Блок Б13

Институт Рейвеншор походил не столько на больницу, сколько на собор, воздвигнутый готическим богом. Старое каменное здание стояло в конце лесного массива с высокими деревьями; его окна были узкими и вытянутыми, а камни — настолько темно-серыми, насколько это возможно, прежде чем цвет окончательно переходит в черный. Над воротами изгибалась металлическая вывеска: «РЕЙВЕНШОР», выведенная тонкими шипастыми буквами, изящными и мрачными. Энид стояла сразу за воротами, прижимая к груди папку с резюме и стараясь не вибрировать от волнения всем телом. Утренний воздух был настолько холодным, что щипал кожу. Рядом с ней, в тяжелом пальто, стояла Уэнсдэй. — У тебя руки дрожат, — заметила она. Энид сдула прядь волос со щеки. — Это потому, что моё сердце сейчас участвует в Кентуккском дерби. — Вели ему проиграть этот заезд, — ответила Уэнсдэй. Затем добавила тише (а тише она говорила только для Энид): — Твоё место здесь. Энид чуть было не сказала, что не уверена, есть ли у неё вообще где-либо своё место, что она еще не заслужила это чувство обратно. Но рука Уэнсдэй легла ей на поясницу, большой палец ободряюще погладил кожу, и все возражения растаяли. Внутри вестибюль пах старой бумагой. Свет падал сквозь витражный потолок: кольцо воронов вокруг черного солнца. Вместо стерильной белизны, в которой Энид провела годы, Рейвеншор был окутан тщательно подобранной хмарью. Теплое дерево, темно-зеленые стены, деревянные рамы с картинами сосновых лесов вместо солнечных пляжей. Секретарша с серебристой прядью в волосах подняла взгляд и улыбнулась морщинками вокруг глаз. — Мисс Синклер? Доктор Дюма примет вас, — сказала она, а затем понизила голос, будто выдавала секрет. — Ему нравится производить впечатление. Не говорите ему, что я вам это сказала. — Принято, — прошептала Энид. Они последовали за ней по коридору, где в стеклянных витринах были выставлены диковинки: антикварные инструменты для терапии, рисунки тушью, сделанные бывшими пациентами, скрипка с треснувшей подставкой и табличкой «Восстановлено, но не исправлено». Взгляд Уэнсдэй задержался на ней дольше, чем она планировала. — Подождешь здесь? — спросила Энид, остановившись у скамьи. Уэнсдэй посмотрела на неё. — Тебе нужен ритуал на удачу? Энид быстро наклонилась и поцеловала Уэнсдэй в уголок губ. — Вот. Научный подход. Уэнсдэй не улыбнулась. Она позволила этому случиться. — Если это помогает… хотя для меня это сущая пытка, — пробормотала она и села с терпением, которое совсем не походило на терпение. Кабинет директора выглядел так, будто библиотека вежливо согласилась подработать лабораторией. Полки с историями болезней и трудами по философии, вставленный в раму засушенный папоротник на одной стене, чучело ворона под стеклом — на другой. Доктор Джозеф Дюма поднялся из-за стола — высокий, долговязый, в угольно-сером костюме. Его волосы были тронуты сединой и аккуратно уложены, а глаза светились интересом. — Мисс Синклер, — произнес он низким голосом с едва уловимым французским акцентом. — Мортиша отзывается о вас с большой теплотой. Пожалуйста, присаживайтесь. Энид села, разгладив юбку, радуясь тому, что руки перестали дрожать. — Спасибо, что приняли меня. — Я предпочитаю видеть людей, а не бумаги, — сказал Дюма. Он сложился в кресле за столом. — Ваше письмо было лаконичным. Почему психиатрия? Было бы легко перечислить курсы, практику и компетенции. Но Энид сказала правду. — Мой брат. Лео. Ему было тяжело. Я хотела… стать тем человеком, который был нужен мне самой в шестнадцать лет, когда его не стало. И тем, кто был нужен ему до этого. Выражение лица доктора Дюма почти не изменилось (Энид заподозрила, что он не умеет «смягчаться»), но в его глазах промелькнуло нечто похожее на одобрение. — Ясно. А почему вы покинули предыдущий пост? Энид выдержала его взгляд. — Я влюбилась в пациентку. Это стоило бы мне работы и, потенциально, подвергло бы её риску регресса, если бы она потеряла меня после выписки. — Она не вздрогнула. — Я выбрала её - и свою лицензию. — Ах. — Он кивнул, словно она вручила ему ключ, который подошел к замку. — Кто бы она ни была, она либо того стоит, либо очень скоро станет стоить. Мы это выясним. — Он открыл папку. — База знаний в норме. Навыки солидные. Теперь этика. Пациент в пятый раз отказывается от лекарств, ведет себя агрессивно по отношению к персоналу, в анамнезе - травма от применения физического стеснения. Ваши действия? — Сначала валидация чувств. Предложить время и контроль там, где это возможно. Предложить выбор. Если они не переносят лекарство, спросить почему. Побочные эффекты? Вкус? Попробовать жидкую форму, попробовать изменить график. Делать это вместе с ними, а не над ними. — Она сделала паузу. — И я не привожу с собой пятерых громил в палату, чтобы доказать свою правоту. Уголок его рта почти дернулся. — Сострадательно и прагматично. — Он закрыл папку. — Еще один тест, а затем короткая прогулка. Он провел её через короткий коридор в одно из отделений — спокойное пространство с высокими окнами, где на почтительном расстоянии друг от друга сидели трое пациентов. Медсестра на посту быстро окинула Энид взглядом и кивнула. Этот кивок означал: «Докажи, чего стоишь». У окна на полу сидела женщина лет тридцати, поджав под себя босые ноги. Её волосы были в таком беспорядке, будто в них свила гнездо птица. Пальцы были испачканы графитом, а на коленях лежал альбом. Она рисовала быстрыми, резкими линиями, затем останавливалась, вырывала лист, сминала его и начинала заново. — Это Мара, — пробормотал Дюма. — Блестящий ум. Склонна видеть закономерности, которые её пожирают. Мара подняла голову. Взгляд был острым. — Новый персонал? — Посетитель, — сказал Дюма. — Мисс Синклер. Взгляд Мары прыгал с Энид на потолочные светильники и обратно, словно она выслеживала что-то невидимое. — Ты это слышишь? — спросила она. — Радиатор? — легко ответила Энид. — Он шумный парень. Мара фыркнула. — Не это. Тиканье. Оно становится громче, когда приходят письма. По рукам Энид пробежал холодок — не от страха перед Марой, а от самой формулировки. Тиканье. Письма. — Можно посмотреть? — мягко спросила Энид, кивнув на альбом. Мара поколебалась, затем развернула его. Линии сходились в очертания городского дома. Кирпич, высокие окна, дверь с дверным молотком в виде головы льва. Углы были неправильными — так бывает только в снах. Маленький кружок был заштрихован: третье окно снизу, второе справа. — Он стоит там, — сказала Мара. — Он думает, что стекло его прячет. Это не так. Энид сохраняла ровный голос. — Становится легче, когда ты это рисуешь? — Только пока рисую. — Рот Мары искривился. — После кажется, будто я пригласила это на обед. — Тогда мы не будем его приглашать, — сказала Энид. — Пусть рисунок будет прощанием, а не приглашением. — Она протянула руку. — Пройдешься со мной пару минут? Я компания похуже, чем это тиканье. Мара изучила её, затем сползла со своего места и протянула Энид крошечный обрубок графита, словно залог доверия. Они дважды прошли комнату из конца в конец, замечая окна, считая кирпичи, называя цвета. Когда они вернулись, Мара села без подсказки и отложила альбом. Напряжение в её плечах спало на полделения. — Ты говоришь так, будто не боишься людей, — заметила Мара. — Я боюсь их потерять, — ответила Энид. — Это не одно и то же. Рот Мары изобразил нечто похожее на улыбку. Она взяла карандаш и стала рисовать медленнее. Доктор Дюма ничего не говорил, пока они не вернулись в коридор. Затем он произнес: — Вы не обещали ей безопасности, которую не можете контролировать. Вы не спорили с бредом, чтобы доказать собственную вменяемость. Вы дали её телу другое занятие. — Я всё еще учусь, — честно призналась Энид. — Хорошо. — Он сверился с часами. — Закончим в моем кабинете. К тому времени, как они вернулись, пульс Энид выровнялся. Дюма пододвинул к ней листок — фирменный бланк Рейвеншора, три коротких абзаца аккуратным шрифтом. — Предварительное предложение, — сказал он. — Шестьдесят дней. Если мы подойдем вам, а вы — нам, мы разорвем слово «предварительное», как в цирковом фокусе, и притворимся, что никогда не сомневались. Энид была ошарашена. — Я… вы уверены? — Я не бываю «не уверен», — просто ответил он. — Жду вас в следующий понедельник в 9 утра. Смена заканчивается в 17:30. Она сглотнула. — Спасибо. — Передайте Мортише, что я возвращаю долг, — добавил он мягко. — Она будет спорить. Позвольте ей победить. Энид встала. Весь мир вокруг стал мягче — так бывает, когда что-то правильное наконец встает на свои места. У двери она оглянулась. — Тиканье, — тихо сказала она. — Здесь многие пациенты слышат нечто подобное? — Только те, кого заставили, — так же тихо ответил Дюма. — Мы это «разбираем», когда можем. Выйдя в коридор, Энид выдохнула, позволила себе три полных секунды гордости, а затем направилась к скамье, где ждала Уэнсдей. — Ну? — спросила Уэнсдей, не двигаясь с места, но и не притворяясь, что ей всё равно. Энид попыталась сохранить невозмутимость, но провалилась. — Предварительно. Шестьдесят дней. Уэнсдэй встала. Энид думала, что она выдаст какую-нибудь сухую, идеальную фразу в духе «Адекватно» или «Как и ожидалось». Вместо этого Уэнсдей взяла её лицо в ладони и крепко поцеловала. Когда она отстранилась, её глаза светились ярче обычного. — Наконец-то, — сказала она. Энид рассмеялась, задыхаясь: — Наконец-то? — Я была запредельно терпелива, — пояснила Уэнсдей. — Это было утомительно. Они вышли к деревьям, ветер шелестел их пальто. У ворот Энид толкнула её локтем: — Ты прождала здесь всё это время? — Я подумывала допросить секретаршу, — сказала Уэнсдэй. — Но у неё под столом был водяной пистолет с надписью «HR». Я оценила этот жест. Энид хихикнула. — Мне уже здесь нравится. Взгляд Уэнсдей снова скользнул к каменному зданию. — Оно тебе подходит. Оно честно в своей мрачности и при этом настаивает на мягкости. Вы неудобно похожи. Энид пихнула её в плечо. — Ты начинаешь делать успехи в комплиментах. — Я тренируюсь, когда никто не видит. — Покажешь мне как-нибудь. Уэнсдей посмотрела на неё — взгляд, похожий на обещание. — Я всегда это делаю. Они дошли до машины. Уэнсдей замерла, положив руку на дверцу, и наклонила голову, словно поймала частоту, которую другие пропускали. — Ты встречалась с пациентами? Улыбка Энид немного померкла. — Одна женщина. Рисовала таунхаус. Обвела третье окно и упоминала настойчивое тиканье. — Она встретилась взглядом с Уэнсдей. — Наверное, это пустяки. — Такого не бывает, — тихо сказала Уэнсдей. Затем она открыла дверь перед Энид, как истинный джентльмен. — Садись, медсестра Синклер. Нам нужно напугать семью хорошими новостями. Энид скользнула на сиденье; на душе было спокойно по всем правильным причинам. Пока Уэнсдей обходила капот, её косы черными линиями выделялись на фоне бледного утра. Девушка из семьи Аддамс больше ничего не скрывала, особенно то, как она смотрела на Энид — словно мир наконец-то предложил ей нечто, что стоило сохранить. Энид опустила стекло и крикнула: — Эй, шофер? Уэнсдей замерла. — Я безумно в тебя влюблена. — Хорошо, — ответила Уэнсдей, садясь в машину и заводя двигатель. — Это делает тебя храброй. Дверь за ними захлопнулась, отсекая городской гул. Тишина в квартире Энид пульсировала по-своему — тепло, едва уловимо сладко и до боли знакомо. Энид прислонилась к двери спальни, всё еще не в силах унять возбуждение. — Не могу поверить, что я получила это место, — сказала она, смеясь от неверия. Уэнсдей наблюдала за ней; звук этого смеха окутывал её тело, словно шелк. — А я могу. Влияние моей матери лишь ускоряет неизбежное. Энид пересекла комнату, всё еще сияя, и её глаза светились так ярко, что тусклый свет ламп казался лишним. — Ты могла бы просто сказать «поздравляю». Взгляд Уэнсдей не отрывался от её лица. — Я предпочитаю иную форму похвалы. Улыбка Энид смягчилась. — И что же говорит твоя похвала?.. — Что ты исключительна. Слова прозвучали весомее, чем планировалось. Энид моргнула, застигнутая врасплох, а затем её ухмылка вернулась, на этот раз более нежная. — Ты звучишь так, будто гордишься мной. — Всегда, — просто ответила Уэнсдей. Рука Энид коснулась руки Уэнсдей — мимолетное движение, но оно оставило после себя тепло. — Тогда, может быть, — пробормотала она, теперь уже тише, — ты могла бы показать мне, как сильно ты гордишься? Сердце Уэнсдей сделало резкий, предательский толчок. Тон Энид нес в себе ту самую уверенность, которая каждый раз обезоруживала её. Сладкую и непреодолимую. Её глаза опустились ниже, отмечая, как вздымается и опускается грудь Энид, легкую дрожь в её руках, затянувшийся трепет успеха, который всё еще вибрировал в ней. Она выглядела живой так, как Уэнсдей никогда раньше не видела — раскрасневшаяся от триумфа, который невозможно было сдержать. — Ты ведь понимаешь, что у тебя проблемы с тем, чтобы не пялиться? — мягко спросила Энид. — Я изучаю, — поправила её Уэнсдей. — Это твоё оправдание для всего на свете. — И оно превосходно. Энид сделала еще шаг ближе, и воздух сгустился от тишины. — Ты больше ничего не скажешь? — Я нахожу язык переоцененным в подобные моменты. — Тогда, возможно, — Энид перешла на шепот, — тебе стоит показать мне. Вызов достиг цели. Уэнсдей не двинулась сразу — она хотела этой паузы, предвкушения, того «почти-касания», что жило между ними. Пульс глухо отдавался в горле, а пальцы Энид коснулись её воротника, ведя вдоль линии черной ткани. Малейшего давления, движения кончика пальца было достаточно, чтобы Уэнсдей резко выдохнула. Энид улыбнулась, точно зная, что делает. — Ты напряжена. — Я рассчитываю, — пробормотала Уэнсдей. — Тогда рассчитай вот это. Её рука скользнула выше, ладонь плотно легла на грудь Уэнсдей. Её прикосновение просочилось сквозь тонкий барьер ткани, и нечто первобытное в теле Уэнсдей предало её: дыхание сбилось. Энид наклонила голову. — Тебе не нужно так много думать прямо сейчас. — Мышление - это то, как я выживаю, — выдавила Уэнсдей. — Не сегодня. Эта простая команда... Её мягкость, обернутая в уверенность, произвела сокрушительный эффект. Она лишила воздух всякого притворства. Руки Уэнсдей дернулись по бокам, а затем поднялись, почти без разрешения, чтобы очертить изгиб талии Энид. Она чувствовала биение сердца Энид под кончиками пальцев — пульс участился, когда она повела руками вверх по ребрам. Ощущение было сводящим с ума своей человечностью. Энид наклонилась, пока они не соприкоснулись носами. — Ты выглядишь так, будто сейчас вспыхнешь. — Так и есть, — сказала Уэнсдей, и на этот раз её голос не звучал полностью хладнокровным. Поцелуй случился между словами — внезапный, неизбежный. Рот Энид был мягким, и Уэнсдей ответила ей с отчаянной настойчивостью того, кто пытается выучить язык, которого никогда раньше не слышал. Энид углубила его, запустив одну руку в волосы Уэнсдей, придерживая за затылок. Каждый дюйм контакта казался преувеличенным. Царапанье ногтей по коже головы, прикосновение губ, резкий вдох, когда они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Голова Уэнсдей слегка откинулась назад, когда губы Энид коснулись линии её челюсти — едва уловимое касание, похожее на шепот. Её пальцы вцепились в рубашку Энид, так что костяшки побелели. — Дыши, — промурлыкала Энид, вторя словам, которые когда-то сказала в шутку. Глаза Уэнсдей приоткрылись, подернутые туманом сосредоточенности. — Ты всегда это говоришь. — Потому что ты забываешь. Одежда была сброшена, и руки Энид снова скользнули вниз, очерчивая плечи, позвоночник, бедра. Без спешки — ровно настолько, чтобы напомнить ей, что её карту изучают. Каждое прикосновение ощущалось как любопытство, медленно перерастающее в близость. Контроль Уэнсдей, непоколебимая броня, которую она носила ежедневно, начал растворяться с каждым вдохом. Мир сузился до жара и сердцебиения. Гул города за окном исчез; даже её мысли замолкли. Энид прижала Уэнсдей к стене, касаясь губами края её горла. Дыхание Уэнсдей прерывалось короткими, тихими вспышками. Ощущение было почти невыносимым — удовольствие, смешанное с жаждой большего, жаждой всего. Её руки нашли волосы Энид, сжимая их ровно настолько, чтобы чувствовать почву под ногами. — Ты превращаешь меня в руины, — прошептала она. Энид улыбнулась ей в кожу. — Хорошо. От этого слова что-то в груди Уэнсдей скрутилось. Пульс колотился о ребра, легкие наполнялись слишком быстро и неглубоко. Каждое движение казалось одновременно отрепетированным и диким. Рот Энид на её шее, её горячее дыхание у ключиц, то, как их тела подходили друг к другу, будто они практиковались в этом жизнями. Разум Уэнсдей, который всегда просчитывал всё на пять шагов вперед, теперь мог цепляться лишь за фрагменты: смех Энид, приглушенный её кожей, острый укус зубов, резкий вдох, выдавший её самообладание. Она не осознавала, что прошептала имя Энид, пока не услышала, как оно вернулось к ней эхом в стоне. Энид отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты ведь доверяешь мне? Уэнсдей помедлила лишь столько, чтобы ответ обрел вес. — Во всём. Энид снова поцеловала её — на этот раз медленнее, глубже, пока колени Уэнсдей почти не подогнулись. Дрожь, прошедшая по её телу, не была страхом. Это было освобождение. Когда пальцы Энид коснулись её запястья, Уэнсдей не нужно было объяснять, что будет дальше. Она протянула руку прежде, чем её попросили. Невысказанное «да». Последовавшее за этим прохладное прикосновение металла заставило её вздрогнуть. Она не сопротивлялась наручникам; она вскинула подбородок, где гордость и желание слились воедино. Губы Энид замерли у её уха. — Скажи мне, если захочешь остановиться. Глаза Уэнсдей открылись - темные и непоколебимые. — Ты узнаешь об этом прежде, чем я заговорю. Их дыхание снова переплелось — неровное, заряженное, неизбежное. Каждый дюйм её кожи гудел от знания того, что должно произойти. И когда руки Энид скользнули ниже, мягко направляя её к кровати, Уэнсдей не думала ни о гордости, ни о контроле, ни даже о победе. Её спина коснулась матраса, ноги всё еще свисали с края, а руки были скованы наручниками, покоящимися на животе. — Я думаю, не попробовать ли нам сегодня что-нибудь другое? — застенчиво спросила Энид. — Разве это уже не «другое»? Энид рассмеялась. — Другое, но помнишь, я говорила в прошлый раз, что у меня здесь есть игрушки? Скажем так, у меня есть выбор… и разные размеры. Уэнсдей вздрогнула. — Покажи мне, и я выберу. Энид наклонилась и вытащила из-под кровати две коробки. Она покопалась в одной, достала два предмета, затем во второй и вытащила еще один. Она держала все три в руках, и глаза Уэнсдей расширились так сильно, как никогда в жизни. Там был синий фаллос, большой и толстый, гладкий, почти без текстуры. Второй был более среднего размера, фиолетовый, с тем, что Уэнсдей сочла более реалистичной текстурой. А третий… — Я не понимаю, что это за красный, — слабо произнесла она, уже чувствуя головокружение. — А, ну… это из одного места… это глупо на самом деле. Он имитирует, ну… волчий. Но скорее в стиле фэнтези, чем реалистично, — Энид покраснела до корней волос. — Его предназначение? — Я читаю много горячих книг, и оказалось, что я фанатка оборотней. В них есть что-то первобытное и грубое, не знаю почему, но это кажется естественным. Это глупо, я уберу его, не знаю, зачем вообще взяла… Уэнсдей с любопытством посмотрела на неё. — Я не вижу проблем в твоем сексуальном интересе к сверхъестественному фольклору. Из монстров получаются лучшие любовники. — Ну конечно, ты именно так и скажешь, — облегченно рассмеялась Энид. — Я выбираю этот. Хочу вкусить волка. Энид небрежно отбросила остальные два и с тайной гордостью сжала узловатый фаллос. — Ты также можешь выбрать: надеть его на меня или чтобы я держала его в руках. — Надень его. Определенно надень. Когда Энид закрепила его в страпоне, Уэнсдей едва не лишилась чувств. Она судорожно вдохнула. — Ты в порядке? — осторожно спросила Энид. — Он тебе идет. Это всё. Энид не смогла сдержать улыбку. — Для меня это впервые, его никто не видел, кроме тебя. Я буду входить медленно. Если не сможешь справиться с «узлом», я не буду давить. Просто говори со мной. Уэнсдей кивнула и звякнула наручниками после неудачной попытки дотянуться до Энид. Энид снова нырнула под кровать, смазала пальцы лубрикантом и покрыла им игрушку. Она медленно склонилась над Уэнсдей, целуя её ключицы и ожидая, пока её тело расслабится. Потребовалось несколько минут нежных прикосновений к торсу и шее, и когда мышцы наконец отпустили напряжение, Энид мягко подтолкнула кончик внутрь. Она всё еще нависала над Уэнсдей, наблюдая за её лицом. Темные глаза той затрепетали. — Не нужно сдерживаться, — выдохнула она. — Я справлюсь с большим. Энид с силой толкнула ствол внутрь, и спина Уэнсдей выгнулась, когда она ахнула от проникновения. Энид, решила она, была магическим существом. Уэнсдей дрожала, пока Энид очень медленно ускорялась. Её руки снова тщетно пытались дотянуться до Энид, чтобы обрести опору. В её груди расцветал сад желания к единственному человеку, которому она доверяла больше всех на свете. — П-прямо как… — Уэнсдей всхлипнула и открыла рот, глубоко вдыхая. Энид поцеловала её в челюсть, затем в мочку уха. — Всё хорошо, любовь моя, у тебя всё на лице написано, слова не нужны, — прошептала она ей на ухо. — Ты принимаешь его чудесно. Уэнсдей издала животный рокот одобрения. Энид улыбнулась и выпрямилась, чтобы видеть всё зрелище целиком. Уэнсдей пришлось закинуть руки за голову, вцепляясь в одеяло. Звук того, как узел достигал входа, был влажным и быстрым. — Твоя выносливость, — удалось сказать Уэнсдей между вдохами, — невероятна. — Это не утомляет, если работа в радость, — с гордостью ответила та. Энид обхватила колени Уэнсдей и развела её ноги еще шире, бесстыдно наблюдая за тем, как игрушка входит в неё. — Справишься с более интенсивными ощущениями? — мягко предложила Энид. Уэнсдей яростно закивала. И внезапно к глубоким толчкам добавилось мягкое круговое погладывание клитора большим пальцем Энид. Тёло Уэнсдей заметно вибрировало, его подбрасывало вверх-вниз от темпа Энид. Её стоны вырывались всё чаще, бедра тщетно пытались приподняться навстречу. — Скажи мне, что хочешь этого, — нежно произнесла Энид, её зрачки были расширены, а глаза полны обожания. Уэнсдей подавила крик, когда Энид усилила давление. Это не могло быть реальностью, её тело не могло чувствовать столько удовольствия. Жар в животе стремительно сворачивался в тугую спираль. — Ты сможешь, — подбодрила её Энид. — Я… хочу, чтобы ты завязала узел во мне, — прошептала Уэнсдей. Слезы вот-вот готовы были брызнуть из глаз. Энид зарычала и толкнулась сильнее, выжидая идеальный момент. Уэнсдей зашипела, стиснув зубы и тяжело дыша. Она заметила, как ноги Уэнсдей начали содрогаться в конвульсиях. Уэнсдей запрокинула голову, жадно хватая ртом воздух. Узел рванулся вперед, входя в неё с распирающим чувством, которое завершило само существование Уэнсдей в тот самый момент, когда её стенки сжались вокруг него в спазме. Энид замерла, замедляя движения пальца, пока Уэнсдей не выдохнула и не обмякла. Животы обеих блестели от пота. Энид позволила своим мыслям победить: она оставила узел внутри и наклонилась, слизывая прямую линию по животу Уэнсдей, наслаждаясь солью её пота. — Хочешь, чтобы я вынула его сейчас? — спросила Энид; её ноги уже начали ныть. — Нет. Я представляю, что мы оборотни. Он останется внутри еще минимум на пять минут. Пожалуйста. Энид рассмеялась и прижалась торсом к Уэнсдей, слушая, как её сердцебиение переходит в медленный и ровный ритм. Воздух в комнате Энид всё еще хранил остатки тепла с едва уловимым цветочным ароматом, который не принадлежал Уэнсдей, но всё равно окутывал её кожу. Дыхание Энид рядом было ровным, волосы в беспорядке рассыпались по подушке. Уголки её губ тронула едва заметная улыбка. На теле Уэнсдей всё еще оставались следы прошлой ночи: тупая боль в ребрах и засос темно-пурпурного оттенка, о котором она не помнила. Она не шевелилась. В этом не было необходимости. Энид пошевелилась, её рука нашла плечо Уэнсдей. — Ты проснулась. — Мне не требуется время на восстановление, в отличие от тебя, — ответила Уэнсдей. Энид тихо застонала. — Какое жуткое приветствие для «доброго утра». — Это не было приветствием. — Ну да. — Голос Энид звучал тепло и насмешливо. — Тебе повезло, что я всё равно тебя люблю. — Я в курсе. Это могло бы продолжаться долго — тихо, уютно и неспешно, — если бы не вибрация на прикроватной тумбочке. Энид потянулась за телефоном, но рука Уэнсдей оказалась быстрее. Один взгляд на определитель номера, и её поза мгновенно изменилась. — Это отец. Энид села в постели, мгновенно насторожившись. — Так рано? Уэнсдей ответила на звонок. — Да? Голос Гомеса Аддамса никогда не отличался скромностью; его радость всегда обрушивалась на собеседника в полную мощь. — Моё маленькое дурное предзнаменование! Свершилось! Твоя мать в больнице — великолепная, сияющая, кричит на латыни! — Уточни определение «свершилось», — ровно произнесла Уэнсдей. — Малыш! Схватки начались! Она требует еще больше боли — это великолепно! Энид моргнула. — О боже мой. Гомес продолжал на одном дыхании: — Я сказал ей отдохнуть между схватками, а она велела мне вместо этого принести ей подводку для глаз! О, Уэнсдэй, это изысканный хаос! Приезжайте скорее, обе! Прежде чем она успела что-то ответить, в трубке раздались гудки. Уэнсдэй отложила телефон. — У матери начались роды. — Прямо сейчас? — спросила Энид, уже выбираясь из кровати. — Судя по всему, она справляется блестяще. Отец звучит эйфорически. — В их духе, — пробормотала Энид, натягивая джинсы и свитер. — Нам нужно что-нибудь взять? Цветы? Святую воду? — Ничего из этого, — ответила Уэнсдей, одеваясь со своей обычной точностью. — Мать скорее предпочла бы нечестивое дитя. Энид слабо улыбнулась. — Ты удивительно спокойна. — Кто-то же должен быть. К тому моменту, когда они добрались до машины, рассвело окончательно. Энид вела, уверенно держась за руль, пока Уэнсдей сидела, сложив руки на коленях. — Как думаешь, мальчик или девочка? — спросила Энид. — Родители отказались узнавать пол. Говорят, сюрпризы не дают уму заскучать. — Это очень на них похоже, — Энид покачала головой. — Они процветают в непредсказуемости. — Ты звучишь так, будто гордишься этим. — А кто бы не гордился? — просто ответила Уэнсдей. Когда они приехали, стерильный свет больницы казался почти нереальным. Энид сморщила нос. — Кажется неправильным, что Мортиша рожает здесь. Слишком чисто. Выражение лица Уэнсдей не изменилось. — Мать скоро это исправит. В вестибюле не заметить Гомеса было невозможно. Он кружил по залу, темные волосы в беспорядке, в одной руке — букет черных георгинов, в другой — смятые больничные бумаги. На лице — чистая, ничем не разбавленная радость. — А! Моя дочь погибели! — закричал он, завидев их. — И сияющая Энид! Какой восторг, какое совершенство, вселенная трепещет перед красотой! — Отец, — холодно поприветствовала его Уэнсдей. — Доклад о состоянии? — Она богиня мук! Раскрытие шесть сантиметров, и она цитирует По! — Вполне ожидаемо, — заметила Уэнсдей. — Конечно! — Гомес просиял, вытирая глаза. — Медсестры в ужасе. Я никогда еще так не гордился. Пагсли сидел рядом на пластиковом стуле, бледный и травмированный, вцепившись в пакетик сока как в спасательный круг. — Она велела мне выйти из палаты, потому что моя энергия «отвлекала её схватки». Энид прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Интересный подход. Уэнсдей положила руку ему на плечо. — Ты поправишься. Со временем. — Не думаю. — Травмы закаляют разум, — отрезала Уэнсдей. В коридоре появилась медсестра: — Мистер Аддамс? Ваша жена говорит, что вы можете вернуться. Процесс идет быстро. Гомес замер на мгновение, затем драматично сцепил руки. — Час пробил! — Он обернулся к детям, и его голос окреп: — Пожелайте мне мужества, дети мои! — Удачи, — бодро сказала Энид. — Она тебе не понадобится, — добавила Уэнсдей. Он ухмыльнулся ей, крутанулся на каблуках и умчался в сторону родильных залов, как человек, идущий на штурм крепости. Двери за ним захлопнулись. Наступила густая, непривычная тишина. Пагсли еще глубже вжался в стул. — Не люблю больницы. — И не должен, — сказала Уэнсдей. — Они пахнут принудительным оптимизмом. Энид села рядом с ней, стараясь не ерзать. — Как думаешь, сколько это займет? — Мать не тянет время, — ответила Уэнсдей. — Если она решает что-то завершить, это происходит. — Неистовая решимость. Достойно восхищения, — с легким смешком заметила Энид. Часы сменяли друг друга. Мимо проходили медсестры в синих костюмах, из коридора доносился гул мониторов. Время от времени доносился дикий, безошибочно узнаваемый смех Гомеса. Уэнсдей не расхаживала по залу, не вздыхала и не поглядывала на часы. Она просто сидела — собранная, терпеливая, неподвижная, как камень. Энид не раз бросала на неё взгляды, пытаясь прочесть мысли за этим молчанием. Когда она наконец заговорила, голос её был тихим. — Ты ведь счастлива, да? Ответ Уэнсдэй последовал незамедлительно. — Да. Энид мягко улыбнулась. — Но ты этого не показываешь. — В этом нет нужды. — Ну что ж, — Энид придвинулась ближе, так что её плечо коснулось плеча Уэнсдэй, — я буду показывать это за нас обеих. Уэнсдэй закрыла глаза. — Ты и так это делаешь. Прошло еще тридцать минут, прежде чем двери снова распахнулись. На этот раз Гомес буквально вывалился наружу; его лицо было смесью слез и эйфории. — Свершилось! — закричал он сорванным голосом. — Моя любовь, моя Тиш, она подарила нам еще один шедевр! Пагсли вскочил на ноги. — Оно живое? — Оно живое! — провозгласил Гомес, кружа сына вокруг себя. — Мальчик! Темные волосы, легкие как гром! Энид прижала ладонь ко рту. — О боже мой, поздравляю! — Идемте, идемте! — Гомес неистово замахал руками. — Ваша мать ждет вас. Она сказала привести и «солнечную девочку» тоже! Он повел их по коридору почти бегом. Больничный персонал уже усвоил, что останавливать его не стоит. В палате свет был приглушен. Мортиша полулежала на белоснежных подушках, её черные волосы рассыпались по простыням. Даже изнуренная, она выглядела безупречно — портрет темной грации. В её руках, завернутый в одеяльце с узором из крошечных черепов (кто-то явно пронес его контрабандой), лежал младенец. — Мать, — негромко, но отчетливо позвала Уэнсдей. Мортиша подняла на неё сияющий, спокойный взгляд. — Моя дорогая. Иди, взгляни на брата. Уэнсеэй подошла ближе, Энид встала рядом. Личико младенца было маленьким, бледным и невероятно серьезным для того, кто только что появился на свет. Между бровей залегла слабая морщинка — идеальное отражение семейного выражения лица. — Он уже смотрит с неодобрением, — заметила Уэнсдей. — Он впишется. Мартиша слабо улыбнулась. — Однажды он превзойдет нас всех. Гомес сиял, глядя на жену так, словно стал свидетелем чуда. — Разве он не великолепен? Энид наклонилась, чтобы рассмотреть получше. — Он красавец. — Он крошечный, — сказала Уэнсдей. — В этом-то и суть, — прошептала Энид. Пагсли неловко переминался с ноги на ногу у изножья кровати. — А можно мне его подержать? — Только когда вымоешь руки, — отрезала Мортиша. Гомес хлопнул сына по плечу. — Гигиена прежде хаоса, мальчик мой. Уэнсдэй молча стояла у кровати, впитывая сцену. Её семья — единая и теперь ставшая больше. Воздух здесь казался иным: спокойным так, как в больницах бывает крайне редко. Она протянула руку и коснулась пальцем ладошки младенца. Его хватка оказалась на удивление крепкой. — Добро пожаловать, — просто сказала она. — Я жду от тебя великих свершений. Улыбка Мортиши стала глубже. — Он будет учиться у лучших. — Очевидно, — подтвердила Уэнсдей. Гомес громко и сочно расхохотался. — Ах, мой скорпиончик! Уже наставляешь брата! Энид тихо и гордо вложила свою руку в ладонь Уэнсдей. На долгий миг в комнате остались только они: хаос и спокойствие, тень и свет, переплетенные в нечто неизбежное. Когда младенец зевнул, звук был тихим и почти мелодичным. Уэнсдэй слегка наклонила голову. — По крайней мере, он музыкален. Мартиша усмехнулась. — Он принесет гармонию в это безумие. — Или усилит его, — добавил Гомес, уже на ходу сочиняя колыбельную вслух. Уэнсдей не стала его поправлять. Аддамсам не нужна была гармония. У них были они сами. Странные, вечные, и теперь — на один голос громче.