Блок Б13

К тому времени, как Энид вошла в обеденный зал, воздух наполнился запахом кофе и чем-то смутно дымным. Йоко сидела на дальнем конце стола, потягивая чашку иссиня-черного кофе, который на вид был ближе к дегтю, чем к кофеину. Бьянка же, напротив, выглядела так, будто не спала несколько недель. Её глаза были налиты кровью, и она так и подпрыгнула, когда пробили напольные часы. — Доброе утро, — осторожно произнесла Энид, присаживаясь на стул. Бьянка застонала. — Не говори «утро». Вообще ничего не говори. Я всё еще пытаюсь переварить то, что услышала прошлой ночью. Йоко приподняла бровь. — Что именно? Гром? Бьянка уставилась на неё пустым взглядом человека, который видел всякое. — Это был не гром. Энид моргнула, застыв на полпути к тосту. — Э-э… а что же тогда? — Призраки, — твердо заявила Бьянка, вонзая вилку в тарелку с таким видом, будто проводила обряд экзорцизма. — Призраки, занимающиеся самым странным, громким и нечестивым призрачным сексом, который я когда-либо слышала. Энид замерла. — Я… что? Йоко ухмыльнулась. — Уточни определение «самым странным». Бьянка начала яростно жестикулировать. — Там были стоны. Там были… шлепки! Я насчитала как минимум три разных ритма! И стены тряслись! Я думала, у нас землетрясение! Лицо Энид буквально вспыхнуло. — О боже мой… — У призраков была техника, — продолжала Бьянка в ужасе. — Один из них даже крикнул что-то, что звучало как: «Да, Энид, еще сильнее!» Энид выронила тост. — Нет! Нет, нет, нет! Йоко согнулась пополам от смеха. — Может быть, духи просто… в восторге от своей будущей блондинки-Аддамс. Бьянка ткнула в неё пальцем. — Не смей их защищать! Мне пришлось спать в наушниках! Энид закрыла лицо руками. — Я хочу исчезнуть. Уэнсдей убьет меня, когда услышит… — Она прямо за тобой, — сладко пропела Йоко. Энид съежилась, а затем медленно выглянула сквозь пальцы. Вот и она. Уэнсдей стояла в дверном проеме, безупречная, как всегда, в строгом черном платье, которое казалось сшитым на заказ специально для вынесения приговоров. Её косы лежали идеально, а в выражении лица затаился едва уловимый блеск веселья. — Призраки? — спросила она голосом, холодным, как утренний иней. — Я не знала, что у нас новые жильцы. Йоко фыркнула. Бьянка поперхнулась кофе. Энид пискнула «Доброе утро!» и нервно помахала рукой. Взгляд Уэнсдей скользнул по ней. — Ночь была... удачной. Бьянка застонала. — Ты не можешь просто говорить об этом так, будто это нормально! Уэнсдей грациозно проследовала к главе стола, садясь с отточенной выправкой. — В нас нет ничего нормального, Бьянка. Ты должна была понять это давным-давно. Йоко подняла кружку. — Тут она права. — Не подначивай её, — прошипела Бьянка. Уэнсдей налила себе кофе, темная жидкость закружилась в чашке, как чернила. — Если тебя беспокоили звуки, я могу порекомендовать несколько звуконепроницаемых комнат в западном крыле. Они создавались для куда более громких экспериментов. Бьянка вытаращила глаза. — Тебе серьезно совсем не стыдно? — За что? — плоско спросила Уэнсдей. — За проявление преданности? Ты не должна путать близость со стыдом. Это типично для эмоционально подавленных личностей. Йоко хлопнула в ладоши. — О, это сильно. Напечатайте это на футболке. — А еще лучше, — пробормотала Энид под нос, — на наволочке. Уэнсдей посмотрела на неё, и на её губах заиграла улыбка. — Принято к сведению. Прежде чем Энид успела ответить, в комнату драматично влетел Гомес, словно вальсируя с воздухом. — Доброе утро, мои новые маленькие привидения! Хорошо ли прошла ночь? Бьянка моргнула. — Уточните определение «хорошо». Следом вошла Мартиша. Даже беременная и сияющая, она выглядела так, будто её нарисовали лунным светом. — Я слышала, духи были… беспокойны, — сказала она с мягким забавлением. — Беспокойны? — выпалила Бьянка. — Скажите «непристойны»! Кому-то нужно вызвать экзорциста. Губы Мартиши изогнулись. — Дорогая, страсть - это не проклятие. Это наваждение, которое согревает кровь. Йоко расхохоталась. — Мне это нравится. Гомес драматично схватился за сердце. — Моя Тиш, твои слова пронзают меня! Страсть - это наваждение! Ах! Я должен это записать! Уэнсдей отхлебнула кофе, оставаясь спокойной посреди этого шторма. — Мы просто доказывали, что мы очень даже живы. — Уэнсдей, пожалуйста, — простонала Энид. — О, тебе не нужно смущаться, подсолнух, — успокаивающе произнесла Мартиша, занимая свое место. — Сам дом одобряет такие вещи. Мы все просто счастливы, что Уэнсдей нашла гавань в своем шторме. Бьянка уставилась на неё. — Дом одобряет? — Он откликается на любовь, — безмятежно ответила Мартиша. — И на громкость. Йоко прыснула так сильно, что чуть не разлила напиток. Гомес наклонился над столом, его глаза искрились. — Ах, юная романтика! Сладчайшая симфония хаоса! Разве это не вдохновляет тебя, Тиш? Сама земля шепчет: «Еще». — Я почти уверена, что она не шептала, а кричала, — пробормотала Бьянка. Энид сползла на стуле еще ниже, её лицо стало багровым. — Это буквально мой ночной кошмар. Уэнсдей, ничуть не смутившись, деликатно принялась за завтрак. — Ты преувеличиваешь. Просто акустика разносит звуки. Улыбка Мартиши стала лукавой. — Если ты когда-нибудь сочтешь акустику слишком выдающей секреты, дорогая Энид, на углу Четвертой и Теллер есть чудесный магазинчик. Там продаются… продуманные игрушки для искателей приключений. Гомес щелкнул пальцами. — Ах да! Скажи Ларчу, он тебя подвезет. Он очень скрытен. — Мать! Отец! — резко прервала их Уэнсдей, хотя её тон был скорее смущенным, чем сердитым, что для неё уже было достижением. Энид поперхнулась воздухом. — Я… э-э, спасибо, но мне и так хорошо! Бьянка выронила вилку. — Что здесь вообще происходит?! Йоко вытирала слезы от смеха. — Кажется, ты только что получила секс-совет от её родителей. Исторический момент. Мартиша повернулась к мужу. — Мы должны гордиться, любовь моя. Они унаследовали наш огонь. Гомес просиял. — Это согревает сердце! И половицы! Энид снова закрыла лицо руками. — Я больше никогда не смогу смотреть ни одному из вас в глаза. Уэнсдей отложила вилку, её тон был холодным, но ровным. — Я не собираюсь извиняться за привязанность. Она становится неподобающей только тогда, когда в ней нет искренности. Бьянка издала слабый смешок. — Да уж, вы двое были чертовски искренни прошлой ночью. Мои кошмары могут это подтвердить. Йоко ухмыльнулась. — Ты просто завидуешь. Твою комнату никто не «навещает». — И слава богу! — отрезала Бьянка. — Я предпочитаю свою комнату сухой и свободной от призраков! Мартиша задумчиво хмыкнула. — Не бойся, дорогая. Страсть с использованием хлыстов обычно приберегается для ночного времени. — Это… почему-то совсем не утешает, — пробормотала Бьянка. В этот момент появился Пагсли, протирая глаза и волоча за собой что-то, подозрительно похожее на самодельную дымовую шашку. — Что я пропустил? Йоко откинулась на спинку стула. — Да так, внеклассную охоту на привидений в исполнении твоей сестры. Пагсли зевнул. — А, это объясняет глухие удары. Энид снова застонала, против воли начиная смеяться. — Почему вы все так спокойно к этому относитесь? Уэнсдей взглянула на неё искоса, и её голос слегка смягчился. — Потому что в этой семье хаос - это просто еще одна форма аплодисментов. Это вызвало у Гомеса смех такой силы, что задрожали окна. — Именно! И ты, дочь моя, устроила нам овацию стоя! Мартиша элегантно подняла бокал. — За страсть. Йоко чокнулась с ней своим кофе. — За призраков, которые знают, что делают. Бьянка пробормотала: — За психотерапию. Энид, наконец, рассмеялась, и её смущение сменилось беспомощным весельем. — Вы люди просто безумны. Уэнсдей протянула руку и открыто переплела свои пальцы с пальцами Энид прямо на столе. — Ты говоришь это так, будто это критика. Бьянка ткнула в них вилкой. — Вы снова держитесь за руки при родителях. — Они в курсе, — отрезала Уэнсдей. Улыбка Мартиши стала мягче. — Разумеется, мы в курсе. И мы в восторге. Йоко подтолкнула Бьянку локтем. — Видишь? Полная поддержка. Бьянка вздохнула, сползая на стуле. — Знаешь что? Ладно. Если уж мне суждено через это пройти, я хочу десерт на завтрак. — Кровавый пудинг? — бодро предложил Гомес. — Обычный пудинг, — быстро уточнила Бьянка. — Из коров. Нормальных коров. — Ах, — Гомес тоскливо вздохнул. — Как скучно. Мартиша похлопала его по руке. — Дай ей привыкнуть, любовь моя. Не все расцветают в необычной обстановке в первое же утро. Йоко обвела взглядом освещенный свечами стол, жутковатый декор, саму эту сумасбродную семейку и ухмыльнулась. — Дайте ей еще пару визитов. Энид взглянула на Уэнсдей, которая смотрела на неё с той самой мягкостью, что до сих пор обезоруживала её. — Думаешь, они переживут еще два визита? — поддразнила она. Уэнсдей пожала плечами. — Вряд ли. Но они умрут довольными. Бьянка застонала. — Ненавижу то, как ты говоришь подобные вещи и при этом не шутишь. — Искренность освежает, — ответила Уэнсдей. — Тебе стоит попробовать. Йоко хмыкнула. — Если честно, я вообще отсюда не уеду. Еда, призраки, драма - всё идеально. Энид усмехнулась, прислонившись к плечу Уэнсдей. — Я же говорила, что им здесь понравится. — Любовь, — тихо повторила Уэнсдей, пробуя это слово на вкус, как экзотическую специю. — Она действительно кажется заразительной. Бьянка скорчила гримасу. — Фу, гадость. — Хорошо, — просто сказала Уэнсдей, отпивая кофе. — Ты уже заражена. Последовавший за этим смех наполнил поместье, как музыка. Казалось, даже люстры покачивались ему в такт. Солнце было слишком навязчивым. Воздух пах слишком чисто. Люди улыбались слишком часто. Уэнсдей предпочитала тлен, грозу и вкус кладбищенской земли на ветру, но Мартиша настояла. — Любовь моя, — сказала она тем утром, осторожно положив руку на свой округлившийся живот, — даже мертвецы иногда наслаждаются солнечным светом. Ты могла бы попробовать это один раз, прежде чем присоединишься к ним. И вот, после долгих протестов и негласного смягчения, Уэнсдей согласилась. Теперь они были здесь: мать и дочь шли по мощеной дорожке в историческом районе на окраине города. Здания были достаточно старыми, чтобы иметь характер, но достаточно новыми, чтобы оскорблять эстетический вкус Уэнсдей. Тем не менее, это был компромисс между миром живых и миром мертвых. Мартиша была в своем обычном платье из полночного шелка, которое, несмотря на дневной свет, струилось на ветру. Она выглядела как вдова, преследующая посетителей ренессансной ярмарки. Её рука время от времени прижималась к животу, словно напоминая себе о ноше, которую она несла. Уэнсдей, как всегда, шла рядом в черном. Менее драматично, более сдержанно, её резкий взгляд прорезал яркий день, как тень, отказывающаяся исчезать. Прохожие, разумеется, глазели. Мать и дочь в полном трауре в десять утра. Мартиша ни на кого не обращала внимания, её подбородок был высоко поднят, её выправка оставалась безупречной. Уэнсдей лишь одаривала ледяным взглядом любого, кто осмеливался задержать на них взгляд слишком долго. Они остановились перед уличным кафе. Ирония этого места была удушающей: пастельные столики, жизнерадостная болтовня, запах сахара, цитрусов и жизни. Мартиша, разумеется, была в восторге. — Как мило, — произнесла она низким, полным забавления голосом. — Они подают выпечку в форме сердец. Как макабрично. — Сомневаюсь, что они задумывали это именно так, — пробормотала Уэнсдей. — Вся красота начинается с неверного истолкования, дорогая. Мартиша шагнула вперед, и хостес в цветочном фартуке буквально застыла. — Столик на двоих? — спросила девушка, заметно вздрогнув. — Да, — ответила Мартиша со сладкой улыбкой, — желательно где-нибудь в тени. Солнце не очень ладит с нашим цветом лица. Девушка быстро закивала и провела их к маленькому металлическому столику под желтым зонтиком. Когда они сели, Мартиша тихо выдохнула. Её руки, элегантные, но слегка дрожащие, снова легли на живот. — У тебя одышка? — спросила Уэнсдей выверенным тоном. — Лишь слегка, — ответила Мартиша, и её голос был слишком спокойным для того, как тяжело она опустилась в кресло. — Твоя сестра сегодня настоящий акробат. — Брат, — рассеянно поправила Уэнсдей. — Я чувствую хаос. Это должен быть мальчик. Мартиша слабо улыбнулась. — Ты звучишь в точности как твой отец. — Он психически нестабилен. — Как и я, — безмятежно парировала Мартиша. — Именно так ты и появилась на свет. Уэнсдей посмотрела на неё в упор. — Тревожно. — Честно, — сказала Мартиша. Некоторое время они сидели в тишине. Это была та самая тишина, которая тянется долго, но кажется почти уютной. Грохот чашек и приглушенные звуки джаза из кафе наполняли воздух. Мартиша всматривалась в горизонт с той тоскливой, театральной меланхолией, которую она довела до совершенства за десятилетия. — Ты не любишь дневной свет, — произнесла она наконец. — Он слишком разоблачающий, — ответила Уэнсдей. — Мир прячет меньше грехов под солнечными лучами. — Ах, но тени становятся четче, — пробормотала Мартиша. — Ты можешь видеть то, что другие предпочитают не замечать. Уэнсдей помешивала кофе и ничего не отвечала. Слова её матери часто звучали как загадки, но в последнее время они начали проникать в душу, как стихи, в понимании которых она была слишком горда, чтобы признаться. Когда официант вернулся, Мартиша заказала один кусок торта «Черный лес». Уэнсдей попросила только воду. — Всё еще находишь удовольствие безвкусным? — спросила Мартиша, когда официант ушел. — Удовольствие отвлекает, — отрезала Уэнсдей. — Оно притупляет внимание. — И всё же ты научилась наслаждаться тем, что тебя отвлекает, не так ли? — Глаза Мартиши блеснули — понимающе, дразняще. — Я говорю об одной определенной блондинке. Челюсть Уэнсдей сжалась, хотя она не подняла глаз. — Я вряд ли считаю, что моя частная жизнь подходит для публичного обсуждения. Мартиша улыбнулась поверх чая. — Это-то и делает её такой занимательной. Уэнсдей не удостоила это ответом. Однако ухмылка её матери смягчилась, и она протянула руку через стол. Её пальцы коснулись запястья Уэнсдей — прохладные и легкие, как туман. — В последнее время ты кажешься менее изнуренной и более… полной жизни, — сказала Мартиша. Пальцы Уэнсдей дернулись под этим прикосновением. — У Энид есть талант забираться под кожу. — Больше, чем талант. Ты хочешь жизни с ней, — ответила Мартиша. На мгновение Уэнсдей не отстранилась. Затем она произнесла почти безучастно: — Отец знает, что ты настояла на этой прогулке? Губы Мартиши изогнулись. — Конечно. Он хотел пойти с нами, но я сказала ему, что его энергия переполняет воздух. Нам с тобой нужна была тишина. — Она сделала паузу, и в её глазах промелькнуло веселье. — И я побоялась, что он попытается вызвать голубя на дуэль на шпагах. — Это в его духе. — О да, — нежно согласилась Мартиша. Когда принесли торт, Мартиша откусила медленный, размеренный кусочек, смакуя его так, как другие могли бы смаковать месть. На фарфоре цвет торта напоминал запекшуюся кровь. Она довольно хмыкнула. — Вкусно. Уэнсдей лишь наблюдала, нервно перебирая пальцами под столом. Через некоторое время Мартиша вздохнула. — Не соизволишь ли ты потакать сентиментальности старухи и прогуляться со мной? — Ты не старая, — сказала Уэнсдей. — Льстица. — Это не был комплимент. — Я знаю. — Улыбка Мартиши задержалась на губах — мягкая и понимающая. — Идем. Они направились к старому ботаническому саду на окраине города — месту, которое видело лучшие столетия. Оранжерея стояла подобно треснувшему стеклянному собору; лианы проползали сквозь щели, а воздух был тяжелым от влажной земли. Пахло гниением и возрождением — двумя любимыми вещами Мартиши. Внутри солнечный свет фильтровался сквозь зеленые стекла, окрашивая их черную одежду в приглушенные изумрудные тона. Мартиша проводила пальцами по листьям, пока они шли. Младенец снова толкнулся, и она тихо ахнула, придерживая рукой изгиб живота. Выдержка Уэнсдей дала трещину. — Мама? — Я в порядке, — заверила её Мартиша, хотя её дыхание участилось. — Он… бойкий. — Бойкий, — повторила Уэнсдей. — Слово, которое люди используют, когда имеют в виду «жестокий». — Ах, значит, он идеально впишется в семью. Они дошли до скамейки в центре оранжереи. Мартиша осторожно опустилась на неё, а Уэнсдей встала рядом — напряженная, но пытающаяся этого не показывать. Мартиша похлопала по сиденью рядом с собой. — Сядь, мой маленький скорпион. Ты заставляешь меня нервничать, когда так нависаешь надо мной. Уэнсдей поколебалась, но подчинилась. — Ты бледная. — Я всегда бледная. — Бледнее обычного, — настояла Уэнсдей. — Беременность - это упражнение на выносливость, — спокойно сказала Мартиша. — Я выносила и не такое. Взгляд Уэнсдей смягчился, почти незаметно. — Ты не должна через это проходить. Мартиша повернулась к ней, её глаза сияли. — О, но я сама это выбрала. В страдании есть красота, любовь моя. Ты всегда это знала. Этот ребенок сделает семью целой. Это заставило Уэнсдей замолчать на некоторое время. Она посмотрела на свои руки, затем на едва заметную дрожь в руках Мартиши. Внутри неё зашевелилось странное чувство, подозрительно похожее на вину. Младенец снова толкнулся, и Мартиша резко вдохнула. Её губы приоткрылись от неожиданности, а затем изогнулись в коротком смешке. — Он нетерпелив. Совсем как ты когда-то. Уэнсдей посмотрела на неё. — Я никогда не пиналась. — О, дорогая, — усмехнулась Мартиша. — Ты практически фехтовала с моими ребрами изнутри. По причинам, которые она не могла объяснить, этот образ крошечной, яростной Уэнсдей со шпагой в руках заставил её саму почти улыбнуться. — Коснись, — мягко сказала Мартиша, направляя руку дочери к своему животу. — Пока он не сломал мне ребра окончательно. Уэнсдей замерла. Её инстинкт подсказывал отказаться, сохранить дистанцию, остаться невозмутимой. Но что-то в выражении лица матери остановило её. Это не был приказ. Это было приглашение. Она осторожно положила руку туда, где лежала ладонь Мартиши. Внезапный, твердый толчок прижался к её ладони. Её глаза чуть расширились. — Вот, — смягчилась Мартиша. Еще один толчок. Затем еще один. Уэнсдей смотрела, как завороженная. — Он живой, — прошептала она. — Яростно живой, — согласилась Мартиша. Уэнсдей помедлила, понизив голос: — Кажется, я его не смущаю. Мартиша накрыла её ладонь своей. — Конечно нет. Уэнсдей тяжело сглотнула. — Должна бы. — Почему? — Потому что он заменяет меня. Голос дрогнул, открыто и явно. Мартиша моргнула, пораженная. — Дорогая… — Это логично, — продолжала Уэнсдей. — Ты уже вырастила одного трудного ребенка. Теперь у тебя будет тот, кто слушается. Тот, кто улыбается. Тот, из-за кого твои волосы не поседеют до шестидесяти. Мартиша приоткрыла губы в мягком неверии. — Ты правда так думаешь? Что я хотела другого ребенка, чтобы стереть память о тебе? — Ты хотела покоя, — тихо сказала Уэнсдей. — А я не дала тебе ни капли. Мартиша потянулась вперед, обхватив щеку дочери ладонью. Её большой палец провел по бледной коже — жест был болезненно нежным. — Любовь моя, я никогда не хотела покоя. Я хотела тебя. Уэнсдей сжала челюсти. — Я была жестока с тобой. — Ты была моей, — прошептала Мартиша. — Ты была смятением, искусством и силой воли. Ты проверяла на прочность каждую мою границу, и этим сделала меня сильнее. У Уэнсдей всё перевернулось внутри. — Ты должна ненавидеть меня. — Я никогда не смогла бы, — сказала Мартиша, и её глаза заблестели. — Каждая едкая мысль в тебе — это то, что я узнаю в себе. Ты была первым созданием в моей жизни, которое меня напугало. Именно так я поняла, что сделала всё правильно. На мгновение мир расплылся, затуманенный слезами. Уэнсдей отвернулась, быстро моргая. — Ты говоришь об этом так поэтично. — Всё в тебе поэтично, — ответила Мартиша. — Прости меня, — пробормотала Уэнсдей. Какое-то время стояла тишина. Когда Мартиша наконец заговорила, её голос слегка дрожал. — За что, дорогая? — За всё, — сказала Уэнсдей. — За холодность. За то, что превращала твою любовь в войну. За то, что не была той, кого легко любить. Мартиша улыбнулась горько-сладкой улыбкой. — Любовь никогда не должна быть легкой. Так она становится скучной. Уэнсдей почти рассмеялась, но звук застрял в горле. — Ты заслуживала лучшего. — Я получила тебя, — просто сказала Мартиша. — Это и было лучшее. Она снова взяла руку Уэнсдей, крепко прижав её к животу. Младенец толкнулся один раз, потом второй — словно ставя точку в разговоре. — Он настойчив. — Он узнает твой голос, — мягко произнесла Мартиша. — Каждый раз, когда ты входишь в комнату, он начинает шевелиться. — Я с ним не разговариваю. — Тебе и не нужно. Они оставались так долго. Мир за стеклом исчез. Рука Уэнсдей так и не покинула живот матери. Толчки замедлились. Воздух затих. Когда они, наконец, встали, Мартиша держалась уверенно, но шла медленно. Уэнсдей предложила ей руку. Когда они вышли наружу, солнце позднего дня висело низко, золотя их черные фигуры янтарем. Мартиша выдохнула, прижав руку к груди. — Ты нервничаешь, — внезапно сказала она. — Из-за чего? — Из-за того, что тебя заменят. Из-за перемен. — Мартиша слабо улыбнулась. — Тогда позволь мне дать тебе обещание. Этот ребенок никогда не заменит тебя, Уэнсдей. Он будет твоей тенью, твоим равным. И однажды он станет таким же упрямым, таким же острым, таким же необычайным. Потому что ему будет у кого учиться. Голос Уэнсдей был тихим, но уверенным: — Тогда я научу его всему, что знаю сама. Мартиша выгнула бровь. — Даже опасным вещам? — Особенно опасным вещам, — подтвердила Уэнсдей. — Хорошо. — Глаза Мартиши блеснули. — Потому что они ему понадобятся, когда меня не станет. Рука Уэнсдей крепче сжала её локоть. — Не говори так. — Это неизбежно, — мягко ответила Мартиша. — Но пока что… мы живем. Они снова вышли на главную улицу, где солнце скрылось за самым высоким зданием, и начали растягиваться первые тени. Мир на мгновение выглядел почти подходящим. Темнее, тише, ближе к их миру. Мартиша улыбнулась. — Ты выросла, любовь моя. Ты позволила свету коснуться тебя сегодня. Уэнсдей посмотрела на мать и кивнула. — Только потому, что ты была рядом, чтобы закрыть собой худшую его часть. Мартиша тихо хмыкнула. И когда они пошли обратно к ждущему катафалку, на котором Гомес настоял как на «праздничном транспорте», Уэнсдей почти бессознательно протянула руку и переплела свои пальцы с пальцами матери. Мартиша не сказала ни слова. Она лишь сжала руку в ответ. Мир за окном был залит серым цветом, но внутри квартиры Энид царило тепло: свет свечей, одеяла и слабый запах какао. Уэнсдей сидела напротив Энид за маленьким столиком у окна с кружкой в руках. Энид, скрестив ноги на стуле, уже допивала вторую порцию; её волосы ленивыми волнами рассыпались по плечу. — Ты о чем-то очень напряженно думаешь. Я практически вижу дым над твоей головой. — Я не курю, — ответила Уэнсдей, не поднимая глаз. — Ты понимаешь, о чем я. Большой палец Уэнсдей коснулся края чашки. — Вчера я ходила с матерью в ботанический сад. Глаза Энид тут же расширились. — Ты? Добровольно? В место, полное цветов? — Меня принудили, — отрезала Уэнсдей. — Но она настояла. Видимо, младенец находит утешение среди цветущих вещей. — Это вообще-то мило. — Это тошнотворно. Энид рассмеялась, ставя кружку. — Но ты всё равно пошла. — Пошла, — признала Уэнсдей. — И она попросила меня почувствовать, как ребенок толкается. У Энид отвисла челюсть. — Подожди. Ты правда это сделала? — Да, — тихо сказала Уэнсдей. — Это было… тревожно. — Как это может быть тревожным? — Оно двигалось, — пояснила Уэнсдей. — Как маленькое существо, пытающееся сбежать от своего носителя. Оно было очень активным. Энид рассмеялась так сильно, что чуть не хрюкнула. — Ты имеешь в виду, что он пинался. — Да. Я именно это и сказала. — Нет, ты сказала «пытающееся сбежать от носителя», как будто речь об инопланетянине из фильма «Чужой». — С таким же успехом это мог быть и он, — пробормотала Уэнсдей. — Но мать сияла. Она почти плакала. Поддразнивание Энид сменилось нежной улыбкой. — Тебе ведь понравилось это видеть, да? Уэнсдей поколебалась. — Мне понравилось видеть её счастливой. — Это прогресс. Уэнсдей взглянула на неё. — Она сказала, что ребенок снова сделает семью целой. — Это прекрасно. — Это пугающе, — поправила Уэнсдей. — Это подразумевает, что я - неполноценна. Энид почувствовала укол сочувствия. — Ты же не веришь в это на самом деле? Уэнсдей ответила не сразу. Она смотрела в окно на город, расплывающийся под дождем. — Я провела годы, будучи «сопротивляющимся» ребенком. Тем, кто ненавидит привязанность вместо того, чтобы отвечать взаимностью. Но когда я почувствовала этот толчок… я задумалась: может быть, поэтому они захотели еще одного? Потому что во мне слишком много от их тьмы и недостаточно того, на что они надеялись? Голос Энид стал очень мягким. — Уэнс… ты - всё, на что они надеялись. Ты - это просто ты. Они не хотят тебя заменить. Они просто хотят любить еще одного ребенка так же сильно, как любят тебя. Горло Уэнсдей дернулось, но слова не шли. Наконец она произнесла: — Я извинилась перед ней. — Серьезно? — Я сказала, что мне жаль, что я была… трудной. — Её голос стал тише. — За то, что не ценила её нежность. За то, что заставляла любовь казаться бременем, которое ей приходилось доказывать. Энид улыбнулась, её глаза заблестели. — И что она ответила? — Сказала, что я её любимый вид хаоса, или что-то в этом роде. — Это звучит в точности как она, — тихо сказала Энид. — И она права. Они снова погрузились в ту хрупкую тишину, которая несет в себе больше смысла, чем любые слова. Затем Энид нарушила её, сменив тон на более легкий. — Так… раз уж ты почувствовала, как он двигается — это заставило тебя задуматься о собственных детях? Когда-нибудь? Уэнсдей поджала губы. — Дети непредсказуемы, шумны и липки. — То есть, по сути… как ты. — Я не липкая, — оборонительно заявила Уэнсдей. Энид рассмеялась, а затем склонила голову набок. — Но серьезно. Ты бы когда-нибудь захотела детей? Со мной? Уэнсдей долго смотрела на неё нечитаемым взглядом. — Я рассматривала этот вариант. У Энид глаза полезли на лоб. — Ты что? — Я анализирую потенциальные варианты будущего, — просто ответила Уэнсдей. — Включая домашние. Энид просияла в восторге. — Ты серьезно думала о том, чтобы у нас были дети? — Не в обычном смысле, — уточнила Уэнсдей. — Идея беременности отвратительна. Это как выращивать в себе паразита. Я скорее соглашусь на бальзамирование заживо. Энид закатила глаза. — Вау. Как романтично. — Однако, — продолжила Уэнсдей без паузы, — я бы хотела ребенка, если бы он был нашим. Улыбка Энид стала более осознанной и нежной. — Нашим. — Да. Не усыновление, не случайность. Намерение. Сознательное творение. — Глаза Уэнсдей опустились, она сосредоточилась, словно объясняла научный кейс. — Разумеется, потребуется донор. Я не в бреду. Но это всё равно был бы наш выбор. Наша воля, обретшая плоть. Энид прищелкнула языком. — То есть ты хочешь донора спермы? Уэнсдей кивнула. — Желательно того, в чьей медицинской истории нет упоминаний о трусости и глупости. Энид снова рассмеялась, наполовину смущенная, наполовину тронутая. — Ты действительно это продумала. — Я продумываю всё, — сказала Уэнсдей. — Включая тебя. И то, что мы можем оставить после себя. Энид подалась вперед, подперев лицо ладонями. — Значит, по твоему плану, беременной буду я? — Очевидно, — без колебаний ответила Уэнсдей. — Ты биологически совместима с вынашиванием. Я - нет. Я бы это возненавидела. Энид хмыкнула, потягивая какао. — Ты бы возненавидела беременность? — Я бы сожгла собственное тело еще до начала второго триместра, — ровно произнесла Уэнсдей. — Да, это похоже на правду. Взгляд Уэнсдей едва заметно смягчился. — Ты же, напротив, вынослива. Твое тело сильное, адаптивное. Тебе бы это подошло. Энид приподняла бровь. — Ты описываешь это как олимпийский вид спорта. — Продолжение рода - самый опасный вид спорта, — парировала Уэнсдей. — И ты бы в нем преуспела. Энид ухмыльнулась. — Значит… в твоем маленьком видении будущего семьи Аддамс я буду беременной, расхаживающей в пастельной одежде для будущих мам… — Исключено. — …а ты будешь кем? Мрачной готической женой с кружкой «Лучшая в мире нормальная мать»? Рот Уэнсдей дернулся. — На моей кружке будет написано: «Смерть раньше подгузников». Энид фыркнула. — Уверена, мы найдем такую в интернете. Уэнсдей протянула руку через стол и переплела свои пальцы с пальцами Энид. — Если это случится, мне неважно, чья это будет яйцеклетка, — тихо сказала она. — Твоя, моя - это несущественно. Важно лишь то, что ребенок будет нашим. Энид моргнула, пораженная мягкостью этих слов. — Ты правда так считаешь? Уэнсдей кивнула. — Любовь - это акт воли, а не биологии. Ребенок будет воспитан в интеллекте, свирепости и вкусе. Он научится играть на скрипке раньше, чем начнет ходить. Он не будет бояться ничего, кроме посредственности. — Звучит как маленькая копия тебя. — А ты научишь его доброте, — добавила Уэнсдей, опуская глаза. — Чтобы ему не пришлось разучиваться ей так, как пришлось мне. Эти слова ударили Энид прямо в сердце. Она тяжело сглотнула, сдерживая слезы. — Уэнс… Уэнсдей подняла взгляд. — Да? — Я думаю, ты будешь очень хорошей мамой. Пугающей, но хорошей. — Я бы предпочла определение «эффективная». Энид улыбнулась. — Это одно и то же. Она снова наклонилась над столом, её голос снова стал игривым. — Знаешь, то, как ты об этом говоришь… это как-то странно сексуально. — Тебя возбуждает репродуктивная наука? — Нет! То, как ты заставляешь это звучать как пакт. Как будто мы вступаем в заговор, чтобы создать жизнь, а не просто, ну, решаем завести ребенка. Губы Уэнсдей едва заметно изогнулись. — Мы и есть заговорщики, Энид. Против нормальности. Против ожиданий. Против идеи, что любовь должна вписываться в чужие определения. — Это… — Энид выдохнула смешок, качая заголовкой. — Это самое «аддамсовское», что ты когда-либо говорила. Уэнсдей долго смотрела на неё тем самым взглядом, который всегда обнажал душу Энид. — Если я когда-нибудь стану матерью, — наконец произнесла она, — то только потому, что ты заставила меня этого захотеть. У Энид перехватило дыхание. — Ого. — Я серьезно, — добавила Уэнсдей. — Именно ты сформировала бы это решение. Ты и так перекроила всё остальное, что я, как мне казалось, знала. Энид придвинулась еще ближе. — Ты понимаешь, что это, по сути, любовная поэма? — Тогда вставь её в рамку, — отрезала Уэнсдей. — Потому что я её не повторю. Энид сжала руку Уэнсдей. — Тебе и не нужно. Я запомню. ———————————————————————— Позже, когда шторм превратился в туман, они перебрались на диван. Энид прижалась к ней, положив голову на плечо Уэнсдей. — Ты правда сделала бы это? — тихо спросила она. — Позволила бы мне выносить нашего ребенка? Пальцы Уэнсдей выводили ленивые круги на её руке. — Если жизнь должна зародиться в ком-то, я не доверила бы вынести это испытание никому другому. Энид улыбнулась, уткнувшись лицом в её плечо. — Я бы хотела когда-нибудь увидеть тебя с младенцем. — Наслаждайся фантазией, пока можешь, — пробормотала Уэнсдей. — Когда это случится, он заплачет лишь однажды. — Потому что ты напугаешь его до немоты? — Потому что он поймет, кто его мать. Улыбка Энид не исчезала, пока она погружалась в сон. Уэнсдей смотрела в окно, где последние струи дождя скользили по стеклу, как вены из света. Она никогда не верила в будущее. Но если оно и существовало, то выглядело именно так. Тепло Энид рядом. Мерный ритм чужого сердцебиения. И, возможно, эхо нового — когда-нибудь. Не замена. А продолжение. ——————————————————————— Письмо началось, как и большинство планов Уэнсдей, в тишине. Её рабочий стол в поместье был алтарем порядка: пергамент выровнен с геометрической точностью, одинокая свеча догорала до скелетообразного фитиля, а в воздухе вился тонкий аромат чернил. Единственное движение исходило от её руки — короткие штрихи превращали мысли в нечто вечное. «Люциан, Надеюсь, это письмо застанет тебя в состоянии крайнего беспокойства». Перо замерло, с него упала капля черного, расцветшая на странице, как пятно крови. Уэнсдей позволила себе слабую улыбку. «Беспокойство» — именно то слово, которое ей было нужно. Она представляла, как он мечется по тому жалкому поместью, что у него осталось, вздрагивая от теней. «Инвестиционные советы» Гомеса выпотрошили его счета; связи Мартиши в высшем обществе испарились в одночасье. Некогда холеный аристократ теперь стоял в одиночестве, лишенный денег, союзников и репутации, но не высокомерия. Пока еще нет. Это была часть работы Уэнсдей. Она снова макнула перо. «Должно быть, ты гадаешь, почему твоя удача так быстро отвернулась от тебя. Считай это своим отчетом о вскрытии. Причина смерти: гордыня. Осложнение: вмешательство Аддамсов». Слова изящно ложились на бумагу — мерный ритм яда, замаскированного под вежливость. Она откинулась на спинку стула, наблюдая, как сохнут чернила, и перебирая в уме вклад каждого члена семьи. Улыбка Гомеса никогда не была шире, чем когда он заманивал Люциана в обреченную инвестицию. Голос Мартиши был шелково-мягким, когда она шептала нужным людям. Пагсли даже предлагал варианты с порохом, но Уэнсдей предпочла тихое убийство. Такое, которое оставляет человека в живых, чтобы он мог всё прочувствовать. «Моя мать говорит, что несчастья закаляют характер. Я не согласна. Они лишь обнажают гниль». Её губы изогнулись. «Когда-то ты назвал меня хрупкой. Куклой, сделанной из мрака. Полагаю, ты был наполовину прав. Куклы, в конце концов, пугают только тогда, когда понимаешь, что их глаза не моргают». — Мрачновато, — раздался голос из дверного проема. Энид прислонилась к косяку. На ней была только одна из черных шелковых рубах Уэнсдей и взъерошенные после сна волосы. Это зрелище должно было бы нарушить самообладание Уэнсдей, и в глубине души так оно и было. — Уместно, — ответила Уэнсдей. Энид подошла ближе, заглядывая ей через плечо. — Это… письмо? Настоящее рукописное письмо? Кто вообще так делает в наше время? — Аристократы. Психопаты. Люди с безупречным почерком. — То есть… ты. Рот Уэнсдей дернулся. — Люциан заслуживает чего-то осязаемого. Цифровые угрозы слишком безличны. Энид обошла стол и села напротив. — Ты правда пишешь ему? После всего? — Я нахожу концепцию «завершения» безвкусной, — сказала Уэнсдей. — Но точность требует доведения дела до конца. Энид минуту наблюдала за ней, нахмурившись. — Ты ведь не собираешься его отправлять, правда? Уэнсдей снова макнула перо. — Со временем. — Уэнс. Она подняла взгляд. Выражение лица было спокойным, отстраненным, но глаза выдавали нечто более острое. — Он не заслуживает тишины. Энид тихо вздохнула. — Я знаю. Но ты уже победила. С ним покончено. — Не совсем. Энид скрестила руки. — Ты просто не можешь вынести того, что он страдает недостаточно, верно? — Я не могу вынести того, что он недостаточно осознает, — поправила её Уэнсдей. — Невежество притупляет урок. Энид хмыкнула. — Ты звучишь как мстительная учительница. — Так и есть, — подтвердила Уэнсдей. — Он провалил курс на тему «Как оставить меня в покое». «Я полагаю, к этому времени твои зеркала перестали льстить тебе. Так бывает, когда наступает чувство вины. У отражения есть свойство искажать истину или же показывать её слишком ясно». Уэнсдей замолчала, изучая собственные слова. Энид подалась вперед, опираясь на локти, и смотрела на её лицо, а не на страницу. — Что ты получишь от того, что отправишь это? — тихо спросила Энид. — Ясность, — ответила Уэнсдей. — И удовольствие от осознания того, что его ночные кошмары написаны моей рукой. Энид улыбнулась — наполовину с тревогой, наполовину с восхищением. — Ты иногда такая пугающая. — Только иногда? — Ладно, большую часть времени. Но это… в каком-то смысле горячо. Глаза Уэнсдей блеснули. — Лесть не уменьшит твою вину в моих преступлениях. — А я и не говорила, что хочу этого. Губы Уэнсдей снова дрогнули в той крошечной, редкой улыбке, которую она приберегала только для Энид. Затем она вернулась к бумаге. «Я слышала, паранойя — верный спутник. Она хорошо плодится в пустых домах. Корми её осторожно; она кусает руку, которая её создала». Энид откинулась на спинку стула. — И каков план? Отправишь его с дохлым пауком внутри? — Слишком очевидно, — пробормотала Уэнсдей. — Я подумываю о духах. О чем-то тонком. Например, о формальдегиде. Энид рассмеялась, прижав руку к лицу. — Боже, ты серьезно. — Я основательна. Они снова замолчали. Снаружи дождь сменился туманом. Поместье казалось живым, оно словно дышало сквозь стены. Наконец Энид мягко произнесла: — Ты могла бы просто сжечь письмо. Символическая победа, чистый лист и всё такое. Уэнсдей не подняла глаз. — Я не хочу чистоты. — Чего же ты тогда хочешь? Уэнсдей перестала писать. Перо замерло, слегка подрагивая под весом её хватки. Затем она сказала: — Я хочу, чтобы он понял. — Понял что? — Что мы пережили его намерения украсть тебя у меня. У Энид перехватило дыхание. Вот она — тихая истина, погребенная под слоями черного остроумия и выдержки. Дело было не в мести. А в защите и обладании. Она протянула руку через стол, коснувшись пальцами тыльной стороны ладони Уэнсдей. — Он и так это знает. Поверь мне. Уэнсдей посмотрела на неё — по-настоящему. Жесткость в её взгляде треснула ровно настолько, чтобы проглянула девочка, скрытая внутри. — Тогда пусть помнит, — сказала она. Часы проходили по коридорам, словно призраки. Письмо лежало на столе, законченное, его края были запечатаны черным воском. Гомес нашел её там незадолго до рассвета. Она стояла у окна с письмом в руке. Он не спросил, что там написано. Мужчины семьи Аддамс редко расспрашивали своих дочерей об их мести, но он улыбнулся той самой улыбкой, в которой читалось узнавание. — Ты доставишь его сама? — спросил он. — Со временем, — ответила Уэнсдей. — Ах. Ожидание - это и есть пытка, не так ли? — Для него - да. Глаза Гомеса блеснули одобрением. — Моя девочка. — Он похлопал её по плечу и оставил в покое. Когда Энид проснулась несколько часов спустя, она обнаружила Уэнсдей всё еще за столом. Та смотрела на письмо так, будто оно могло зашевелиться. — Доброе утро, — мягко сказала Энид, ковыляя через комнату. — Всё еще мрачнеешь? — Всегда. Энид протянула руку, проводя пальцем по застывшему воску. — Собираешься отправить? Взгляд Уэнсдей скользнул к ней. — Нет. Пока нет. Он не стоит даже почтовой марки. — Хорошо, — сказала Энид, наклоняясь, чтобы поцеловать её в макушку. — Потому что у тебя есть дела поважнее, чем преследовать неудачников. — Быть чьим-то наваждением - моё право по рождению. — Ну да, тогда лучше преследуй меня. Уэнсдей подняла голову, тень улыбки промелькнула на её губах. — Осторожнее с приглашениями, Синклер. Энид ухмыльнулась. — Я серьезно. — Я знаю. Уэнсдей взяла письмо, изучила восковую печать, а затем снова положила его на стол. — Пожалуй, этому место в хранилище. Энид приподняла бровь. — У тебя есть хранилище? — Конечно. Разве оно не у всех есть? — У нормальных людей есть шкафы для документов. — Нормальных людей обкрадывают. Уэнсдей вложила письмо в черный конверт и заперла его в ящике, оббитом бархатом. Оно будет лежать там, её неоконченная симфония мести — напоминание о том, что у неё есть власть разрушать и сила выбирать этого не делать. Закрывая ящик, она поймала отражение Энид в зеркале в другом конце комнаты. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, накрывая её золотистым теплом. Уэнсдей подумала, что, возможно, сдержанность — это самое жестокое и самое прекрасное оружие из всех существующих. Дождь собирался на террасе поместья, выстукивая слабые ритмы по высоким окнам. Шторм с утра поутих, но облака всё еще низко висели над холмами, не давая свету пробиться. Именно в такую погоду особняк Аддамсов казался наиболее живым. Внутри Уэнсдей сидела в музыкальной комнате, Энид устроилась рядом с ней на кушетке. Уэнсдей не играла — её виолончель стояла без дела у стены, но её пальцы постукивали по колену в каком-то тайном ритме, а взгляд был прикован к мороси за стеклом. Энид молчала большую часть утра, что для неё было необычно. Обычно она заполняла тишину мелочами: нервными шутками, тихим напеванием, мягкой болтовней, которая сглаживала острые углы одиночества Уэнсдей. Но сегодня она казалась запутанной в собственных мыслях. — Твой разум неестественно громкий, — пробормотала Уэнсдей, нарушая тишину. Энид вздрогнула, повернув голову. — Ты это слышишь? — Твое молчание подозрительно, — сухо ответила Уэнсдей. — Оно подразумевает душевное смятение. Энид вздохнула, убирая локон со щеки. — Я просто… не перестаю думать о том, что должна чем-то заниматься. Хотя бы работать. Сидя в этом доме, я чувствую себя нахлебницей. Уэнсдей посмотрела на неё в упор — взгляд спокойный, но острый. — Ты не нахлебница. Ты восстанавливаешься. Энид выдала неуверенную улыбку. — Ты говоришь так, будто я только что вышла из больницы. — Ты уволилась с работы, которая требовала эмоционального рабства, — ровно произнесла Уэнсдей. — Это своего рода выздоровление. Слово «выздоровление» прозвучало с большей нежностью, чем ожидалось. Энид теребила край подушки, её голос стал тихим: — И всё же. Мне нужно дело. Что-то, что заставит меня снова почувствовать, что у меня есть направление. Уэнсдей склонила голову. — Ты всегда можешь стать моей ассистенткой. Будешь отслеживать лунные циклы для экспериментальных ритуалов. — Почти уверена, что в моем дипломе медсестры такого пункта нет. — Тогда мы его добавим. — Или, — сказала Энид с ухмылкой, — я могла бы найти настоящую работу. Прежде чем Уэнсдей успела возразить, из коридора послышался стук. В дверях появилась Мартиша; каждый дюйм её тела был облачен в черное кружево, которое мерцало при движении. Несмотря на поздний срок беременности, она держалась с непринужденным изяществом, хотя Уэнсдей заметила едва уловимое напряжение в улыбке матери. — Я не прерываю вас? — спросила Мартиша. — Всегда прерываешь, — ответила Уэнсдей, хотя в её тоне не было злобы. Мартиша вошла в комнату с небольшой папкой в руках. — Я подумала, что вам обоим не помешают хорошие новости. Энид выпрямилась. — Хорошие новости? Губы Мартиши изогнулись. — Я думала о тебе, дорогая. И связалась с некоторыми знакомыми. Бровь Уэнсдей взлетела вверх. — Мама, когда ты говоришь «знакомые», ты имеешь в виду деловых партнеров или сообщников? — И тех, и других, — сладко ответила Мартиша. — Зависит от контекста. Энид моргнула, не зная, смеяться ей или нет. — Э-э… спасибо? Мартиша подошла к кушетке и протянула ей папку. — В институте Рэйвеншор открылась вакансия — частная клиника психического здоровья, небольшое количество пациентов на одного сотрудника, а директор задолжал мне пару услуг. Им нужна психиатрическая медсестра с высоким уровнем эмпатии и способности к адаптации. Твое имя было первым, которое я назвала. У Энид перехватило дыхание. — Вы сделали это для меня? — Разумеется, — сказала Мартиша, её взгляд был мягким, но понимающим. — Ты сотворила чудо с моей дочерью. Вполне уместно, что я отвечу тебе тем же. Взгляд Уэнсдей метался между ними. — Ты мне не говорила. — Я хотела, чтобы это был сюрприз, — легко ответила Мартиша. — Тебя так редко удается удивить. Энид открыла папку и пробежала глазами по первой странице. Описание клиники, её готическая архитектура и приколотая сверху записка, написанная от руки: «Для мисс Синклер. Интервью в любое удобное для вас время. Не приносите с собой ничего, кроме вашей честности. — Доктор Арло Дюма». Её пальцы слегка задрожали. — Это… вау. Мартиша, я даже не знаю, что сказать. — Простого «спасибо» будет достаточно, дорогая, — сказала Мартиша, грациозно опускаясь в кресло. Её руки легли на живот, и она медленно выдохнула. — Хотя, если ты действительно хочешь отблагодарить меня, прими это предложение. Ты создана для такой работы — помогать тем, кто не привык доверять, кто прячет свою боль в тишине. Энид инстинктивно взглянула на Уэнсдей. Дочь Аддамсов замерла, но не от дискомфорта. Это было нечто более глубокое — гордость, смешанная с четким осознанием того, как много видит её мать. — Она права, — наконец произнесла Уэнсдей тише обычного. — Ты мастер в том, чтобы выкапывать то, что другие хоронят. Энид слабо улыбнулась. — В твоих устах это звучит так, будто я граблю могилы. — В каком-то смысле так и есть, — ответила Уэнсдей, и это заставило Энид рассмеяться. Взгляд Мартиши смягчился. — Тебе, конечно, нужно будет пройти собеседование. Но доктор Дюма симпатизирует нашей семье. Он верит во вторые шансы… и в неординарных личностей. — Это идеально, — сказала Энид, и её восторг начал пробиваться сквозь неверие. — Это буквально то, на что я надеялась. Спасибо вам огромное. Мартиша изящно махнула рукой. — Не стоит благодарности. А теперь, если позволите, мне нужно отдохнуть. Малыш с самого утра крутит пируэты. Она начала подниматься, но Уэнсдей тут же вскочила, чтобы помочь ей. — Тебе не стоит ходить без сопровождения. Мартиша слабо ухмыльнулась. — С каких пор ты стала такой осторожной? — С тех пор, как ты решила носить в себе маленького непредсказуемого человека. Мартиша тихо рассмеялась и приняла руку дочери. — Твой отец сказал сегодня утром то же самое. Полагаю, материнство наконец-то сделало меня хрупкой в глазах моей семьи. — Не хрупкой, — поправила Уэнсдей. — А бесценной. От этих слов во взгляде Мартиши что-то дрогнуло. — Пожалуй, это самое сентиментальное, что ты когда-либо мне говорила. — Не привыкай. — Я буду беречь это, пока оно длится. Мартиша поцеловала Уэнсдей в висок, прежде чем уйти, оставив после себя едва уловимый шлейф духов — жасмин и паслен. Когда дверь закрылась, Энид всё еще сидела неподвижно, глядя на папку на коленях. — Не могу поверить, что она правда сделала это для меня. Я даже не просила. — Она сделала это не только для тебя, — сказала Уэнсдей, возвращаясь на свое место. — Она сделала это, потому что видит, что ты сделала для меня. — Ты говоришь так, будто я твой человек для эмоциональной поддержки. — Так и есть, — без колебаний подтвердила Уэнсдей. Это заставило Энид рассмеяться, хотя её глаза потеплели. — Ты правда думаешь, что мне стоит согласиться? Уэнсдей откинулась на спинку кушетки, её поза была по-королевски непринужденной. — Я думаю, тебе стоит выбрать любой путь, который позволит тебе стать тем, кто ты есть, не извиняясь за это. — Значит, это «да»? — Это «да» в стиле Аддамсов, — уточнила Уэнсдей. — Что означает молчаливое осуждение в случае отказа. Энид ухмыльнулась. — Ты невыносима. — Я эффективна, — поправила Уэнсдей. Снаружи дождь усилился, вдалеке загрохотал гром. На мгновение Энид просто наблюдала за вспышками молний. Она почувствовала то, чего не ощущала уже очень давно. Стабильность. И, возможно, чувство сопричастности. — Знаешь, — тихо сказала она, — я раньше ненавидела грозы. Моя мама всегда кричала во время дождя. Мне казалось, что гром звучит так же, как она, когда злится. Выражение лица Уэнсдей изменилось — едва заметно, но глубоко. — А сейчас? — А сейчас это звучит так, будто дом дышит, — ответила Энид. — Значит, ты наконец нашла место, где хаос не жесток, — сказала Уэнсдей. — Кажется, да. Они сидели молча, и слова висели между ними. Рука Уэнсдей почти бессознательно легла на колено Энид. — Как думаешь, твоя мама правда видит во мне часть семьи? — тихо спросила Энид. Уэнсдей не колебалась ни секунды. — Она уже замышляет, как включить тебя в семейный портрет. — О господи, — простонала Энид. — Тот самый жуткий, где все смотрят прямо в камеру? — Тот самый. Он будет вечно висеть в коридоре. Возможно, даже проклянет любого, кто осмелится над ним посмеяться. Энид рассмеялась так сильно, что чуть не выронила папку. — Ладно, хорошо, может, это даже круто. — Конечно, это круто, — сказала Уэнсдей лукавым, но нежным тоном. — В конце концов, ты становишься одной из нас. Энид повернулась к ней, её глаза сияли. — И тебе с этим нормально? Уэнсдей встретила её взгляд. — Это первое в моей жизни, в чем я уверена до конца. Эти слова легли между ними, как якорь. Энид протянула руку и коснулась её щеки. — Ты правда это имеешь в виду? Уэнсдей кивнула. — Ты - единственное, что я выбрала по своей воле. Сердце Энид пропустило удар. — Ты сейчас меня до слез доведешь. — Пожалуйста, не надо. От этого лицо становится пятнистым. Энид подалась вперед, сокращая расстояние между ними. Последовавший поцелуй был медленным и глубоким. Тем самым, который скрепляет окончательные решения. Когда они отстранились друг от друга, Уэнсдей тихо выдохнула — почти вздохнула. — Так ты согласишься на работу? — Думаю, я была бы идиоткой, если бы отказалась, — улыбнулась Энид. — Но тебе всё равно придется отвезти меня на интервью. Уэнсдей приподняла бровь. — Как трагично. Готический шофер. Энид хихикнула. — Тебе бы очень пошла фуражка шофера. Уэнсдей слабо ухмыльнулась. — Лесть поможет тебе добиться от меня всего, чего захочешь.