью. Эти слова сломили ее. Совсем чуть-чуть. Уэнсдей повернулась и прижалась лбом к плечу матери. Безмолвные слезы впитывались в ткань, в которую она когда-то поклялась больше никогда не плакать. Мортиша крепко обняла ее - ровно настолько, чтобы дочь смогла расслабиться. ———————————————————————— Снаружи летний вечер сиял золотом над деревьями — слишком ярко, слишком живо. Дни после ухода Энид слились воедино. Не было ни взрыва, ни грандиозного краха, лишь медленное выцветание красок. Уэнсдей каждое утро просыпалась в один и тот же час, сама того не желая. 7:15. Свет пробивался сквозь занавески неровными полосами, подсвечивая пыль, которую она не потрудилась вытереть. Кот перестал спать на ее кровати. Даже он чувствовал, что в ритме дома что-то нарушилось. Она ела, когда тело требовало этого, и игнорировала всё остальное. Клавиши пианино в углу покрылись пылью. Виолончель стояла нетронутой. Тихий воздух, который раньше успокаивал ее, теперь слишком сильно давил на череп. Иногда она ловила себя на том, что смотрит на пустое место на прикроватной тумбочке, где раньше лежала зарядка Энид. Этот тонкий розовый шнур когда-то казался неуместным в комнате, созданной для мрака. Теперь он казался воплощенным отсутствием. Прошло девять дней с момента расставания. На десятый она поняла, что не выходила на улицу уже двое суток. Воздух в доме стал спертым, холодильник и кладовая опустели. Она открыла окно и вздрогнула от того, насколько ярким оставался мир. Солнечный свет бил по сетчатке - беспощадный и безразличный. На двенадцатый день мать заглянула снова. Уэнсдей не слышала стука, только скрип входной двери. Мортиша никогда не ждала разрешения. — Моя дорогая, — мягко поприветствовала она, входя в полутемный коридор. Уэнсдей сидела в гостиной, подтянув одну ногу к груди, и не отрывала взгляда от пятна на полу. Она не обернулась, когда ответила: — У тебя появилась тревожная привычка материализоваться без приглашения. — Это генетическое, — сказала Мортиша. Она пересекла комнату и села рядом, не слишком близко, пока не касаясь. — Ты ела сегодня? — Да. — Когда? — Недавно. — Это не ответ. — Он и не задумывался как ответ. Мортиша тихо выдохнула. — Твой отец передает привет. Он хотел поехать со мной, но я сказала ему, что ты предпочтешь ту версию привязанности, которая не влетает в окна со стихами. — Ты права, — пробормотала Уэнсдей. Мортиша наклонила голову, долго и молча изучая дочь. — Ты выглядишь как призрак. — Я всегда так выгляжу. — Ты изнемождена. Уэнсдей наконец подняла взгляд. Ее глаза были обведены тенями от бессонницы, преследовавшей ее ночь за ночью. — Я адаптируюсь, — тихо сказала она. Мортиша не стала спорить. Она просто полезла в карман и положила на стол маленькое сложенное письмо. — От твоего брата, — сказала она. Уэнсдей помедлила, прежде чем открыть его. Почерк Пагсли был еще более небрежным, чем обычно. «Привет, сестренка. Слышал про Энид. Это отстой. Могу заехать, если хочешь. Привезу гранаты и чипсы. Сама выберешь, что использовать. С любовью, Пагсли». Уэнсдей попыталась сосредоточиться на словах. — Он прогрессирует. Это почти нежно. Мортиша слабо улыбнулась. — Он беспокоится о тебе. Мы все беспокоимся. — Беспокойство - это пустая трата энергии. — Горе - нет. — Я не горюю, — машинально ответила Уэнсдей. Глаза Мортиши смягчились. — Тогда как ты это назовешь? Уэнсдей не ответила. Когда через час Мортиша собралась уходить, она поцеловала дочь в волосы - жест, который Уэнсдей стерпела, но не признала. После ее ухода в доме снова стало тихо, тяжело и бездыханно. В ту ночь Уэнсдей сидела в своем кабинете, глядя на лунный свет на половицах. Луна была полной - такой, какую Энид бы обожала. Такой, которая раньше выманивала ее на улицу, босиком по траве, болтать ни о чем и обо всём на свете. Теперь это был просто свет на дереве. Уэнсдей снова взяла флакон лексапро, медленно вращая его в руке. Она не принимала таблетки три дня. Не из протеста. Просто из-за забывчивости, которая на вкус была как апатия. Таблетки тихо загремели, когда она встряхнула флакон. Звук был похож на стук костей в коробке. Она снова поставила его. К четырнадцатому дню она снова начала «функционировать». По крайней мере, она так себе говорила. Функционировать - значило просыпаться, принимать душ, сидеть за столом и притворяться, что в доме не эхом не звучит имя, которое она отказывалась произносить вслух. На пятнадцатый день позвонила Мортиша. Уэнсдей проигнорировала звонок. Вместо этого она попыталась читать сборник судебно-медицинских экспертиз, который когда-то обожала. Но мысли постоянно ускользали. Она прочитала один и тот же абзац четыре раза, прежде чем поняла, что слова не задерживаются в голове. Ее мысли блуждали, возвращаясь к последнему визиту Энид перед тем, как между ними возникла дистанция. Память мелькала, как испорченная кинопленка: смех Энид, эхом отдающийся в коридоре, ее рука, касающаяся плеча Уэнсдей, аромат ее духов, который держался часами. Она пыталась подавить это. Становилось только хуже. Поздно вечером она сдалась и впервые за несколько дней вышла на улицу. Воздух был теплым, густым от запаха сосен и земли. В траве слабо мерцали светлячки. Это должно было приносить покой. Но не приносило. В груди появилось то самое чувство - колкая настороженность, которую она ощущала, когда за ней наблюдали в отделении. Шестое чувство, отточенное выживанием, а не паранойей. Она повернулась к лесу. Ничего не двигалось. Тем не менее, она медлила, прищурившись. Чем дольше она смотрела, тем больше убеждалась, что там кто-то есть. Тень, скользнувшая за кустами. Слишком высокая для животного. Слишком неподвижная для ветра. Пульс подскочил - резко и холодно. Она не крикнула. Не побежала. Просто запомнила расстояние между ними. метров пятнадцать, может, шестнадцать, и отступила назад в дверной проем - медленно, контролируемо. Где-то у лестницы зашипел кот. Когда она посмотрела снова, тени уже не было. Уэнсдей долго стояла на пороге; дыхание было ровным, но руки дрожали. Летняя ночь была тихой. Слишком тихой. Она заперла дверь и проверила каждое окно, прежде чем подняться наверх. Телефон зазвонил в 21:46. Неизвестный номер. Она ответила после первого же гудка. — Энид? Мужской голос, низкий, вежливый. — Мисс Аддамс? Это доктор Арло Дюма из института Рэйвеншор. У нее всё перевернулось в животе. — Почему вы мне звоните? — Вы указаны как контактное лицо мисс Синклер на случай чрезвычайных ситуаций, — сказал он. — Я бы не стал вас беспокоить без необходимости, но она не выходила на работу две недели. Ни звонков, ни сообщений, ничего. Я предполагал, что она в отпуске, но она не запрашивала отгулы. Рука Уэнсдей сжала телефон. — Две недели? — Да. Мы пытались связаться с ней всеми способами. Я подумал, возможно, она у вас. — Ее здесь нет, — резко сказала Уэнсдей. Затем тише, и в голосе прорезалась тревога: — Она и вам не отвечает? — Нет. И когда я отправил человека к ней на квартиру, никто не открыл. Ее почтовый ящик переполнен. — Послышался шорох бумаги. — Я подал заявление на проверку благосостояния, но полиция не считает это срочным делом. — Конечно, нет, — пробормотала Уэнсдей. — Они никогда не торопятся, пока чьи-нибудь кости не найдут. — Простите? — Ничего, — сказала она, уже хватая пальто. — Спасибо за звонок. — Мисс Аддамс... Она повесила трубку, не дав ему договорить. Дорога до города промелькнула как в тумане. Уличные фонари чертили бледные полосы на капоте машины, шины шипели по асфальту. Каждое инстинктивное чувство кричало, что случилось что-то плохое. Не просто разрыв. Что-то по-настоящему ужасное. Когда она добралась до знакомого кирпичного дома, она перепрыгивала через две ступеньки и начала колотить в дверь, которую знала наизусть. — Энид! — Ее голос эхом разнесся по коридору. — Открой дверь! Открыла не Энид. Защелка щелкнула, и дверь приоткрылась наполовину. Там стояла Бьянка, глаза ее были темными и опухшими. Она выглядела одновременно удивленной и не удивленной встрече. — О, — выдохнула она. — Уэнсдей. — Где она? — спросила та без приветствий. Бьянка поджала губы. — Ты не получила ее записку? — Меня бы здесь не было, если бы получила. Бьянка выдохнула и отступила в сторону. — Заходи. На кофейном столике лежал сложенный листок бумаги, прижатый любимой ручкой Энид. — Она оставила это две недели назад, — тихо сказала Бьянка. — Сказала, что ей нужно время, чтобы разобраться в себе. Подумать. Сначала я ей не поверила. Она казалась какой-то не такой, рассеянной. А потом она просто... ушла. Я думала, она с тобой. Уэнсдей подошла к столу. Записка была написана размашистым почерком Энид. «Мне нужно пространство, чтобы во всём разобраться. Пожалуйста, не волнуйся за меня. Я вернусь, когда снова смогу дышать. — Э.» Чернильный след внизу обрывался, словно ручку выхватили прямо на полуслове. Уэнсдей перечитала записку дважды, затем еще раз, но слова отказывались укладываться в голове. — Это не она, — сказала она наконец. — Почерк ее, но голос - нет. Бьянка скрестила руки на груди, ее глаза блестели. — Я знаю. Я твердила себе, что, может быть, ей просто нужен перерыв. Но чем больше дней проходило... — Она покачала головой. — Я тоже пыталась звонить. Ничего. — Сюда кто-нибудь заходил? — спросила Уэнсдей. Бьянка помедлила. — Наверное, за неделю до ее ухода, да. Какой-то парень стучал, когда ее не было дома. Бритоголовый, бледные глаза. Сказал, что старый друг. Я велела ему ждать снаружи. Он постоял немного, а потом исчез. После этого она стала странной, очень дерганой. Начала запирать дверь в свою спальню, даже когда я была дома. Горло Уэнсдей сжалось. — Калеб. — Кто? — Кое-кто из ее прошлого до Рэйвеншора, — плоско ответила она. — Он склонен к фиксациям. Бьянка нахмурилась. — Тогда ты думаешь... — Я думаю, — перебила Уэнсдей, — что она ушла не по своей воле. Бьянка опустилась на диван с убитым видом. — Боже. Мне следовало настоять на своем. Она говорила, что всё в порядке. Я поверила. — Она могла убедить в этом кого угодно, — пробормотала Уэнсдей, не отрывая глаз от записки. — Она ненавидела волновать людей. Руки Уэнсдей были тверды, но пульс - нет. Она осторожно сложила записку, сунула ее в карман пальто и встала. — Я найду ее, — сказала она. Бьянка тоже поднялась. — Тебе стоит пойти в полицию. — Они потратят часы на составление отчетов и потеряют улики. Я не потрачу ни секунды. — Слушай, Уэнсдей... — Я не прошу разрешения, — сказала она, направляясь к выходу. Бьянка схватила ее за руку. — Ты не можешь делать это в одиночку. Уэнсдей посмотрела на руку на своем рукаве. — Я всегда и всё делала в одиночку, Бьянка. Бьянка отпустила ее и вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. — Будь осторожна. — Я не даю таких обещаний. ————————————————————————— В машине записка лежала у нее на коленях, трепеща от каждого дуновения ветра из приоткрытого окна. Она запомнила каждый изгиб букв, каждую дрожь в чернилах. Почерк не был нервным — он был поспешным. Она вела машину на автопилоте, фары рисовали длинные белые шрамы на дороге. К тому времени, как она подъехала к своим воротам, ее руки перестали дрожать. Разум — нет. Внутри она заперла дверь, затем заперла ее снова. Она прошлась по комнате раз, другой, затем направилась прямо к столу. Она разложила записку рядом со старой фотографией, которую прислал Калеб — той самой, где она и Энид у поместья, — и смотрела на них обеих до тех пор, пока ее отражение в стекле не расплылось в два одинаковых силуэта. Телефон завибрировал. Неизвестный номер. Ее сердце забилось неровно. Она ответила. — Энид? Ответа не было. Затем шепот: — Ее больше нет. Теперь это наше время. Сердце ухнуло куда-то вниз. — Калеб. Помехи. Дыхание. Затем тишина. После того как он повесил трубку, она немедленно напечатала на этот номер: «Где она?» Появились три точки набора. Исчезли. Ответа нет. Телефон выскользнул из ее руки и с глухим стуком упал на стол. Долгое время она просто смотрела на пустой экран, ее грудь вздымалась слишком часто. Затем она потянулась к блокноту, вырвала чистый лист и начала писать зазубренными буквами: Две недели как исчезла. Записка вынужденная. Калеб подтвержден. Полиция: бесполезна. Действие: немедленно. Раздался стук. Один резкий удар в окно. Уэнсдей обернулась. Занавески слабо колыхались от сквозняка, больше ничего. Но звук был настоящим. Она подошла к стеклу, глядя в лес. Казалось, каждая тень там дышит. — Покажись, — прошептала она. Ответил только ветер. Когда она заговорила снова, ее голос был обещанием, высеченным из того же камня, что и ее гнев. — Энид Синклер, — пробормотала она, — если ты всё еще дышишь, я тебя найду. А если нет... Она закрыла глаза. — Его тоже не будет в живых.