Блок Б13

Дневной воздух пах петрикором - тем самым землистым запахом дождя; влага липла к подошвам их ботинок, пока Уэнсдей и Энид шли по садовой дорожке. Энид уже усвоила, что рядом с Уэнсдей тишина может быть такой же содержательной, как и разговор, и это её больше не тревожило. Что бы Энид ни болтала, пытаясь заполнить пустоту, Уэнсдей терпеливо её выслушивала. Она была просто счастлива быть рядом с ней. Мозг Энид не переставал гудеть. Два дня назад она уволилась. Этим утром Бьянка защищала её перед матерью, как какая-то королева-воительница. Йоко обняла её так крепко, что Энид чуть не расплакалась. И вот теперь она идет рядом со своей девушкой ..да, своей девушкой и делает вид, что её желудок не скручен в узел из надежды и нервов. Голос Уэнсдей нарушил тишину с грацией гильотины. — Тебе не нужно торопиться с поиском работы. Энид моргнула, застигнутая врасплох. — Что значит «не торопиться»? Вообще-то нужно. У меня есть сбережения, конечно, но счета сами себя не оплатят. — Оплатят, если ты мне позволишь, — тон Уэнсдей был непреклонен. — Состояние Аддамсов более чем достаточно. Я могла бы покрывать твою аренду бесконечно, и это не нанесло бы ни малейшего урона нашим счетам. Энид остановилась и уставилась на неё. — Подожди. Притормози. Ты серьезно предлагаешь просто… что? Платить за мою квартиру? Как будто это пустяк? — Да. — «Да»? И это всё? Ты говоришь об этом так, будто это самая нормальная вещь в мире! — Для меня - нормальная, — ответила Уэнсдей, даже не вздрогнув. Энид открыла рот. — Уэнсдей, нет. Это… я не могу. Я же не… — Она прервалась с недоверчивым смешком. — Я не охотница за деньгами! Выражение лица Уэнсдей не изменилось. — Почему нет? Золото мягкое, бесполезное для клинков и легко поддается формовке. Хотя, если бы ты собралась копать, я бы предпочла, чтобы ты искала что-то более ценное. Энид хлопнула себя ладонью по лбу. — Я совсем не это имела в виду! — Я знаю, — Уэнсдей улыбнулась достаточно заметно, чтобы Энид это поймала. Энид драматично застонала, вскинув руки. — Ты вообще себя слышишь? Это абсурд. Я не могу позволить тебе спонсировать меня, как какая-то жуткая «шугар-мамми». — Я предпочитаю термин «покровитель». — Уэнсдей! — Энид прижала ладони к вискам. — Не верится, что мы серьезно об этом говорим. Нет. Категорически. Я хочу работать. Хочу зарабатывать на свои вещи сама. В этом же и весь смысл. Уэнсдей изучала её с обезоруживающим спокойствием. — Ты упряма. — А ты невозможна, — парировала Энид. Они постояли посреди дорожки, пока морось капала с веток над их маленьким противостоянием. Затем Уэнсдей протянула руку, коснувшись волос Энид. Её пальцы осторожно что-то вытянули. Она подняла это перед ними: мокрый, смятый коричневый лист. — С этим предметом на голове ты выглядела нелепо, — констатировала она. Энид рассмеялась, чувствуя, как краснеют щеки. — Ого. Спасибо, что спасла меня от провала в «лесной моде». Уэнсдей не выбросила лист. Она спрятала его в карман пальто, будто даже этот крошечный мокрый обрывок имел значение. Они пошли дальше. Какое-то время Энид просто слушала карканье ворон. Она уже подумала, что тема закрыта, пока Уэнсдей не заговорила снова. — Ты хочешь выйти замуж? Энид едва не споткнулась на ровном месте. — Что, прости?! Уэнсдей взглянула на неё; её лицо было как обычно непроницаемым. — Не немедленно. В будущем. Я хочу знать, как ты относишься к браку. Сердце Энид бешено заколотилось. — Нельзя просто так вываливать такие вопросы между делом! — Я только что это сделала, — просто ответила Уэнсдей. Энид похлопала губами, а затем плотнее запахнула кардиган. — Ладно, вау. Хм. Брак. Понятно. — Она вдохнула. — Честно? Глупая часть меня всегда это представляла. Знаешь, свадьба, платье, всё такое. В старшей школе я рисовала это на полях тетрадок, как какая-то героиня клише. Но… — Её голос смягчился. — Я никогда не думала, что это случится на самом деле. Не по-настоящему. Не с моей семьей. Как я могла верить в «навсегда» с кем-то? Взгляд Уэнсдей замер на ней - темный и пристальный, но она не перебивала. Энид издала смешок. — Так что да. Часть меня жаждет этого. Но другая часть думает, что это просто… не для таких людей, как я. Нереально. — Она посмотрела на Уэнсдей с любопытством. — А ты? Ты хочешь брак? Уэнсдей ответила не сразу. Её взгляд переместился на кованый забор вдали, чьи прутья кривились, словно почерневшие зубы. Когда она заговорила, голос был тихим. — Я всегда ненавидела эту идею. Брак казался мне кандалами, приковывающими к посредственности, к компромиссам. Я никогда не думала, что способна на то, чего он требует. Я не верила, что способна на любовь. Последнее слово сорвалось с её губ с горечью, будто его пришлось выталкивать силой. У Энид сжалось в груди. Она замедлила шаг, внимательно глядя на нее. — А теперь? — мягко спросила она. Глаза Уэнсдей метнулись к ней. На миг, всего на мгновение, сквозь её маску проступило что-то живое и обнаженное. И тогда Энид, с бешено бьющимся пульсом, задала вопрос снова. — Как ты думаешь, ты способна на это теперь? Последовавшая за этим тишина была удушающей. Выражение лица Уэнсдей не изменилось. Она не вздрогнула, не нахмурилась, не заговорила. Она просто смотрела вперед и продолжала идти, и эта тишина была своего рода ответом. У Энид засосало под ложечкой, но она промолчала. Она достаточно хорошо знала Уэнсдей, чтобы понимать, когда стоит надавить, а когда дать человеку выдохнуть. И всё же её сердце ныло от пустоты, оставленной несказанными словами. Уэнсдей холодно сменила тему, будто ничего не произошло. — Трава будет скользкой от дождя. Сверься с опорой. Энид издала короткий смешок. — Плавный переход. — Я само воплощение плавности. Энид закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. — Спорно. Разговор вернулся к более легким темам. Об абсурдности экспериментов Пагсли, о дурацкой ссоре из-за украденных пайеток, которая была у Энид с подругой в средней школе… но тяжесть того, что произошло между ними, никуда не делась. Энид продолжала украдкой поглядывать на неё, гадая, что значило молчание Уэнсдей. Задаваясь вопросом, услышит ли она когда-нибудь ответ, которого так жаждала. И всё же, несмотря на щемящее чувство неизвестности, Энид потянулась к руке Уэнсдей. И Уэнсдей, не колеблясь, взяла её ладонь в свою. Поместье Аддамсов редко бывало тихим, но в этот вечер оно больше напоминало стройплощадку, чем семейный дом. Раздавался металлический лязг, за которым следовало то, что можно было описать только как электрическое «пш-ш-ш-пау!». Энид замешкалась в главном холле, вцепившись в кардиган. — Э-э… Уэнсдей? Твой дом сейчас взорвется? — Вряд ли, — ответила Уэнсдей. — Если бы он собирался, мы бы уже были мертвы. Прежде чем Энид успела возразить, из тени вылетел лысый мужчина с сияющими глазами. Он был в черном бушлате, от него слабо пахло порохом, а в зубах он держал лампочку - светящуюся и яркую. Энид взвизгнула. Мужчина выплюнул лампочку с характерным звуком «поп» и потряс её руку так энергично, что Энид подумала, что рука сейчас отвалится. — Ты, должно быть, знаменитая Энид! Дядя Фестер. Профессиональная угроза. Электрик-любитель. Не касайся ничего металлического рядом со мной, если не хочешь получить бесплатный разряд. Энид моргнула, всё еще не выпуская его руку. — Вы… вы сейчас под напряжением? — Всегда! — Он оскалился. Искры сорвались с его пальцев, и волосы Энид встали дыбом. — Видишь? Коронный номер. — Скорее повод для судебного иска, — сухо заметила Уэнсдей, вставая между ними. Фестер схватился за грудь в притворном негодовании. — Ну что ты, Уэнсдей, я бы никогда не судился с семьей! С кухни донесся еще один грохот, за которым последовал крик Гомеса: — Мы в порядке! Просто немного подпалились! Глаза Фестера загорелись. — О-о-о, эксперименты! Он крутанулся на пятках и бросился к кухне. Энид в панике посмотрела на Уэнсдей. — Нам стоит?.. — Мы обязаны, — вздохнула Уэнсдей, уже направляясь следом. Энид, похоже, твоя «свободная от работы» жизнь начинается с очень высокого напряжения — буквально. Готова увидеть, что именно «подпалил» Гомес? Кухня напоминала поле битвы. Кастрюли громыхали на плите, из духовки вились струйки дыма, а Гомес стоял в самом центре всего этого, размахивая обугленным половником, словно оружием. Мортиша безмятежно скользила позади него, будто всё это не имело значения, поправляя вазу с завядшими розами. — А, мои девочки! — провозгласил Гомес, когда они вошли. — Как раз вовремя для… о, Фестер, нет… Фестер уже выдвинул ящик, извлек пару пусковых проводов для автомобиля и прикреплял зажимы к миске для смешивания. — Готовка на электричестве! — гордо объявил Фестер. — Сокращает время приготовления. — И продолжительность жизни, — промурлыкала Мортиша, наблюдая с легким любопытством. Энид пискнула, бросаясь вперед: — Погодите, это вообще безопасно? — Конечно нет! — просиял Фестер. Из миски посыпались искры. Уэнсдей решительно подошла, выдернула вилку из розетки и одарила дядю своим фирменным взглядом. — Дядя. Хватит. Фестер поник: — Ты портишь мне всё веселье. — Она спасает дом от пожара, — плавно поправила Мортиша. — Или от взрыва, — бодро добавил Гомес. Ничуть не смутившись, Фестер снова подскочил к Энид: — Эй, хочешь посмотреть, как я прикуриваю сигару ухом? Энид моргнула: — Твоим… ухом? Прежде чем она успела его остановить, Фестер засунул сигару в ушной канал, и с короткой искрой она вспыхнула. Он гордо затянулся; дым клубился вокруг его лысой головы, словно нимб из хаоса. Энид, помимо воли, разразилась смехом: — О боже мой! Уэнсдей сдавила переносицу — Перестань его поощрять. — Поздно, — восхитился Фестер. — Мне нравится её смех. Он искренний. Она идеально вписывается! Гомес хлопнул Фестера по спине так сильно, что тот чуть не упал: — Да! Она смеется как Аддамс. Музыка для моих ушей. Энид густо покраснела. Она не была уверена, был ли это самый странный или самый милый комплимент в её жизни. Сам ужин был дьявольским зрелищем. Гомес без конца провозглашал драматичные тосты за всё подряд: «За рагу!», «За искры!», «За искру между влюбленными пташками!». Мортиша одобрительно напевала и кормила его рагу с ложечки, будто они всё еще были в медовом месяце. На середине ужина в комнату влетел Пагсли с ехидной ухмылкой: — Ужин вот-вот взлетит на воздух! — прокричал он. — Только если мы не съедим его первыми, — отозвался Фестер, после чего вывалил всё содержимое миски себе на язык, словно пеликан. Изо рта повалил пар. Он удовлетворенно вздохнул: — Обжигает. Идеально. Энид поперхнулась напитком: — Ты сейчас реально?.. — Он наслаждается ожогами третьей степени, — с достоинством объяснила Мортиша. — Это успокаивает душу. Энид согнулась, закрыв лицо руками. Но Фестер не закончил. Он залез в пальто и вытащил нечто, подозрительно похожее на динамитную шашку: — А теперь десерт! — НЕТ, — хором выкрикнули трое: Уэнсдей, Мортиша и Гомес. Фестер надулся: — Это просто для красоты! — В прошлый раз ты проделал дыру в крыше, — напомнил Гомес. — Это придает дому характер! — возразил Фестер. Энид наклонилась к Уэнсдей и прошептала: — Он всегда так?.. — Да, — отрезала Уэнсдей. — Сейчас он еще спокоен. После ужина семья перебралась в гостиную на чай. Энид оказалась на диване рядом с Фестером, который заговорщицки к ней склонился. — Ну что. Ты и Уэнсдей, да? Щеки Энид вспыхнули: — Ну… да. Он ухмыльнулся: — Хороший выбор. У неё ум матери и меткость отца. Лучшее сочетание. Энид моргнула — Меткость? Фестер выхватил кинжал из рукава и метнул его в стену. Он вонзился точно в центр мишени, которую она до этого даже не заметила. — Видишь? Энид вскрикнула, а затем нервно рассмеялась: — Впечатляет. — Оставайся с нами, — сказал Фестер, убирая клинок обратно. — Я научу тебя семейным трюкам. Копать могилы. Самодельная взрывчатка. Как правильно пугать коммивояжеров. Голос Уэнсдей донесся из другого конца комнаты: — Она не будет копать могилы. — Пока что, — пробормотал Фестер, подмигнув Энид. Несмотря на нервы, Энид снова улыбнулась. Абсурдность, опасность - всё это должно было её отпугнуть. Но вместо этого она чувствовала радостное возбуждение, будто попала в вихрь, из которого не хотелось выбираться. Фестер тоже это заметил. Он откинулся назад с удовлетворенным кивком: — О да, она одна из нас. К концу вечера у Энид болел живот от смеха. Она наблюдала, как Гомес и Фестер фехтуют кочергами, Мортиша невозмутимо смахивает сажу с занавесок, Пагсли пытается (безуспешно) удержать чашку чая на голове, а Фестер дважды чуть не поджег собственное пальто. И всё это время Уэнсдей сидела рядом, сжимая её колено или плечо; её темные глаза наблюдали за ней, будто она знала с самого начала, что Энид выдержит шторм безумия Аддамсов. Фестер подскочил и сжал Энид в объятиях, едва не переломав ей ребра: — Добро пожаловать в семью, лучик солнца! Энид пискнула: — Воздух… воздух… Уэнсдей оттащила его: — Она моя. Оставь свое статическое электричество при себе. Фестер подмигнул: — Ладно. Но если когда-нибудь захочешь прокатиться в моей люльке, Энид, ты знаешь, где меня найти! Она прошептала Уэнсдей: — Он… сумасшедший. Но я его почти люблю. Уэнсдей вздохнула: — Это в стиле Аддамсов. Уэнсдей сидела в дверном проеме другой комнаты, на коленях лежал открытый дневник, перьевая ручка балансировала в пальцах. Она должна была писать - каталогизировать вечернюю трапезу, набрасывать план того, как лучше стереть самодовольную физиономию Луциана с лица земли, но мысли ускользали. В другом конце комнаты Фестер и Пагсли после ужина устроили настоящий цирк. Фестер жонглировал подсвечниками и яблоком, стащенным с кухни. Пагсли хлопал каждый раз, когда что-то едва не падало, а Энид сидела на ковре, закрыв лицо руками и смеясь до упаду. Звук этого смеха мешал Уэнсдей сосредоточиться. Она обмакнула перо, но её глаза снова и снова возвращались к Энид. К тому, как вздрагивали её плечи от смеха, как волосы падали на лицо, как легко она влилась в безумие Пагсли и абсурдность Фестера. В груди Уэнсдей защемило от чувства, которое она презирала: тепла. Она написала слово «отвлечение» в дневнике. Затем еще раз. И еще. Буквы расплывались, становясь бесполезными, пока она с раздражением не захлопнула книгу. — Ты пялишься на неё достаточно долго, чтобы она воспламенилась, — промурлыкала Мортиша сзади. Уэнсдей вытянулась в струнку, обернувшись к родителям, стоящим в арке. Губы Мортиши чуть дрогнули в улыбке. Гомес сиял триумфом человека, раскрывшего семейный скандал. — Я не пялилась, — отрезала Уэнсдей. — Ты пожирала её глазами, — поправил Гомес, приложив руку к сердцу. — Настоящий взор ухаживания Аддамсов! Глаза Мортиши блеснули: — Она завладела твоим вниманием, дорогая. Признать это - не слабость. Уэнсдей закатила глаза, хотя затылок опалило жаром. — Вы неверно истолковали. Я оценивала её выносливость перед лицом идиотизма. — Конечно, — плавно ответила Мортиша, хотя её улыбка говорила об обратном. Уэнсдей отвернулась от них к сцене в соседней комнате. Энид теперь держала одну из наэлектризованных лампочек Фестера, ахая и хихикая, когда та светилась в её ладони. Она выглядела сияющей - будто ей место в этом безумии. Будто ей место здесь. Эта мысль так глубоко встревожила Уэнсдей, что она поспешила укрыться в более мрачных размышлениях. — Нам нужно обсудить Луциана. Гомес тут же посерьезнел: — Этот наш кузен снова лезет не в свое дело? — Он не просто лезет, — сказала Уэнсдей. — Он дирижирует. Он втянул мать Энид. Женщина явилась к ней без приглашения, вливая яд ей в уши. Луциан способствовал этому. Глаза Мортиши сузились, под её спокойствием промелькнула тень настоящей угрозы: — Это тревожит. — Я называю это непростительным. Гомес хрустнул костяшками пальцев: — Только скажи слово, моя маленькая гадюка, и я вызову его на дуэль на рассвете. — Я рассматривала более эффективное решение, — ровно произнесла Уэнсдей. — Её мать могла бы исчезнуть. Навсегда. Мортиша выгнула бровь — И ты думаешь, Энид отнесется к этому благосклонно? Уэнсдей ответила не сразу. Она представила широко распахнутые глаза Энид, её мягкость, её нелепую привязанность к таким вещам, как надежда и примирение. Энид не поблагодарит её за милосердие стирания. Наконец Уэнсдей выдохнула: — Нет. Не отнесется. — Тогда мы должны найти другой путь, — мягко сказала Мортиша, коснувшись плеча Уэнсдей, проходя мимо. — Путь, который нейтрализует Луциана, не отталкивая при этом девушку, которая явно тебя пленила. Гомес просиял, схватив руку Уэнсдей: — Мы разработаем план! Семейное дело! Ничто не радует меня больше, чем победа над вероломной родней. Уэнсдей позволила прикосновение на мгновение, прежде чем высвободить руку. Её взгляд снова задержался на Энид - та всё еще смеялась на ковре, её щеки порозовели, а радость будто заражала сам воздух. Уэнсдей ненавидела себя за то, как сильно ей нравится на это смотреть. Она написала в дневнике слова «социальная смерть», дважды подчеркнув их. — Мы разберем его по частям. Репутация. Связи. Ресурсы. Глаза Гомеса блеснули: — Да! Смерть от тысячи унижений! Ничто так быстро не убивает паразита, как голод. Мортиша наклонила голову, её улыбка была едва заметной, но смертоносной: — А кто справится с организацией такого голода лучше нас? Перо Уэнсдей заскрипело, набрасывая контуры плана. — Он живет за счет рычагов давления. Информации. Связей. Мы обрубим их. Мы используем его собственный аппетит против него. Будем кормить его крошками, ложными следами, пока он не впадет в отчаяние. Отчаяние делает людей небрежными. А небрежные люди совершают ошибки. Гомес с восторгом хлопнул по столу: — Вот это моя девочка! Уэнсдей оставалась сосредоточенной — Когда он падет, это должно выглядеть как результат его собственных действий. Иначе Энид нас не простит. В глазах Мортиши промелькнуло одобрение: — Умно. Ты защищаешь её даже в самом замысле своего возмездия. — Я защищаю свои рычаги влияния, — быстро поправила Уэнсдей, хотя жар, подступивший к горлу, выдал её. Гомес поднял бокал: — За рычаги влияния. Мортиша наклонилась вперед, её голос был как шелк: — И за девушку, которая учит тебя, что любовь - это не слабость, а броня. Уэнсдей с щелчком закрыла дневник, не желая, чтобы это слово задерживалось в голове. — Хватит сентиментальности. Начнем с его финансов. У него есть инвестиции, и все они безрассудны. Отец, ты подбросишь ему наживку, мимо которой он не сможет пройти. — Уже сочиняю в голове, — гордо ответил Гомес. — Мама, — продолжила Уэнсдей, — у твоих знакомых в совете долгая память. Шепни ровно столько, чтобы очернить его имя. Ни одна дверь не откроется перед ним, если каждая дверная ручка будет покрыта подозрением. Мортиша склонила голову, довольная: — Считай, что сделано. — А всем остальным, — закончила Уэнсдей, — займусь я. Родители не стали спрашивать, что именно входит в «остальное». Они знали её достаточно хорошо. Свечи зашипели в знак согласия, их пламя склонилось к ней, как к сообщнице. Позже хаос вечера наконец сменился тишиной. Фестер и Пагсли разошлись по своим странным уголкам поместья. Уэнсдей шла рядом с Энид по коридору к спальням. Энид потерла плечи, слабо улыбаясь: — Знаешь, в таком огромном доме, казалось бы, кто-то должен был додуматься до отопления. Уэнсдей выгнула бровь: — У нас есть отопление. — Тогда почему здесь всегда ледник? — поддразнила Энид. — Потому что дому так больше нравится, — сухо ответила Уэнсдей, но когда Энид тихо рассмеялась, в груди у неё что-то шевельнулось. Они подошли к двери Уэнсдей, и прежде чем Энид успела повернуть ручку, Уэнсдей заговорила без тени сомнения: — Я распоряжусь, чтобы здесь, в комнате, построили камин для тебя. Энид моргнула, уставившись на неё: — Что? Ты серьезно? — Разумеется, — сказала Уэнсдей так, будто это было само собой разумеющимся. — Если дом не в состоянии согреть тебя, я это исправлю. Очаг, резной камень, правильный дымоход. Всё будет готово в течение недели. Энид недоверчиво рассмеялась, качая головой: — Уэнсдей, это… нет. Это слишком. Я могу просто носить носки. Или штук десять свитеров. — Носков недостаточно, — твердо возразила Уэнсдей. — Ты моя. Ты никогда не должна чувствовать себя здесь неуютно. Эти слова повисли между ними, тяжелее любого сквозняка. Горло Энид перехватило, щеки порозовели: — Ты правда… построишь мне камин? Темные глаза Уэнсдей не дрогнули: — Я бы сожгла и заново отстроила всё это крыло, если бы ты попросила. Энид прижала ладонь ко рту, не зная, смеяться ей или плакать: — Боже, ты безумная. — Наконец-то до тебя дошло, — сказала Уэнсдей. На этот раз у Энид не нашлось колкости в ответ. Она лишь крепко сжала пальцы Уэнсдей. Уэнсдей не улыбнулась - она никогда не улыбалась, но её хватка была крепкой и яростной, будто она уже приковывала Энид к этому дому, к себе и ко всему, что она отказывалась отпускать. Сады поместья всегда были прекрасны именно после рассвета — не потому, что становились ярче, а как раз наоборот. Туман цеплялся за надгробия, железная ограда сверкала от росы, а Мортиша двигалась среди своих георгинов так, словно в этом заключалось её высшее предназначение. Из-за беременности ей стало труднее заниматься садом в одиночку. Энид стояла рядом на коленях с закатанными рукавами, выкапывая упрямые корни и стараясь не испачкать джинсы сильнее необходимого. Мортиша носила садовые перчатки как оперные - ни единая пылинка не смела к ним прилипнуть. Каким-то образом, даже сидя коленями в грязи, она умудрялась выглядеть как особа королевской крови. Энид нравилась эта тишина, размеренный ритм и спокойствие. До тех пор, пока воздух не прорезал скрип темных железных ворот. Всё её тело напряглось. Со стороны дорожки донесся голос матери - резкий, но уверенный: — Так вот куда ты сбежала. У Энид внутри всё екнуло. — Мама? — Она вскочила на ноги, на ладонях всё еще висела земля. Мортиша поднялась медленнее, отряхивая перчатки. Она не выглядела ни капли удивленной. Её черные глаза скользнули по незваной гостье, а затем вернулись к цветам. — Как очаровательно, — промурлыкала она. — Наше утро стало более драматичным. Мать Энид зашагала вперед, каблуки щелкали по каменной тропинке. Её взгляд метался от Мортиши к увитым плющом стенам и обратно к Энид. Она выглядела одновременно чужой в этом месте и решительно настроенной не признавать этого. — Я должна была увидеть это сама, — сказала она. — Луциан был прав. Ты позволила втянуть себя во всю эту… гротескную нелепицу. Челюсть Энид сжалась. — Я говорила тебе, что он лжет. Семья Уэнсдей - не плохие люди! — Ему не нужно было лгать. Посмотри вокруг, Энид. Кладбище вместо лужайки перед домом? Сад, полный черных цветов? Это не дом. Это предупреждение. Улыбка Мортиши была едва заметной, но безмятежной. — Предупреждения - это всего лишь приглашения, если у человека есть мужество. — Не пытайся играть со мной словами, — огрызнулась мать. — Я пришла за своей дочерью. Я не позволю ей выбросить свою жизнь ради таких, как вы. Энид сжала кулаки. — Я ничего не выбрасываю. Впервые в жизни я выбираю что-то для себя. Лицо матери исказилось, в голосе зазвучали почти умоляющие нотки — Энид, послушай меня. Не думай, что ты сможешь спасти эту девочку. Она утянет тебя за собой на дно. Слова ударили больно, остро, как осколки стекла. Энид пошатнулась, в глазах защипало от жара. — Не смей. Мортиша наклонила голову, наблюдая за ними с пугающим спокойствием. Она не вмешивалась. Не пыталась успокоить. Она позволила словам повиснуть в воздухе, словно проверяя, насколько крепки на самом деле корни Энид. И тут другой голос прорезал сад, как брошенный кинжал. — В нашем озере с пираньями давно не было свежего мяса, — произнесла Уэнсдей, выходя из тени арки так, будто ждала этого момента всё время. Её глаза впились в миссис Синклер с беспощадным хладнокровием. — Хотите взглянуть? Я буду стоять прямо за вашей спиной. Мать Энид вздрогнула. — Ты!.. — Да, — оборвала её Уэнсдей; её голос был мягким и смертоносным одновременно. Она остановилась рядом с Энид так близко, что их плечи соприкоснулись. — Вы уже однажды посягнули на покой Энид. Сделайте это снова, и, возможно, вы не уйдете отсюда целой. Лицо матери Энид побледнело. — Это угроза? Выражение лица Уэнсдей не дрогнуло. — Это обещание, облеченное в вежливость. Воздух казался густым, наэлектризованным. Энид хотелось рассмеяться от абсурдности ситуации: её девушка угрожает утопить её мать в пруду с пираньями. Но горло перехватило, и она не могла понять, шутка это или нет. Она взглянула на Уэнсдей, которая оставалась идеально спокойной, словно бросая миссис Синклер вызов пошевелиться. Затем, внезапно сменив тон, Уэнсдей протянула руку и закрутила локон волос Энид, широко - пугающе широко улыбаясь. — Сначала я разберусь с тем камином, о котором ты говорила. А потом скормлю её пираньям. Есть еще пожелания, пока я в благодушном настроении? Лицо Энид обдало жаром. Видеть Уэнсдей с такой широкой улыбкой было почти страшно. — Уэнсдей… Тихий смешок Мортиши пролетел над садом - похоже, она одобряла это представление. Эстер выпрямилась, её руки дрожали, хотя голос всё еще пытался звучать властно. — Вы все безумны. И вы тянете мою бедную дочь в свой адский пейзаж. — Нет, — сказала Энид, теперь громче и увереннее. Она подняла подбородок. — Они единственные, кто когда-либо тянул меня вверх. Но ты этого не поймешь, потому что никогда так не делала. Мать застыла, плотно сжав губы. Ей было нечего ответить. Резко развернувшись, она зашагала обратно к воротам, каблуки гулко застучали по камню. Тишина, оставшаяся после неё, казалась громче её криков. Энид пошатнулась, но рука Уэнсдей нашла её руку, заземляя и даря уверенность. Мортиша снова склонилась к своим георгинам, как будто ничего не произошло; её голос лился словно шелк: — Ты стояла твердо, дорогая. Корни целы. Это то, что имеет значение. Энид издала нервный смешок, глядя на Уэнсдей: — Она ведь никогда не остановится, верно? Глаза Уэнсдей были прикованы к удаляющейся фигуре у ворот. — Тогда и я тоже.