Блок Б13

Через пять месяцев после рождения малютки Пуберта Энид исполнилось двадцать пять, и поместье Аддамсов было полностью готово к празднику. Черные, розовые и синие шелковые ленты драпировали лестницы, напоминая готическую вечеринку по случаю раскрытия пола ребенка. Трехъярусный торт в форме гроба стоял в конце обеденного стола, ожидая свою жертву. Кто-то — вероятно, Фестер — вывел на нем идеальной красной глазурью: «С четвертью века, Солнышко». Уэнсдей спланировала всё. Она бы отрицала это, если бы её обвинили, но каждая ниточка декора, каждая мрачная композиция в центре стола, каждая карточка с именем, написанная мерцающими хромовыми чернилами, несла на себе отпечаток её пальцев. Всю неделю она преследовала обитателей холла, бормоча о «логистической некомпетентности», хотя на самом деле она просто хотела, чтобы вечер был идеальным. Её мать и отец заметили это сразу. Мортиша наклонилась к Гомесу, поправляя цветы: — Она не была так встревожена с той самой ночи, когда впервые привела Энид домой. Гомес ухмыльнулся, его усы были аккуратно подстрижены: — Ах, любовь. Она ввергает в хаос даже самых здравомыслящих из нас. Разве это не божественно? Мортиша вздохнула с улыбкой: — Она трепещет внутри. Это прелестно. К тому времени, как прибыли первые гости, Уэнсдей снова овладела своим самообладанием. Её платье состояло из резких линий и черного бархата, косы были заколоты и закреплены на месте, а лицо выражало привычную смесь безразличия и негласной угрозы. Когда парадные двери со скрипом распахнулись, смех Энид ворвался внутрь раньше неё самой. Этот звук прорезал привычную тишину поместья. Она вошла, цокая каблуками по мрамору, в нежно-розовом платье до колен, которому было совершенно не место в эстетике Аддамсов — и именно поэтому оно смотрелось идеально. Она была светом против тьмы, цветом против черного, и Уэнсдей еще никогда не видела ничего настолько невыносимо правильного. Все поприветствовали её разом. Гомес шагнул вперед, взмахнув рукой, словно шоумен: — Наша именинница прибыла! Поместье рыдает от радости! Энид рассмеялась и обняла его — это до сих пор каждый раз заставало его врасплох. — Привет, мистер Аддамс. Вы превзошли сами себя. Мортиша скользнула следом, величественная и ласковая: — Дорогая моя, с днем . Надеюсь, моя дочь еще не успела тебя напугать? — Только изредка, — поддразнила Энид. Мортиша кивнула: — Значит, она проявляет сдержанность. Дядя Фестер вынырнул сзади, держа небольшой бумажный пакет, который издал подозрительный визг. — Оно живое! — весело объявил он. — С днем рождения! Пагсли, уже дожевывающий свое третье печенье, добавил: — Если укусит, не бей слишком сильно. Оно обучаемое. Наконец появилась Уэнсдей, прорезая толпу, как темная тень, скользящая по полу. Несколько секунд она ничего не говорила, просто смотрела на Энид так, как люди смотрят на океан перед тем, как нырнуть. — Ты пунктуальна, — наконец произнесла Уэнсдей. — Я пунктуальна на собственной вечеринке, — улыбнулась Энид. — Ты сама всё это сделала? — Я делегировала полномочия. — Что означает «да». — …Возможно. Обеденный зал выглядел почти потусторонним. Свет свечей мерцал на серебряных тарелках, а по полу стелился легкий туман из дым-машины, которую Гомес нашел на чердаке. На единственном стуле во главе стола висела ленточка с надписью: «Именинница или эквивалентная ей сущность». Энид рассмеялась, увидев это: — Вы, ребята, просто невероятные. — Мы называем это праздничной болезненностью, — сказала Мортиша. Ужин был театральным действом: жареные овощи, подкрашенные чернилами каракатицы, гранатовая глазурь в форме капель крови и темное вино, настолько густое, что в бокалах оно казалось кровью. Йоко и Бьянка прибыли поздно. Бьянка заявила, что «заблудилась в бесконечных коридорах отчаяния», а Йоко тут же провозгласила: «Это самый крутой день рождения, на котором я была». Среди болтовни и свечного дыма в поместье было тепло. Энид то и дело поглядывала на другой конец длинного стола, где сидела Уэнсдей, притворяясь невозмутимой. Но её глаза постоянно метались в сторону Энид, словно гравитация втихаря сменила направление. В какой-то момент Энид поймала её взгляд. — Ты смотришь на меня так, будто любишь, — прошептала она. — Перестань давать мне поводы для этого. Когда Гомес встал, чтобы произнести тост, все затихли — наполовину от трогательности момента, наполовину потому, что его речи всегда принимали непредсказуемые обороты. — За Энид Синклер! — провозгласил он, поднимая бокал. — За ослепительную душу, которая научила нас тому, что свет не уничтожает тьму. Он танцует с ней! Мортиша мягко добавила: — И за мою дочь, которая спланировала нечто прекрасное, не пожертвовав ни унцией макабра. Моё сердце переполняется. Пагсли вставил: — А я не помогал! Все чокнулись бокалами. Воздух гудел от тепла, смеха и едва слышных призрачных аплодисментов откуда-то сверху. По мере того как вечер продолжался, нервная энергия Уэнсдей начала просачиваться сквозь швы её самообладания. Каждое мелкое несовершенство привлекало её внимание: слегка смещенная цветочная композиция, пятнышко глазури возле тарелки Энид. Энид, конечно, заметила это и наклонилась к ней: — Дыши, Уэнс. Всё идеально. — Мне не следовало доверять другим простые задачи. — Всё равно всё идеально. — Ты предвзята. — Ага, — сказала Энид. — Так и есть. Гомес и Мортиша начали танцевать, медленно и извилисто, у камина, пока Фестер играл что-то подозрительно романтичное на скрипке. Бьянка прошептала Энид: — Родители твоей девушки абсурдно влюблены друг в друга. Это даже немного подавляет. — А по-моему, это мило, — ответила Энид. — Мило? Они только что изображали Дракулу и его жертву. — Для них это прелюдия, — сказала Энид. Йоко фыркнула, и напиток пошел через нос. Бьянка поморщилась: — Только не вздумай когда-нибудь играть в «сексуальных монстров» с Уэнсдей. Так я пойму, что ты окончательно спятила. — Слишком поздно — и это была моя идея, а не её. Бьянка пришла в ужас: — Я больше никогда не смогу смотреть на тебя по-прежнему. Йоко ухмыльнулась: — Хорошо, Э, и кто был Бигфутом? она или ты? Хотя кого я обманываю, она слишком мелкая для этого. Когда пришло время резать торт, Фестер настоял на том, чтобы лично зажечь свечи – все двадцать пять. На середине процесса фитили вдруг вспыхнули ярко-зеленым пламенем. Энид ахнула: — Это ведь не обычный огонь, верно? — Это праздничный огонь, — с гордостью сказал Фестер. Пагсли добавил: — Он горит дольше и периодически плюется искрами. Уэнсдей произнесла без тени эмоций: — Загадывай желание быстрее. Энид улыбнулась, закрыла глаза и загадала желание, которое было не столько о дне рождения, сколько о том, чтобы сохранить эту странную, громкую, любящую семью именно такой, какая она есть. Она задула свечи. Дым закружился в элегантных формах, прежде чем растаять. Последовали подарки, хотя «подарки» в семье Аддамсов варьировались от странных до пугающих. Гомес подарил ей антикварное ручное зеркало с гравировкой на латыни, которая переводилась как: «Познай свою красоту, страшись своей смертности». Мортиша преподнесла флакон черных духов, которые пахли орхидеями и опасностью. В жужжащем пакете Фестера оказалась маленькая механическая летучая мышь, которая взлетела, как только её открыли, сделала круг вокруг люстры и послушно уселась Энид на плечо. Пагсли вручил пузырек с красной жидкостью, на котором было написано: «Открыть, когда станет скучно». Энид решила этого не делать. Когда она повернулась к Уэнсдей, перед ней ничего не было. — А подарка нет? — поддразнила Энид. — Терпение, — сказала Уэнсдей. — Я не собираюсь вручать его при свидетелях. — Звучит зловеще. — Так и должно быть. Позже, когда музыка стала тише и в поместье стало спокойнее, Энид обнаружила, что сидит рядом с Уэнсдей на лестнице; их руки были переплетены, и Уэнсдей изредка целовала её костяшки пальцев. — Ты вела себя странно всю неделю, — сказала Энид. — Я даже подумала, что ты собираешься сделать мне предложение или что-то в этом роде. Уэнсдей сузила глаза: — Предложение чего? — Ну, ты знаешь, — рассмеялась Энид, — кольца, клятвы, вечная преданность... Всё как положено. — Звучит как клише. — Это называется романтика. — Аргумент принят. — Так что… не предложение? Уголок рта Уэнсдей дернулся: — Не сегодня. Энид ухмыльнулась: — Звучит как «подожди лет двадцать моей преданности». — Звучит как «позже», — поправила её Уэнсдей. Голос Мортиши слабо донесся из коридора: — Дети, десерт готов, если вы желаете притвориться, что снова едите сахар. Уэнсдей поднялась, предлагая Энид руку с безупречной торжественностью: — Идем. Последнее блюдо ждет. Энид приняла руку, улыбаясь: — Знаешь, ты даже очаровательна, когда так сильно стараешься. Уэнсдей вздохнула: — Это самое жестокое оскорбление, которое ты когда-либо мне наносила. Ужин закончился поздно, и гости один за другим разошлись. Бьянка и Йоко спорили о том, кому достанется сувенирная салфетка, Фестер отправился в подвал «проверить сопротивление напряжению», а Пагсли улизнул с куском торта размером больше его головы. Мортиша унесла малютку Пуберта наверх, шепча что-то по-французски. В тусклом свете обеденного зала остались только Энид и Уэнсдей в окружении догорающих свечей. Тишина между ними не была пустой; она вибрировала чем-то нежным и электрическим. — Спасибо тебе за всё это, — тихо сказала Энид. — У меня никогда не было такого дня рождения. Выражение лица Уэнсдей смягчилось в слабом сиянии. — Это потому, что никто другой не понимает, как правильно почтить твою смертность. — Перевод: я нравлюсь тебе живой. — Вопреки здравому смыслу – да. Энид наклонилась и поцеловала её в щеку. — Ты делаешь успехи во всей этой истории с нежностью. — Не говори моей матери, — пошутила Уэнсдей и встала. — Твой настоящий подарок ждет. Идем со мной. — Еще один? — Энид моргнула. — Этот не будет визжать или кусаться. — Тогда я уже впечатлена. Энид последовала за Уэнсдей сквозь тишину. Фонарь в руке Уэнсдей мерно покачивался. — Куда мы идем? — прошептала Энид; её голос казался крошечным в густой темноте. — В другое место, — ответила Уэнсдей. — Ого, я бы ни за что не догадалась. — Я думала, сарказм – это моя фишка. Они оказались в оранжерее. Когда Уэнсдей толкнула дверь, отблески свечей заплясали на стеклах, отражаясь сотни раз, пока не стали похожи на звезды, пылающие за стеклом. Энид шагнула внутрь и почувствовала, как изменился воздух. Прохладный, влажный и полный сюрпризов. Запах земли и мокрых листьев пропитал всё вокруг. В центре, под низко висящей люстрой, стоял единственный стол, накрытый черным кружевом. На нем лежала небольшая коробочка. — Ты сама всё это сделала? — недоверчиво спросила Энид. Уэнсдей поставила фонарь. — Моя мать считает, что любовь нужно выражать с излишеством. Я не согласна. Энид тихо рассмеялась. — Это выглядит так, будто ты воскресила готический свадебный прием. — Для этого понадобился бы торт в форме черепа, — заметила Уэнсдей. — Это же – скромно. Энид подошла ближе к столу, коснувшись пальцами кружева. Коробочка стояла идеально по центру, словно ждала её. — Мне открыть? Уэнсдей наклонила голову. — Если только ты не предпочтешь изображать терпение. Энид улыбнулась и подняла крышку. Внутри, на черном шелке, покоился маленький волк, вырезанный из обсидиана. Его тело застыло в движении, словно за мгновение до прыжка. Камень тускло мерцал в свете свечей, ловя синие блики от крошечных сапфировых глаз, вставленных в морду. Каждый изгиб, каждая мышца выглядели продуманными. Не идеально симметричный, ручной работы, но живой и наполненный смыслом. У Энид пересохло в горле. — Ты сама его вырезала? Голос Уэнсдей был спокоен, но пальцы по бокам непроизвольно сжались. — Да. — Сколько времени это заняло? — Три недели, — ответила она. — Две с половиной из них ушли на то, чтобы довести оскал до совершенства. — Он прекрасен, — промурлыкала Энид, поворачивая фигурку в руках. Тяжесть камня была приятной и заземляющей. — Ты вырезала мне волка. Глаза Уэнсдей выдали её мимолетное веселье. — Я сочла это уместным. Наступила долгая пауза, прежде чем она тихо добавила: — Я должна извиниться. Энид моргнула, подняв глаза. — За что? Уэнсдей посмотрела на коробку. — Это не помолвочное кольцо. На мгновение Энид забыла, как дышать. — Что? Тон Уэнсдей оставался ровным, но в нем проскользнул редкий оттенок сдержанности – тяга к чему-то более мягкому. — Ранее ты намекнула, что ожидаешь его. Мне показалось важным признать его отсутствие. Энид покраснела-наполовину смеясь, наполовину сгорая от стыда. — О боже, Уэнсдей... это была шутка! Я не всерьез. Я правда не ждала предложения! — Твой юмор часто маскирует искренность, — сказала Уэнсдей. — Не в этот раз, — Энид покачала головой. — Клянусь, я просто дразнила тебя за то, что ты нервничаешь. Я не думала, что ты на самом деле... — Допущу такую мысль? — закончила за неё Уэнсдей. Энид замерла. — Постой. Так ты допускала её? Уэнсдей ответила не сразу. Она стояла, сцепив руки за спиной, расправив плечи в той пугающе элегантной манере, которая делала её похожей на мраморное изваяние. Когда она наконец заговорила, её голос стал тише. — Я забавлялась этой идеей, — призналась она. — Недолго. Затем я поняла, что обручальное кольцо... лишит этот день его исключительности. Для этого требуется иное торжество. — Тебе не нужно извиняться за это, Уэнс. Тот факт, что ты вообще... — Я не извинялась за отсутствие кольца, — перебила Уэнсдей. — Я извинялась за саму мысль. — Почему? — Потому что, — Уэнсдей едва заметно понизила голос, — если бы я предложила свою руку и сердце, а ты бы отказалась, мне пришлось бы убить кого-нибудь из-за эмоционального замешательства. Скорее всего, Фестера. Он бы понял. Энид попыталась рассмеяться, но за словами Уэнсдей стояло нечто слишком серьезное, чтобы просто отмахнуться. — Ты правда думала об этом? — Я думаю обо всем, — сказала Уэнсдей. — Затем я препарирую мысль, пока не останется одна логика. — И что же сказала логика на этот раз? — мягко спросила Энид. Темные глаза Уэнсдей поднялись к её глазам. — Она сказала: «жди». Ты заслуживаешь чего-то взвешенного, а не импульсивного. — Это очень рационально с твоей стороны. — Ужасающе рационально. Наступила тишина. Затем в голосе Энид проснулось любопытство. — Если бы ты спросила, — тихо произнесла она, — хотела бы ты знать ответ? Уэнсдей слегка наклонила голову. — Ты полагаешь, я бы его и так не знала? — Ладно, хорошо, — Энид скрестила руки на груди, уже улыбаясь. — Но я подыграю. Как ты думаешь, что бы я ответила? Уэнсдей впервые за вечер замялась. Её голос стал тише дождя, стучащего по стеклу. — Я не знаю, — призналась она. — Отсюда и опасность вопроса. Улыбка Энид немного померкла, сменившись чем-то более нежным. — Ты всегда можешь это выяснить, — сказала она. Уэнсдей долго не сводила с неё глаз, изучая её лицо, словно пытаясь извлечь истину из малейшей дрожи мимики. Свет свечи рисовал резкие грани на её челюсти, смягчая всё остальное. И затем, тихо, будто пробуя слова на вкус, прежде чем доверить их воздуху: — Если бы я спросила... — сказала она, — ответила бы ты «да»? Этот вопрос разрушил что-то хрупкое и сокровенное в атмосфере оранжереи. Его вес застал Энид врасплох. Уэнсдей не дразнила, не сегодня. Она спрашивала с той уязвимостью, которую почти никому и никогда не позволяла увидеть. Энид подошла ближе, всё еще сжимая в руках обсидианового волка. — Я бы ответила «да», — мягко сказала она. — Я не говорю, что это было бы разумно или идеально по времени, но – да. Я бы сказала «да». Дыхание Уэнсдей сбилось так неуловимо, что это было почти незаметно. Её поза осталась прямой, но в глазах что-то изменилось — что-то легко ломающееся. — Ясно. — И это всё? — мягко поддразнила Энид. — Ты задаешь такой вопрос, и твоя реакция — «ясно»? — Я обрабатываю информацию, — ответила Уэнсдей. — Какую именно? — Желание проверить твоё утверждение. Энид вскинула бровь. — Это в смысле?.. — В смысле экспериментальной проверки твоей приверженности. — О боже, ты ненормальная, — Энид тихо рассмеялась. — Я целеустремленная, — парировала Уэнсдей, хотя на её губах промелькнула тень улыбки. Энид потянулась и легонько коснулась челюсти Уэнсдей. — Знаешь, для человека, который всё переосмысливает, ты удивительно честна, когда это действительно важно. — Это болезнь, — пробормотала Уэнсдей. — Тогда не выздоравливай. Дистанция между ними сократилась, пока они не встали почти грудь к груди, их тени переплелись в свете свечей. Фигурка волка холодила их ладони там, где Энид всё еще держала её. — Я не шутила, — прошептала Энид. — Я бы сказала «да». Тебе не нужно спрашивать, чтобы знать это. Глаза Уэнсдей смягчились — всё еще темные, но больше не защищенные броней. Она наклонилась, пока её голос не коснулся кожи Энид. — Принято к сведению, — промурлыкала она. — Для дальнейшего использования. Последовавший за этим поцелуй не был медленным тлением. Он был благодарным — поцелуй, которому не нужно было искать смысл, потому что он уже существовал в каждом ударе сердца. Рука Уэнсдей легла на затылок Энид; пальцы Энид скользнули к её талии, притягивая ближе. Обсидиановый волк выскользнул из их рук и мягко упал на кружевную скатерть, забытый на мгновение. Когда они наконец отстранились друг от друга, Энид прижалась лбом к лбу Уэнсдей. — Иногда мне кажется, что ты специально доводишь меня до сердечного приступа. В хорошем смысле, конечно. — Я предпочитаю называть это «катастрофой с потенциалом», — ответила Уэнсдей; голос её был тверд, но дыхание сбито. Энид улыбнулась. — Подарок идеален. Я про волка. Уэнсдей убрала прядь волос с лица Энид. — Я хотела, чтобы он был напоминанием. — О чем? — О том, что даже хищники могут быть нежными. Недолго. Энид приглушенно рассмеялась. — Ты иногда такая готка, что это почти больно. — Я принимаю это как комплимент. Уэнсдей наклонилась, чтобы забрать волка со стола, и снова протянула его Энид. — Он твой. Не позволяй Пагсли проверять его на прочность. — Буду охранять его ценой собственной жизни, — пообещала Энид. Рука Уэнсдей задержалась на её руке; большой палец один, два раза провел по коже, прежде чем отступить. — Хорошо. Ибо я вряд ли решусь повторить этот опыт. Энид ухмыльнулась. — Ты говоришь так, будто тебе не понравилось его делать. — Мне понравились страдания, которые это причинило. Это сделало результат удовлетворительным. Долгий миг ни одна из них не двигалась. Воздух между ними был наполнен тишиной, отголосками смеха и общим весом чего-то слишком значимого для слов. Наконец Уэнсдей повернулась к стеклу, её отражение дробилось в каплях дождя. — К сведению, — сказала она, не оборачиваясь, — я не против будущих гипотетических рассуждений о кольцах. Брови Энид взлетели вверх. — Оо.. как? — Я просто предпочитаю быть уверенной, что ты всё еще ответишь «да». Улыбка Энид стала широкой и беззащитной. — Думаю, это я могу гарантировать. Уэнсдей оглянулась через плечо. — Я не играю в азартные игры. Но мне нравятся шансы в мою пользу. Энид шагнула к ней, на мгновение прислонившись головой к её плечу. — Тогда тебе повезло. Уэнсдей проснулась утром раньше Энид. Она всегда так делала. Блондинка лежала, запутавшись в черных шелковых простынях, её волосы рассыпались по подушке, словно нимб, которому не место в этом доме. Уэнсдей наблюдала за ней в тишине несколько секунд, которые показались слишком долгими. Рука Энид всё еще расслабленно покоилась на животе Уэнсдей, заявляя права на территорию даже во сне. Фигурка волка стояла на комоде рядом с ними, тускло мерцая в слабом свете. Когда Энид во сне придвинулась ближе, Уэнсдей позволила ей это. Для человека, который заявлял, что презирает привязанность, она перестала притворяться, что возражает против этого конкретного её вида. Снизу она услышала слабый звон посуды. Версия утренней музыки её отца. Следом послышался низкий голос Мартиши, спокойный и мелодичный — она наверняка предупреждала его не фламбировать ничего легковоспламеняющегося до завтрака. Энид тихо застонала рядом с ней и уткнулась лицом в подушку. — Который час? Уэнсдей повернула голову к шторам. — Неважно. Солнце проснулось. К сожалению, как и мои родители. — Это не время, — пробормотала Энид глухим и ленивым голосом. — А я его и не называла, — ровно ответила Уэнсдей. Энид приоткрыла один глаз, сонно улыбаясь. — Ты необычайно бодра для того, кто ненавидит утро. — Я не ненавижу утро, — сказала Уэнсдей. — Я ненавижу начинания. Энид потянулась, зевая. Уэнсдей села, одеяло упало ей на талию. Она выглядела, как и всегда, слишком собранной для человека, который почти не спал. Энид приподнялась на локте, наблюдая за ней. — Похоже, ты что-то замышляешь. — А когда я этого не делаю? — Мне стоит беспокоиться? — Еще нет. — Уэнсдей встала и начала одеваться с намеренной медлительностью, каждое её движение было точным. Энид драматично вздохнула и рухнула обратно в подушки. — Ладно. Храни свои секреты, мисс Аддамс. Но я не сдвинусь с места, пока не почувствую запах блинчиков. — Отец не готовит блинчики, — сказала Уэнсдей. — Он готовит крепы. И взрывы. Это вызвало смех. — Я рискну. Когда они наконец спустились на кухню, хаос был в самом разгаре. Гомес стоял у плиты с выражением восторга на лице, переворачивая креп с мастерством фехтовальщика. Мартиша элегантно прислонилась к стойке, положив одну руку на черный чайник, а другой лениво жестикулируя, пока шептала что-то о сдержанности. Как только пара увидела их, оба лица осветились знакомым восторгом. — А! Моё маленькое грозовое облако и её солнечный луч! — провозгласил Гомес, эффектно развернувшись. — Вижу, ночь отнеслась к вам благосклонно! Энид покраснела до корней волос. — Э-э... да, всё было здорово, спасибо. Уэнсдей выдвинула стул, совершенно невозмутимая. — Уточни определение «здорово». Губы Мартиши слегка изогнулись. — Судя по вашим лицам, я бы сказала — глубоко удовлетворяюще. — Мать, — предупреждающе произнесла Уэнсдей. Мартиша отхлебнула чай, не выказывая беспокойства. — Что? Я просто имела в виду, что вечер казался... поучительным. Гомес подмигнул Энид. — Вы должны простить нас, дорогая. Страсть — это у нас семейное. Смущенная Энид быстро села. — Я заметила. Уэнсдей налила себе кофе. — Если вы двое закончили психоанализ нашего режима сна, я бы хотела кое-что обсудить. Мартиша заинтригованно выгнула бровь. — Насколько это серьезно? — Относительно. Гомес драматично крутанулся на месте. — Серьезные разговоры до завтрака! Как захватывающе. Принести шампанское? — Пожалуйста, не надо, — осадила его Уэнсдей. Мартиша подошла ближе, в её темных глазах блеснуло любопытство. — О чем речь, дорогая? Уэнсдей поставила кружку на стол и аккуратно сложила руки. — Я решила съехать. В комнате воцарилась полная тишина. Выражение лица Мартиши не изменилось, хотя её аура стала глубже. — Съехать? — Да, — спокойно ответила Уэнсдей. — Насовсем. Я приобрела недвижимость недалеко от Рэйвеншора. Она изолированная, конструктивно надежная и подобающе пугающая. Гомес моргнул, лопатка застыла в воздухе. — Ты покидаешь поместье? — Я переезжаю, — поправила Уэнсдей. — «Покидать» подразумевает отказ. Энид переводила взгляд с одного на другого, всё еще пребывая в состоянии между удивлением и восхищением. — Ты купила дом? — Технически, небольшое поместье, — уточнила Уэнсдей. — Ранее оно принадлежало гробовщику. Превосходная акустика. Мартиша слабо улыбнулась. — Это объясняет твои загадочные отлучки. Ты оформила документы. Уэнсдей склонила голову. — Обо всём позаботились. Гомес схватился за сердце. — Моя маленькая девочка строит свой собственный склеп! Я так горд, что готов разрыдаться! Мартиша коснулась его руки, забавляясь. — Дорогой, она не умирает. Она просто эволюционирует. — Что само по себе является своего рода смертью, — запричитал он. Энид спрятала улыбку за чашкой кофе. — Ты правда всё это продумала? — Я не действую без намерения, — ответила Уэнсдей. — Я прожила здесь всю жизнь в окружении семьи и призраков, пришло время узнать, как звучит моя собственная тишина. Тон Мортиши смягчился. — У тебя всегда был этот взгляд, знаешь. Взгляд, означающий, что ты уже шагнула в свою следующую главу, когда мы еще не закончили предыдущую. Уэнсдей встретила её взгляд. — Я научилась этому у тебя. Долгое время тишину нарушало только шипение плиты. Наконец Гомес драматично выдохнул и широко улыбнулся той самой ослепительной улыбкой, которая делала всё сказанное им похожим на поэму. — Ах, видеть, как твой ребенок заявляет права на этот мир! Это одновременно и разбитое сердце, и экстаз. Когда ты отбываешь? — На следующей неделе, — сказала Уэнсдей. — Всё организовано. Взгляд Мартиши метнулся к Энид. — И ты поедешь с ней, дорогая? Энид замерла, пораженная прямотой вопроса. Глаза Уэнсдей слегка дрогнули, но голос остался спокойным. — Нет. Пока нет. Гомес поднял бровь. — Ах, трагические любовники, разделенные амбициями, мой любимый сюжет! — Отец, — сухо прервала его Уэнсдей. — Пожалуйста, воздержись от повествования о моей жизни так, будто это мелодрама. — Но это и есть мелодрама! — запротестовал Гомес. — Здесь есть любовь, тоска, дом с секретами... Мортиша коснулась его плеча. — Дай ей сказать, любовь моя. Уэнсдей снова повернулась к Энид, её тон стал тише. — Это не расставание с тобой. Это необходимая эволюция. Я хочу дом, который сначала будет моим, чтобы, когда он станет нашим, он не был заемным. Энид моргнула, совершенно не ожидая такой точности формулировок. — Ты... ты думала об этом? — Я думаю обо всём, — сказала Уэнсдей. — Даже о будущем, в которое, по моим заявлениям, я не верю. Мартиша понимающе улыбнулась. — Ты звучишь как человек, который уже знает финал и просто репетирует реплики. — Это лучше, чем импровизация, — ответила Уэнсдей. Гомес положил креп на тарелку и поставил перед ней. — Вот, для сил! Тебе они понадобятся, чтобы выдержать бумажную волокиту с ипотекой и ужасы декорирования. — Я уже выбрала декор, — заявила Уэнсдей. — Чугунные люстры, бархатные драпировки и крытый сад для хищных растений. Энид ухмыльнулась. — Кто бы сомневался. — Минимализм — для эмоциональных банкротов, — просто отрезала Уэнсдей. Мортиша тихо рассмеялась. — Твой вкус безупречен, как и всегда. — Это генетическое, — парировала Уэнсдей. Они ели медленно, разговор перетекал от пустяков к размышлениям. Смех Энид заполнял пространство, оставленное спокойной уверенностью Уэнсдей. Мортиша и Гомес двигались друг вокруг друга, как в танце — его теплота и её неподвижность, — и каким-то образом между ними мир казался идеально сбалансированным. Когда тарелки были убраны, Энид задержалась у стола, пока Уэнсдей наполняла свою кружку. — Значит, — тихо сказала она, — ты правда это делаешь? — Да. — Я горжусь тобой. — Я знаю. Энид улыбнулась. — И я буду скучать по пробуждениям здесь. Уэнсдей посмотрела на неё. — Ты здесь не жила. — Теперь живу, — поддразнила Энид, наклоняясь ближе. — От меня так просто не избавишься. Губы Уэнсдей чуть заметно дрогнули. — Хорошо. Мортиша поймала этот взгляд между ними и обменялась им с Гомесом — тем самым родительским молчанием, которое говорит больше любых слов. Наконец Мортиша произнесла: — Я горжусь тобой, моя дорогая. Независимость тебе идет. Гомес снова поднял свою чашку. — За нашу дочь! Аддамс, которая наконец покидает гнездо, не спалив его дотла! Энид рассмеялась. — Пока что. Уэнсдей отхлебнула кофе. — Дайте мне время. Когда Энид встала, чтобы собрать тарелки, рука Уэнсдей коснулась её руки, останавливая. — Оставь их, — сказала она. — Ларч живет ради того, чтобы убирать за нами. Иначе он впадает в депрессию. Мортиша и Гомес удалились первыми, рука об руку, исчезая в коридоре, словно призраки, которыми они всегда наполовину притворялись. Кухня погрузилась в тишину. Энид и Уэнсдей снова остались одни. Энид обернулась, прислонившись к стойке. — Так когда я смогу увидеть этот дом? — Когда он будет готов, — ответила Уэнсдей. — Я позвоню, когда осядет пыль. Энид улыбнулась. — Ты ведь сначала сама его обживешь, прежде чем звать меня, верно? — Разумеется, — сказала Уэнсдей. — Мне нужно убедиться, что он надлежащим образом проклят. Энид рассмеялась и сделала шаг навстречу, пока они снова не оказались совсем рядом. — Знаешь... я до сих пор не могу поверить, что ты купила дом. — Я говорила тебе, что когда-нибудь построю что-то своё. — Я думала, ты имеешь в виду лабораторию. — И её тоже, — подтвердила Уэнсдей. Энид потянулась и убрала прядь волос с её лица. — Ты правда умеешь удивлять, ты в курсе? — Хорошо, — тихо ответила Уэнсдей. — Значит, я еще не стала предсказуемой. Энид наклонила голову, улыбаясь. — Еще нет. Уэнсдей не ответила — она лишь наклонилась и запечатлела мягкий поцелуй на её виске. — Допивай свой кофе, — прошептала она. — Тебе понадобятся силы. Я планирую занять тебя помощью в выборе штор. Энид рассмеялась, и этот звук заполнил кухню, как солнечный свет. — Ты? Шторы? Я думала, ты ненавидишь быт. — Я презираю посредственность, — поправила её Уэнсдей. — В этом есть разница. Они постояли так мгновение под утренним солнцем на фоне черных стен, пока Уэнсдей не добавила почти рассеянно: — Ты будешь навещать меня часто. Это не было вопросом. Улыбка Энид была тихой. — Всегда.