Блок Б13

Семейство Аддамс никогда не «собиралось» так, как это делают нормальные семьи. Они сходились, как на трибунал — будто решая, кого казнят на рассвете. Однако сегодня предметом обсуждения было не обезглавливание (по крайней мере, не напрямую), а беременность Мортиши. Длинный обеденный стол был очищен от еды, за исключением единственной чаши с гранатами и подозрительно дымящейся свечи в центре. Гомес, как всегда театральный, стоял во главе стола; его манжеты были припорошены сигарным пеплом, а улыбка была настолько широкой, что, казалось, разделяла лицо пополам. — Семья! — начал он, широко разведя руки. — Настало время обсудить скорое прибытие новейшего из Аддамсов! Дядя Фестер радостно закричал, едва не опрокинувшись на стуле назад. — Чур, я научу малыша пользоваться взрывчаткой! — Нет, — безмятежно произнесла Мортиша, потягивая из кубка нечто темное. Даже на седьмом месяце беременности она сидела в кресле с грацией королевы. — Ребенок будет воспитан в балансе. Сначала ножи, потом взрывчатка. — Конечно, cara mia, — вздохнул Гомес, едва не теряя сознание от восторга. — Твоя мудрость изливается даже во время беременности. Пагсли вонзил вилку в гранат и поднял его вверх. — Можно я назову его? \ — Нет, — отрезала Уэнсдей со своего места посередине стола. Её тело боролось с воспоминаниями о том, как ей когда-то сообщили о новом брате, и страхом быть замененной. Её взгляд метнулся к округлившемуся животу Мортиши; на мгновение в глазах промелькнуло беспокойство, прежде чем она вернулась к своей обычной холодности. — Почему нет? — спросил Пагсли, чье лицо уже стало красным от сока. — Потому что ты назовешь его в честь тупого предмета, — ответила Уэнсдей. Он ухмыльнулся: — Именно. Перепалка продолжалась: Фестер предлагал всё более ужасающие идеи для колыбелей «Железные прутья! Края под напряжением!», Пагсли ратовал за «веселые» имена типа Бензопилы или Волдыря. Мортиша слушала, забавляясь, положив руку на живот, будто ребенок внутри уже привык к этому безумию. Уэнсдей говорила мало. Её мысли часто возвращались не к будущему ребенка, а к Энид. Энид сидела рядом с ней, яркая и суетливая, явно пытаясь не хихикать над выходками Фестера. Время от времени её рука касалась руки Уэнсдей под столом, «заземляя» её так, что в груди у Уэнсдей становилось неуютно тесно. Это не был обычный семейный совет. Речь шла не о правилах или наказаниях. Речь шла о… росте. Переменах. Пополнении. И Уэнсдей не была уверена, хочет ли она освобождать место для этих перемен. Когда собрание перешло в крики, Уэнсдей извинилась и вышла. Фестер настаивал, что ребенок должен спать в гробу для правильного формирования костей, а Гомес вызывал Пагсли на дуэль за право выбора имени. Она отступила в тени у края комнаты, но её взгляд задержался на матери. Мортиша, конечно, поймала этот взгляд. Она всегда его ловила. Едва заметным наклоном головы она подозвала Уэнсдей. Гомес последовал за ней, как вечно влюбленный мужчина. — Что-то тяготит тебя, — промурлыкала Мортиша; её темные глаза были полны понимания. Уэнсдей помедлила, сложив руки за спиной. В другом конце комнаты Энид была отвлечена демонстрацией Фестером «безопасного для детей» динамита. Это дало ей окно для разговора. — Этот ребенок, — наконец сказала Уэнсдей тихим голосом. — Он изменит баланс в доме. — Младенцы склонны к этому, — хмыкнул Гомес, выпуская облако дыма. — Я не имею в виду расписание или бессонные ночи. — Взгляд Уэнсдей потемнел. — Я говорю об иерархии и внимании. Я - старшая. Пагсли - мой напарник по идиотизму. Но это… — Она едва заметно указала на живот Мортиши. — Это всё сместит. Вы разделите себя. Рука Мортиши оставалась неподвижной на животе. — Ты боишься, что тебя заменят, моя маленькая грозовая тучка? Челюсть Уэнсдей сжалась. — Я предвижу это. — Ах, но предвидение — это всего лишь страх, одетый в смокинг, — Гомес наклонился ближе, ухмыляясь. Уэнсдей проигнорировала его. Её глаза на миг метнулись к Энид, затем снова к Мортише. — Я беспокоюсь не за себя. Мортиша заинтригованно выгнула бровь. — Энид… — Уэнсдей снова помедлила, что было ей несвойственно. Слова казались чужими на вкус. — Она и так сомневается в своем месте в этом доме. Она сравнивает себя с нами, с тобой. Если этот ребенок появится - мягкий, спеленатый и обожаемый… — Она решит, что не может конкурировать из-за пренебрежения со стороны собственной семьи, — плавно закончила Мортиша. Молчание Уэнсдей было достаточным ответом. Выражение лица Мортиши смягчилось, хотя её голос оставался «бархатной сталью». — Дочь моя. Энид - не гость в этом доме. Ребенок не умалит её значимости. Напротив, он лишь сделает её место среди нас ярче. — Если только она не сбежит, — возразила Уэнсдей. — Она уже оставила одну семью позади. Еще одна трещина может заставить её уйти. — Тогда мы не допустим трещины, — сказал Гомес, стряхивая пепел в пепельницу в форме черепа. — Мы строим мосты, а не стены. Или, возможно, тайные туннели… так больше в стиле Аддамсов. Уэнсдей одарила его невозмутимым взглядом, но он лишь подмигнул. Мортиша протянула свою бледную руку через стол и коснулась пальцев дочери. — Ты люб… — Хватит! — вскрикнула Уэнсдей от разочарования. Лицо её осунулось. Мортиша слабо улыбнулась, будто само это слово было достаточным ответом. ———————————————————————— Позже тем вечером, когда семья разошлась по своим делам, Уэнсдей задержалась в коридоре у покоев родителей. Она слышала, как Мортиша тихо напевает колыбельную, которая была старше самих этих стен. Она смутно помнила эти же ноты из своего детства - как она молча принимала их, несмотря на гнев из-за того, что с ней нянчатся. Голос Энид донесся снизу - слабый, но звонкий: она пыталась объяснить Пагсли, что «защита от детей» означает меньше шипов, а не больше. Уэнсдей коснулась рукой холодной каменной стены. Её мысли были заняты не нерожденным ребенком, а Луцианом. Матерью Энид. Вторжениями, которые кружили вокруг их семьи, как стервятники. Аддамсы защищают своих. Всегда. Но теперь, когда Энид стала частью их жизни, а на подходе был младенец, ставки выросли. Она не намерена допускать трещин. Даже если для этого придется соткать свой собственный план в расщелинах этих стен. Уэнсдей сидела за своим письменным столом; дерево было исцарапано годами работы пером, а свеча дрожала от холодных сквозняков комнаты. Её дневник лежал открытым, его корешок скрипел, словно устав от тайн, которые она от него требовала. На одной странице: набросок лисьей челюсти. Такой же, какую она подарила Энид. Под ним аккуратными чернилами было выведено: Навсегда. На следующей странице: список имен. Мать Энид. Луциан. Рядом с ними были нарисованы маленькие кружки, соединенные нитями мыслей, как паутина. Каждый круг был помечен вопросами: мотивы, слабости, способы полностью вырезать их из этой паутины. Её перо зависло. Затем заскрипело. Луциан: Трус в костюме. Мотивирован деньгами. Одержим внешним видом. Уязвим для паранойи. Она подчеркнула последнее слово. Луциана не нужно было убивать. Это было бы слишком просто, слишком милосердно. Нет, его нужно было распутать. Чтобы его богатство превратилось в пепел в его руках, чтобы его репутация была разорвана в клочья, пока даже подхалимы не начнут переходить на другую сторону улицы, завидев его. И, прежде всего, его разум должен был содрогаться от теней, а каждый его шаг должен был сопровождаться мыслью, что за ним кто-то следит. Уэнсдей закрыла глаза, представляя это: Луциан вздрагивает от шагов, которых нет; вздрагивает от телефонных звонков, заканчивающихся тишиной; открывает ящики и находит вещи, слегка сдвинутые с места. Постепенное нисхождение; невидимые руки ведут его к безумию. Она ухмыльнулась. Страх погубит его. Но чтобы паранойя расцвела, ей понадобится мастерство её семьи. Ранее, после того как совет разошелся, она зажала Гомеса в кабинете. Тот полировал саблю, его зубастая улыбка сверкала, когда он вращал оружие, едва не задев портрет Мортиши. — Отец, — сказала Уэнсдей, входя в комнату и убирая руки за спину. — Моя маленькая катастрофа! — Гомес крутанулся, едва не обезглавив вазу. — Какую грозовую тучу ты принесла моему солнечному свету? — Луциан. Улыбка дрогнула. Гомес опустил лезвие, его усы дернулись от отвращения. — А. Стервятник. Полагаю, ты хочешь, чтобы его выпотрошили? — Не выпотрошили, — ровно произнесла Уэнсдей. — Сломленным. — Сломленным финансово, социально и духовно, верно? Она наклонила голову. — Естественно. Гомес с пафосом убрал саблю в ножны. — Тогда мы пустим ему кровь там, где больнее всего: инвестиции. Я знаю один путь. Шахтерская компания в Парагвае. Их скважины иссякнут через полгода, но для жадных глаз они блестят как золото. Уэнсдей выгнула бровь. — И ты сможешь его заманить? — Заманить? — Гомес рассмеялся, его голос гремел. — Я сам в танце заведу его в ловушку! К тому времени, как он опомнится, его карманы будут пустее, чем у Пагсли после визита в кондитерскую. Уэнсдей позволила своим губам едва заметно дрогнуть в подобии улыбки. — Принято. ——————————————————————— Позже она проскользнула в покои Мортиши, где её мать расчесывала волосы длинными, медленными движениями. Сияние беременности не смягчало её готической элегантности; оно делало её недосягаемой. — Мама. Глаза Мортиши встретились с её глазами в зеркале. — Моя буря. Уэнсдей подошла ближе, её взгляд на мгновение упал на округлившийся живот матери. Она почувствовала его тяжесть. Брат, о котором она не просила, сдвиг, который она не могла контролировать. Она проигнорировала этот укол и сосредоточилась на текущей задаче. — Гомес опустошит сундуки Луциана, — сказала Уэнсдей. — Но его репутация останется. Он будет цепляться за неё, как умирающий за последний вздох. Мортиша отложила щетку. — И ты хочешь, чтобы я задушила его в приличном обществе? — Да. Сделай его нежеланным. Сделай его пятном, к которому не прикоснется ни один хозяин дома, которого не вынесет ни одно приглашение. Улыбка Мортиши была ледяной. — Простая услуга, дорогая. Через две недели его имя перестанут произносить вслух. Уэнсдей кивнула. — Тогда остается только его разум. Взгляд матери стал острее. — И этим займешься ты. — Разумеется. На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием огня в камине. Затем Мортиша потянулась вперед и коснулась щеки Уэнсдей своей бледной рукой. — Защищать Энид таким образом… это не жестокость. Это преданность. Горло Уэнсдей перехватило. Она резко отвернулась, не желая, чтобы слова матери задерживались в голове слишком долго. Вернувшись в свою комнату, Уэнсдей наметила свою часть плана. Она не собиралась трогать Луциана напрямую. Это было бы слишком очевидно. Вместо этого она станет его преследователем. Анонимные письма, написанные чернилами настолько черными, что они отливали зеленым. Шаги за спиной, когда рядом никого нет. Тени, мелькающие на периферии зрения. Вещи, сдвинутые ровно настолько, чтобы это нервировало, но никогда достаточно, чтобы доказать чье-то вмешательство. А когда он будет на пределе, она оставит ему подарок. Что-то, что свяжет его паранойю с семьей Аддамс, но никогда не подтвердит это прямо. Возможно, зуб. Или фрагмент кости. Напоминание о том, что Аддамсы не забывают. Она обмакнула перо и написала: «Паранойя — это медленная гниль. Пусть она пожирает его, пока не останется ничего». Свеча задрожала. Уэнсдей задула её. ——————————————————————— На следующее утро Энид нашла её в лесу за поместьем. Воздух был влажным, мох - густым, а деревья шептали секреты, которые могли понравиться только Аддамсам. Энид укуталась в мягкое пальто, её щеки покраснели от холода. — Ты исчезла после ужина, — легко заметила Энид, пристраиваясь рядом. — У меня были дела. — Планируешь очередное убийство? — поддразнила Энид, толкнув её плечом. — Не убийство. Хуже. — Взгляд Уэнсдей задержался на деревьях. — Скоро Луциан обнаружит, что лишился богатства, союзников и рассудка. Энид замедлила шаг, моргая. — Ты… ты серьезно, да? — Вполне. — Глаза Уэнсдей скользнули к ней. — Он попытался использовать твою мать как оружие против тебя. Это не останется без ответа. Энид закусила губу, разрываясь между чувствами. — И ты думаешь, что свести его с ума - лучший способ справиться с этим? — Да. — Голос Уэнсдей был тверд как сталь. — Потому что я хочу, чтобы он знал, что его разрушают. И я хочу, чтобы каждое утро он просыпался с мыслью: не сегодня ли тот день, когда я наконец его прикончу. Энид вздрогнула, и не только от холода. — Ты пугающая, ты знаешь это? Уэнсдей посмотрела на неё и с несвойственной ей мягкостью произнесла: — В этом и цель. У Энид перехватило дыхание где-то между страхом и благоговением. Уэнсдей снова перевела взгляд на лес. Она не стала ничего объяснять. Но в груди что-то теплое сжалось при виде Энид, идущей рядом - такой яркой на фоне тьмы. Луциан мог сгнить. Мир мог рухнуть. Но это - присутствие Энид, её огонь, её глупый смех - было единственным постоянством, которого жаждала Уэнсдей. Уэнсдей никогда не любила утро. Не из-за часа, а из-за солнца. Оно всегда настойчиво пробивалось сквозь шторы, пошлое и самодовольное в своих попытках согреть всё, чего касалось. Тяжелые бархатные драпировки поместья долго служили ей щитом, но этим утром она решила встать пораньше. Её разум был беспокоен. Имя Луциана всю ночь царапало мысли. Планы обретали всё более острые формы, пока она лежала в темноте. Но что тревожило её сильнее мести, так это нечто гораздо менее привычное: то, как Энид осталась после визита матери. Не просто осталась, а снова улыбнулась перед уходом; её тепло каким-то образом не угасло даже после того, как его облили ядом. Энид была огнеупорной так, как Уэнсдей не могла понять. Проходя по коридору, она услышала голоса, доносящиеся из атриума. Она замерла. Воздух слабо пах влажной землей и ночными цветами - верный признак того, что Мортиша занималась своими растениями. И действительно, когда Уэнсдей осторожно выглянула из-за резного дверного проема, она увидела их. Мортиша, величественная даже в простом черном платье, стояла у края своего зимнего сада. А рядом с ней Энид. Уэнсдей застыла, её рука сжалась на блокноте. Она не ожидала, что Энид уже проснулась, а тем более - что она здесь, наедине с Мортишей. Зрелище было странным: бледная элегантность матери рядом с теплом Энид. Её светлые волосы практически светились в мягком свете, а смех был похож на первый весенний крик птицы. Ей следовало уйти. Вернуться к столу, к картам и стратегиям. Но вместо этого она осталась в тени дверного проема, тихая, как призрак, и стала наблюдать. — Ваши орхидеи… невероятные, — говорила Энид, присев, чтобы рассмотреть цветок с лепестками чернее чернил. — Я даже не знала, что такой цвет существует. — Они процветают в пренебрежении, — плавно ответила Мортиша, опускаясь в кресло с легкостью королевы, принимающей трон. Одна рука легко коснулась живота. — Как и люди, они расцветают, когда их не душат вниманием. Энид усмехнулась: — Это многое объясняет в Уэнсдей, не так ли? — О да, — губы Мортиши чуть дрогнули. Уэнсдей сжала блокнот крепче. Ей хотелось вмешаться, напомнить Энид, что обсуждать её как особо капризное растение необязательно. Но она не могла сдвинуться с места. Она не могла отвести взгляд. Энид выпрямилась, отряхивая руки. Её улыбка смягчилась, когда она посмотрела на живот Мортиши. — Какой уже месяц? — Седьмой, — томно ответила Мортиша. В её лице появилось то тонкое сияние, которое даже Уэнсдей заметила в последние недели. — В этот раз всё… иначе. — Иначе как? Взгляд Мортиши на мгновение затуманился. — Возраст меняет тело. Но жизнь настаивает на возвращении, упрямая и неумолимая. Возможно, в этом её величайшая жестокость. И величайший дар. У Уэнсдей перехватило горло. Она никогда не слышала, чтобы её мать признавала такую уязвимость вслух перед кем-либо, кроме Гомеса. Энид же лишь мягко улыбнулась: — Вообще-то, это очень красиво. Уэнсдей почувствовала, как её дыхание сбилось. Эти слова. Они слишком походили на то, что Энид сказала ей в парке несколько недель назад, когда они говорили о Лео. Огнеупорная, да, но с трещинами в тех местах, куда попадал свет. Мортиша внимательно изучала Энид своими темными глазами, похожими на гладь неподвижного пруда. — И что ты думаешь о прибавлении в семействе, дорогая? Мы и так кружим вокруг тебя, как шторм. Еще одна маленькая буря только добавит хаоса. Энид тихо рассмеялась, переминаясь с ноги на ногу. — Честно? По-моему, это здорово. Я никогда не думала, что подхожу для больших семей. Я привыкла, что всё вокруг такое… — Она осеклась, прикусив губу. — Тихое. Пустое, даже. Уэнсдей знала, что она имеет в виду. Она слышала это раньше в обрывках фраз: одинокие ужины, призрак Лео, родители, слишком занятые собой. И всё же, слышать это сейчас, сказанное так открыто Мортише, заставляло что-то внутри Уэнсдей сжиматься. Энид так легко отдавала свое сердце. Мортиша протянула руку, коснувшись запястья Энид. — Ты наполнила наш дом светом, которого нам не хватало. И поверь мне, ни один ребенок, рожденный в этой семье, никогда не будет обделен хаосом или любовью. Ты скоро сама в этом убедишься. Энид густо покраснела. — Спасибо, миссис Аддамс. Это очень много для меня значит. — Мортиша, — мягко поправила она. — Мортиша, — быстро кивнула Энид. Уэнсдей услышала достаточно. Она вошла в комнату, звук её сапог резко отозвался на плитке. Обе женщины обернулись. — Подслушивание тебе не идет, — заметила Мортиша, хотя тень улыбки выдавала её забаву. — Я не подслушивала, — отрезала Уэнсдей. Она подошла к Энид с подчеркнутым спокойствием, на мгновение коснувшись её руки - молчаливое заявление прав. — Я вела наблюдение. — Разумеется, — Мортиша поднялась с кошачьей грацией. — Постарайся не испепелять свою возлюбленную взглядом, дорогая. Она тебе не противник. Уэнсдей проигнорировала это, хотя почувствовала, как предательское тепло подступает к груди. Она повернулась к Энид: — Мать не утомила тебя своими ботаническими лекциями? Энид тихо рассмеялась. — На самом деле, мне даже понравилось. — Кто бы сомневался, — пробормотала Уэнсдей. Мортиша понимающе улыбнулась, проходя мимо них. — Постарайтесь не сжечь оранжерею своим пристальным взглядом, милая. Оставляю вас. Когда она ушла, воцарилась тишина. Энид повернулась к ней, её глаза сияли любопытством. — Ты ведь наблюдала за нами, да? Уэнсдей подняла подбородок. — Да. — Почему? Уэнсдей помедлила. Правда раздирала горло, необработанная и резкая. То, что она была очарована не элегантностью Мортиши, а тем, как Энид вписалась сюда, будто всегда здесь была. Вместо этого она сказала: — Потому что мне нужно было убедиться, что она не вербует тебя в свой культ плотоядных растений. Энид шагнула ближе, смеясь: — Ну конечно. Именно поэтому. Взгляд Уэнсдей задержался на её лице, на пятнышке земли на щеке. Мир вокруг померк, пока не осталась только эта нелепая девчонка, превратившая её тщательно охраняемую тишину в шум, без которого она больше не могла жить. Её мысли снова вернулись к Луциану и матери Энид. — Мы разберемся с ней, — внезапно сказала Уэнсдей тихим голосом. Энид моргнула. — С кем? — С твоей матерью. — Глаза Уэнсдей сузились. — Она не добьется успеха. Я не позволю ей убедить тебя уйти. Энид наклонила голову, её выражение лица смягчилось. — Тебе не обязательно защищать меня от всех, Уэнсдей. — Обязательно, — голос Уэнсдей едва заметно дрогнул. Этого было достаточно. Она отвела взгляд. Долгое время они молчали. Затем Энид взяла её за руку, переплетая их пальцы. — Хорошо. Тогда позволь и мне защищать тебя. У Уэнсдей всё перевернулось внутри. Она не ответила, лишь сжала руку Энид так крепко, что стало больно. Из коридора донеслись громкие замечания Гомеса, а наверху Пагсли что-то кричал про неудавшуюся бомбу. Поместье жило - хаотичное, нелепое. Но здесь, в этом тихом уголке, Уэнсдей чувствовала себя безоружной перед самой простой вещью: теплом руки Энид. — Луциан пожалеет, что вообще появился в нашей жизни, — прошептала Уэнсдей с яростным, непоколебимым блеском в глазах. — Ты узнаешь, что значит забота Аддамсов. Энид сглотнула, её дыхание перехватило. Она улыбнулась - безрассудно и мягко: — Кажется, я уже знаю. Уэнсдей почувствовала боль в груди и отвернулась прежде, чем Энид успела это заметить. Первое, что сделала Энид, впустив Уэнсдей к себе, — дважды заперла дверь. Не из паранойи, а ради иллюзии, что внешний мир - арендодатель, сплетничающие соседи, коллеги - не сможет войти. Уэнсдей прошла мимо неё привычным шагом, но когда её взгляд упал на диван, книжные полки и знакомое лавандовое одеяло на кровати в соседней комнате, она смягчилась. Всего на секунду, но Энид это заметила. — Ты напряжена, — сказала Энид, скидывая кроссовки в угол. — Я окружена бежевыми стенами и потолками с потеками от воды, — невозмутимо ответила Уэнсдей. — Напряжение — единственная адекватная реакция. Энид рассмеялась, задев её плечом: — Но ты ведь продолжаешь возвращаться. Уэнсдей не ответила. Она поставила сумку у кресла, сканируя комнату взглядом, будто собирала улики. Энид уже знала её достаточно хорошо, чтобы заметить, как дернулась её челюсть. Уэнсдей ненавидела то, насколько временным было это пространство для них. Энид вздохнула и потянула её к дивану. — Садись. Уэнсдей не спорила. Она села, и когда Энид прижалась к ней, она не отстранилась. Энид положила голову ей на плечо. — Ты ведь ненавидишь это, правда? То, что я не могу оставить тебя у себя на подольше. Тишина Уэнсдей была острой, как стекло. Затем она призналась, едва слышно: — Да. Энид подняла лицо, ловя вспышку разочарования в её глазах. — Думаешь, я не ненавижу? Каждый раз, когда ты входишь в эту дверь, мне кажется, что в углу стоят песочные часы. Словно песок утекает сквозь пальцы. — Песочные часы созданы для того, чтобы мучить неизбежностью, — пробормотала Уэнсдей. — Да. Но песок всегда можно перевернуть обратно. Уэнсдей покосилась на неё, уголок её губ дернулся вверх. — Слабая метафора. Но, полагаю, утешительная. Энид закатила глаза и переплела их пальцы. — Тебе не нужно это чинить. Мы просто… работаем с тем, что есть. — Я ненавижу ограничения, — произнесла Уэнсдей, глядя на их руки. — Я знаю, — мягко сказала Энид и быстро поцеловала её в щеку. — Поэтому ты берешь максимум от того, что получаешь. Уэнсдей повернула голову, ловя её губы поцелуем, который был совсем не быстрым. Поцелуй был медленным, её рука поднялась, чтобы обхватить челюсть Энид. Это было похоже на признание: да, на нас стоит таймер, но пока он идет - ты моя. Когда они оторвались друг от друга, дыхание Энид было неровным. — Вау. Глаза Уэнсдей горели. — Я не собираюсь тратить минуты на поверхностные проявления. Энид дрожаще рассмеялась: — Боже, у тебя всё звучит как план сражения. — Возможно, так и есть. Я знаю все верные способы разрушить тебя, — ухмыльнулась Уэнсдей. Они снова поцеловались, глубже, пока Энид не потянула Уэнсдей назад на диван. Мир сузился до веса её тела, мягкости губ и темных кос, касающихся кожи Энид. Даже когда обстановка накалилась - пальцы под одеждой, прерывистое дыхание - осознание этих песочных часов не исчезло. Оно стало топливом. Каждый вздох, каждое прикосновение казались более необходимыми, потому что они могли быть последними перед очередными ночами в разлуке. — Я сейчас скажу кое-что ужасно неловкое, но я чувствую, что должна, — нервно произнесла Энид. — Что именно? — В одну из моих последних смен в больнице, в ту ночь, когда ты наконец позволила мне коснуться тебя… я как бы потеряла контроль и мне пришлось уйти в ванную, чтобы… — Щеки Энид запылали. Уэнсдей выгнула бровь. — Продолжай. — Я… трогала себя. Уэнсдей, казалось, боролась с желанием рассмеяться. — Имеешь в виду мастурбацию? Энид слабо кивнула, закрыв лицо руками. — Боже, не верится, что я это сказала. Уэнсдей осторожно убрала её руки от лица и поцеловала её в щеку, затем в горло, а потом прошептала на ухо: — Не стыдись, Синклер. Я часто вспоминаю ту ночь, и это заставляет меня гореть. Её губы коснулись мочки уха, зубы слегка задели кожу, заставив Энид застонать. Рука Уэнсдей скользнула в волосы Энид, слегка потянув её голову назад, чтобы обнажить шею. Жар внутри Уэнсдей рос, когда она мягко прижалась губами к её шее. Энид сжала ноги, пытаясь унять давление, но это не помогло. Уэнсдей заметила это и улыбнулась прямо ей в шею. — Сдерживайся, мы еще даже не начали, — поддразнила она. — С тобой это невозможно, спасибо. Энид запустила руку под рубашку Уэнсдей, проводя ногтями по спине. Внутри Уэнсдей вспыхнуло что-то первобытное. Она прикусила кожу под челюстью Энид, вызвав у той громкий вдох. Уэнсдей нуждалась в ней. В её звуках, в тепле её тела, в удовольствии, которое она видела в каждом её движении. Она снова поцеловала Энид - жадно, отчаянно. У Уэнсдей вырвался невольный стон, и она мысленно прокляла себя за это. Её бедра прижались к бедрам Энид. — Раздевайся, — прошептала она в губы Энид. Она отстранилась и наблюдала, как её возлюбленная застенчиво снимает одежду, глядя на неё в ожидании. — Твоя очередь. — Но я хотела отдать тебе… — начала Уэнсдей. — Ты всё еще можешь, но я не хочу быть единственной голой. — Блондинка скрестила руки и надула губы. Уэнсдей разделась без колебаний. Несмотря на легкое смущение, она чувствовала себя смелой. — О чем именно ты думала, когда трогала себя? — спросила она. Энид опустила голову и пробормотала: — Я стояла и... ну, ты... делала мне... пока я стояла.. Уэнсдей прищурилась, не совсем понимая. Энид тут же пояснила: — Это значит, что ты использовала язык. — Ясно… — протянула Уэнсдей. Она подошла вплотную, целуя ключицы Энид, спускаясь к животу и пупку. Она опустилась на колени, прямо как в фантазии Энид. — Боже, я этого не вынесу, — прошептала Энид. Черные ногти Уэнсдей очертили линию на внутренней стороне бедер Энид, заставляя ту вздрогнуть. — Я никогда не была в этой позиции, честно говоря. Но вид отсюда гораздо лучше, чем я думала. Улыбка Уэнсдей была лукавой. — Я более чем рада быть первой. Она склонила голову, Энид чуть раздвинула ноги, и Уэнсдей начала. Её язык медленно скользил по клитору Энид — так медленно, что это было почти мучительно. Энид хотелось, чтобы её поглотили. Но Уэнсдей дразнила её. Играла. Она обхватила ноги Энид руками для контроля, чувствуя её дрожь. Энид подалась навстречу, издав долгий стон, когда Уэнсдей усилила давление. Она исследовала каждый миллиметр, пока не сосредоточилась на самых чувствительных точках. — Уэнсдей… Уэнсдей подняла на неё взгляд, не останавливаясь. — Мы можем… в спальню? Черт. Я больше не могу стоять. Когда они добрались до кровати, Уэнсдей ожидала, что Энид ляжет. Вместо этого её саму толкнули на матрас, и она с трепетом наблюдала, как Энид устроилась сверху так, чтобы её бедра оказались прямо над лицом Уэнсдей. Энид помедлила. — Почему ты сомневаешься? — спросила Уэнсдей. — А что, если тебе там будет нечем дышать и ты… ну, умрешь? — Тогда я умру честной и счастливой смертью. Души меня, не заставляй умолять. Энид усмехнулась и опустилась ниже. Язык Уэнсдей заработал с новой силой и настойчивостью. Энид вцепилась в изголовье кровати обеими руками. Она двигалась в такт движениям Уэнсдей, которая периодически стонала, придерживая её за талию и бедра. Дышать действительно становилось труднее, но это лишь заставляло Уэнсдей работать усерднее, чувствуя, как напрягаются и расслабляются мышцы живота Энид. — Да, да! — вскрикнула Энид. Наконец, после нескольких резких толчков бедрами, Энид накрыла волна оргазма. Когда она легла рядом, они посмотрели друг на друга, и Уэнсдей вдруг… рассмеялась. Да, рассмеялась. — Почти комично, насколько сильно моё сердце и тело жаждут тебя. Насколько сильно я хочу доставлять тебе удовольствие. Я готовила свою жизнь к одиночеству, — наконец сказала она. — Ну, это… привязанность. Наверное, это то самое слово. Уэнсдей обдумала это. — Да, полагаю, так. Энид прошептала ей на ухо: — Тебе ведь тоже ненавистно уходить от меня? Уэнсдей отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Да. Это единственный уход, который я не могу рационализировать. У Энид защемило в груди. Она мягко поцеловала её в висок. — Тогда не рационализируй. Просто чувствуй. Я чувствую то же самое. Это глупо, — тихо добавила она, — но иногда мне кажется, что расстояние делает нас сильнее. — Это как же? — Потому что каждый раз, когда ты возвращаешься, кажется, будто я ждала целую вечность. И это напоминает мне, что оно того стоит. Что ты того стоишь. Губы Уэнсдей разомкнулись, будто она хотела что-то ответить. Но она лишь закрыла их и накрыла руку Энид своей. Её глаза смягчились так, как не смогли бы никакие слова. Они лежали так, пока сон не начал забирать Энид. Прямо перед тем, как провалиться в забытье, она услышала едва уловимый шепот Уэнсдей: — Того стоит. И хотя на следующее утро она проснулась одна, одеяло еще хранило тепло там, где лежала Уэнсдей. Песочные часы уже были перевернуты, но Энид улыбалась. Она знала, что песок будет продолжать падать, но Уэнсдей будет продолжать возвращать его обратно.