Блок Б13

Звон стали оглашал солярий ритмом, который можно было бы назвать музыкальным, если вам по душе музыка ножей и убийств. Уэнсдей чисто парировала удары, её клинок с сухим щелчком сталкивался с клинком Пагсли, заставляя его морщиться, даже когда боли не было. — Ты медленный, — отрезала она, кружа вокруг него, как хищник вокруг добычи. — Я непредсказуемый, — парировал он, дико замахиваясь в движении, больше похожем на попытку прихлопнуть комара, чем на владение мечом. Уэнсдей наклонила голову, легко отступая в сторону. — Есть разница между непредсказуемостью и некомпетентностью. — Может, я усыпляю твою бдительность ложным чувством безопасности. — Тебе не нужно меня заманивать, — ответила она. Её клинок скользнул под его оружие и с минимальным усилием подбросил его вверх. — Ты сам по себе — ложное чувство безопасности. Пагсли фыркнул, снова бросаясь вперед. На его лице играла ухмылка — он знал, что проигрывает, но всё еще надеялся обманом вырвать победу. Его нога зацепилась за ковер. Он споткнулся, замахал руками и каким-то образом умудрился в том же неуклюжем движении замахнуться мечом на её лодыжку. Уэнсдей отпрыгнула назад, её глаза сузились. — Неряшливость, замаскированная под стратегию. Восхитительно в своей глупости. — Ты почти попалась, — сказал он, восстанавливая равновесие. — Я чуть не умерла от стыда, наблюдая за тобой. Мечи столкнулись снова, на этот раз жестче. Лицо Пагсли осветилось искрами решимости, пот выступил на висках. Он был неуклюж, да, но ему было не занимать упорства. Каждый раз, когда она отбивала его, он возвращался с очередным неловким замахом и очередной дурашливой ухмылкой. — Знаешь, — проговорил он между вдохами, — когда-нибудь я тебя побью. Уэнсдей крутанула запястьем, обезоружив его так быстро, что клинок с грохотом улетел через всю комнату и почти застрял под диваном. Она приставила меч к его груди. — Когда-нибудь. Но не сегодня. Он драматично схватился за рубашку, пятясь назад, словно смертельно раненный. — Жестоко. Абсолютно жестоко. — Жестокость - семейная черта, — сказала она, аккуратно убирая меч в ножны. Пагсли со стоном рухнул на диван, продолжая ломать комедию. — Жестокость в семье течет. А ты по ней бежишь. — А ты ползешь. Он выглянул из-под руки, всё еще валяясь на диване. — Признай. В этот раз я продержался дольше. Уэнсдей выдержала паузу перед ответом. — Как таракан. — Это не тот комплимент, на который я рассчитывал. — Он и не планировался как комплимент. Несмотря на её тон, он сел с ухмылкой, разделившей его лицо пополам. — Но ты не фехтуешь с теми, кто тебе скучен. А значит, я прогрессирую. Уэнсдей поправила манжеты своей строгой черной блузки с белыми швами, делая вид, что ей неинтересно. — Или мои стандарты деградируют. Он пожал плечами. — В любом случае, я в выигрыше. — Ты проиграл. — Да, но важен настрой. Она пристально посмотрела на него. Он ответил тем же взглядом, вызывая её на спор. После долгого, напряженного молчания уголки её рта едва не дрогнули в усмешке. Она быстро подавила этот порыв, но Пагсли всё равно заметил. — Ха! — торжествующе воскликнул он, указывая на неё пальцем. — Ты почти улыбнулась. Значит, я точно победил. — У тебя галлюцинации, — ответила она, но в её голосе не было обычной колкости. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Уэнсдей занялась сбором разбросанных клинков, но ухмылка Пагсли не гасла. — Зато теперь ты спаррингуешь со мной. Ты не уходишь каждый раз, когда я прошу. Уэнсдей убрала последний клинок в чехол и защелкнула замок. — Ты - подходящий противник. — Противник, который спотыкается о ковры? — Даже ничтожные твари могут кусаться. Он рассмеялся, ничуть не обидевшись. — Видишь? Тебе это нравится. Уэнсдей на мгновение замерла, а затем резко отвернулась, как будто полки с оружием на дальней стене внезапно потребовали тщательного осмотра. «Наслаждение» не было словом, которое она допускала в свой лексикон, но слабый трепет в груди говорил об обратном. Она потянулась к своему дневнику на соседнем столе, открыв его на чистой странице, но ничего не написала. Ручка замерла. — Планируешь следующий ход? — спросил Пагсли. — Всегда. — Против меня или…? — Его ухмылка стала еще шире. — Против неё? Её взгляд метнулся к нему. Он поднял руки в притворном защитном жесте. — Что? Ты ведешь себя очевидно. — Ничего подобного. — Для меня — да. И для папы. И для мамы. И, может быть, для Ларча, но он помалкивает. Челюсть Уэнсдей сжалась. Она хотела сразить его едким замечанием, но его улыбка была слишком широкой, а тон - слишком самодовольным. Она ненавидела моменты, когда он был не совсем неправ. — Мне нужно твое молчание, — твердо сказала она. Он наклонил голову. — О чем именно? — О том, что я намерена сделать сегодня вечером. Его ухмылка стала дьявольской. — И что же это? Она снова перевела взгляд на пустую страницу. — Тебя это не касается. — Молчание так не работает, — пробормотал он, копируя её недавний отказ. Ручка Уэнсдей вывела на странице одно слово: Энид. Она быстро накрыла его ладонью, прежде чем Пагсли успел подойти ближе. Она с щелчком закрыла дневник. — Оставь меня. — Ладно. — Он спрыгнул с дивана, снова хватая свой меч. — Только не забудь, кто был твоим первым партнером по дуэлям, когда вы поженитесь или типа того. Она метнула в него взгляд, достаточно острый, чтобы пригвоздить к месту. Он виновато ухмыльнулся и выскочил из комнаты. Оставшись одна, Уэнсдей медленно выдохнула. Слово «поженитесь» неприятно отозвалось в голове, но не потому, что оно вызывало отвращение, а из-за того, насколько близко оно было к чему-то, в чем она не признавалась даже самой себе. Сегодняшний вечер не будет похож на другие. Сегодня она спросит. Не цветами или кольцами (вульгарные традиции), а чем-то, что навеки связывает Аддамсов. Чем-то древним и преданным. Она встала, убирая дневник в ящик стола. Её сапоги застучали по полу, когда она направилась на кухню, откуда уже доносился голос отца. Ритуал начался. Кухня поместья Аддамсов не была местом спокойствия. Это было поле битвы с плиточным полом и чугунными сковородами; комната, где ножи сверкали, как выстроившиеся по стойке «смирно» солдаты, а ингредиенты ожидали своего приговора. В воздухе уже витал едкий запах жареного перца, чеснока, шипящего в масле, и терпкий аромат предвкушения. Гомес был в своей стихии. Он размахивал ножом, словно на сцене, шинкуя кинзу с азартом человека, сражающегося с невидимыми врагами. С каждым взмахом ошметки зелени разлетались по разделочной доске, как конфетти. Уэнсдей стояла напротив него, её лицо застыло в суровом выражении. — Это, — ровно сказала она, — преступление против симметрии. Гомес схватился за грудь, словно в него выстрелили. — Мой крошечный трупик, ты ранишь меня в самое сердце. Я режу со страстью, а не с точностью. — Страсть порождает хаос, — ответила Уэнсдей, выхватывая нож из его руки. Её движения были стремительны. Кинза распадалась на ровные, идентичные фрагменты, размером не больше спичечной головки. — Энид не потерпит неровных срезов. Она заслуживает совершенства. — Совершенство переоценено! — провозгласил Гомес, обводя рукой столешницу, где помидоры ждали своей участи. Он подхватил один и прокрутил его на ладони. — То, чего жаждет сердце, дочь моя, это вкус любви! — Сердце - ненадежный орган, — сказала Уэнсдей, не поднимая взгляда. Она проткнула помидор кончиком ножа и четвертовала его одним быстрым движением. — Оно бьется, пока не остановится. Гомес мечтательно вздохнул. — У тебя талант к поэзии, как у твоей матери. — Нет, — поправила Уэнсдей. — У меня собственный талант к вскрытию. В дверном проеме показалась Мортиша, она мягко прислонилась к косяку, наблюдая за спором с понимающей улыбкой. — Если вы намерены драться на дуэли из-за каждого овоща, мы просидим здесь до рассвета. — Мы деремся, потому что это оказывает честь еде, — сказал Гомес, предъявляя очередной помидор. — Есть ли лучший способ приправить блюдо, чем соперничество? — Последовательность, — парировала Уэнсдей. Она сдвинула нарезанные кусочки в идеальную линию плоскостью клинка. — Последовательность - это сама по себе приправа. Гомес ахнул, возмущенный до глубины души. — Богохульство! Ни один вкус никогда не рождался из симметрии. — Он потянулся, чтобы «исправить» её кучку, занеся руку над аккуратным рядом ломтиков помидора. Нож Уэнсдей опустился с резким стуком, пригвоздив его рукав к разделочной доске. Она подняла взгляд, холодный и немигающий. — Тронь эту кучу еще раз, и я приправлю это блюдо твоей кровью. Мортиша удовлетворенно вздохнула, словно это было самое романтичное, что она слышала за всю неделю. Она не видела, чтобы дочь так общалась с семьей с тех самых пор... Кухонная дверь снова скрипнула, и внутрь заглянула Энид. — Привет! Она осеклась. Перед ней на столе... Гомес, пойманный на попытке схватить другой овощ свободной рукой, пригвожденный ножом за рукав другой руки. Уэнсдей, взирающая на него с летальной интенсивностью. Мортиша, улыбающаяся как богиня, взирающая на хаос. — ...Я мешаю? — осторожно спросила Энид. — Никогда! — просиял Гомес, резко выдергивая рукав, отчего нож со звоном упал на столешницу. — Ты пришла пораньше, что означает - идеально вовремя! Уэнсдей резко повернулась к ней. В её взгляде промелькнула вспышка эмоций — удивление, раздражение и облегчение, сплавленные воедино. — Ты не должна была быть здесь так рано. Энид моргнула. — Прости? Я, э-э, освободилась пораньше. Подумала, что просто... заскочу? Мортиша скользнула вперед, перехватывая Энид прежде, чем та успела подойти ближе к плите. — Дорогая, тебе здесь всегда рады. Но кухня сейчас... занята. — Занята? — эхом отозвалась Энид, глядя на стол, где Гомес теперь жонглировал луковицами с безрассудным энтузиазмом. Губы Мортиши едва заметно изогнулись. — Тебе будет безопаснее оставить их наедине с этим. Позади неё кастрюля на плите сердито зашипела. Уэнсдей рывком сняла её с огня, выругавшись под нос, в то время как Гомес провозгласил: — Каждое шипение - это поцелуй вкуса! — Это чуть не стало пожаром, — пробормотала Уэнсдей. — Вкус требует жертв! — парировал Гомес, подбрасывая луковицу в воздух и ловя её ножом. — Перестань калечить продукты, — скомандовала Уэнсдей, перехватывая вторую луковицу в полете и нарезая её на невероятно тонкие полумесяцы. Энид, застывшая между благоговением и ужасом, прошептала Мортише: — Они всегда так готовят? — Это, — плавно ответила Мортиша, беря Энид под руку и уводя её в сторону гостиной, — то, что у нас считается сотрудничеством. Из кухни донесся грохот сковородок, торжествующий выкрик Гомеса и резкий ответ Уэнсдей. Энид рассмеялась, звук вырвался прежде, чем она успела его подавить. — Это безумие. — Безумие - это просто страсть под другим именем, — ответила Мортиша. Её рука была прохладной и уверенной на локте Энид. — Скажи мне, Энид, ты когда-нибудь встречала семью, подобную этой? Смех Энид перешел во что-то более мягкое. Она покачала головой. — Нет. В моей семье... мы так не делали. — Её горло перехватило, имя Лео призраком отозвалось внутри. — Я и забыла, каково это - чувствовать себя… — Она неопределенно указала на дверь, за которой всё еще что-то гремело и шипело. — …настолько близкой с людьми. Взгляд Мортиши смягчился, хотя её поза оставалась элегантной и собранной. — И тебя это пугает - быть втянутой в шторм? Энид замялась, опустив глаза на свои руки. — Немного. Что, если я не впишусь? Что, если я слишком... другая? Посмотрите на меня. Я - это розовые свитера и плейлисты в Spotify. А вы... ну. — Она неопределенно указала на платье Мортиши, на тени, тянущиеся за её присутствием. — Вы - это вот всё и проигрыватели для пластинок. Губы Мортиши дрогнули, голос зазвучал бархатным шепотом. — Дорогая моя, Уэнсдей не нужна еще одна тень. У неё их и так предостаточно. То, что ей нужно, то, что она выбрала - это пламя. В груди Энид всё сжалось. — В этом доме, — продолжила Мортиша, не сводя взгляда, — инаковость не является слабостью. Это сама суть сопричастности. И, с моей точки зрения, ты уже часть семьи. Из кухни взревел Гомес: — Она И ЕСТЬ семья! — за чем последовал отчетливый звук чего-то разбивающегося. Голос Уэнсдей немедленно перекрыл шум: — Если ты расколол это блюдо, отец, ты будешь следующим! Энид прижала пальцы к губам, чтобы сдержать смех. В глазах неожиданно защипало. — Кажется, меня еще никогда так не называли семьей. Мортиша сжала её руку, нежно и уверенно. — Тогда пусть это будет первым из многих разов. Ты здесь не посторонняя, Энид. Ты - причина, по которой моя дочь больше не блуждает в темноте одна. Горло Энид сдавило так сильно, что она не смогла сразу ответить. Она только кивнула, быстро моргая. Кухонная дверь снова распахнулась. Вышел Гомес с триумфальной ухмылкой, мука припорошила его фартук, как снег. — Обед будет великолепным! — объявил он, не замечая подпалин на рукаве. Следом за ним вышла Уэнсдей с миской идеально нарезанных овощей, на её лице читалось лишь легкое раздражение. — Обед будет съедобным, — поправила она. Её взгляд на секунду метнулся к Энид, смягчаясь при виде неё. Мортиша понимающе улыбнулась, отпуская руку Энид. — Вечер обещает быть незабываемым. Энид перевела взгляд с одного на другого. Хаос Гомеса, безупречная резкость Уэнсдей, спокойная сила Мортиши - и почувствовала, как что-то теплое поселилось в её сердце. Энид сидела на бархатном диване, поджав под себя ноги, и улыбка сама собой кривила её губы. Она покачала головой, когда раздался очередной грохот, за которым последовало драматичное восклицание Гомеса: — Клянусь, чеснок сам прыгнул с лезвия! И мгновенный ответ Уэнсдей: — Чеснок не прыгает. Это была твоя рука, и она была неуклюжей. Смех вырвался из Энид прежде, чем она успела его остановить. Она прикрыла рот рукой, приглушая его, но он всё равно просочился наружу. Мортиша, элегантно восседавшая в кресле неподалеку, опустила книгу, которую делала вид, что читает. Её взгляд был пристальным, рот едва заметно изогнут. Энид снова глянула в сторону кухни, где раздался особенно громкий хлопок, а затем что-то подозрительно похожее на стон дерева под непосильной тяжестью. Она недоверчиво покачала головой. Мортиша наклонила голову, её темные глаза сузились с интересом. — А как проходили обеды в твоей семье? Энид замялась, вопрос застал её врасплох. Она теребила край рукава, покусывая губу, прежде чем ответить. — Честно? Никак. Совсем. За едой было тихо. Папа ел перед телевизором, уходя в себя под какой-нибудь матч. Мама перехватывала что-то стоя у стойки, листая телефон. Лео... — она запнулась, но продолжила уже мягче. — Мой брат, он обычно запирался у себя. А я? Я сидела за столом. Одна. Ждала, как дура, надеясь, что кто-нибудь ко мне присоединится. Мортиша не перебивала. Она просто слушала, сохраняя свое непоколебимое присутствие. Энид издала смешок, в котором было больше горечи, чем веселья. — Я накрывала на стол каждый вечер, даже когда знала, что никто не придет. Тарелки, вилки, всё как положено. Думаю, я верила... если я буду продолжать, однажды они заметят, и мы сядем все вместе. Как какая-нибудь идеальная семья из кино. — Она покачала головой, её улыбка дрогнула. — Этот день так и не настал. Тяжесть собственных слов навалилась на неё. На мгновение шум из кухни показался далеким, приглушенным воспоминанием, давящим на грудь. Голос Мортиши мягко прорезал тишину. — Ты тосковала по тому, чего не было. Энид медленно кивнула. — Да. А когда Лео... — Она замолчала. Прошлой ночью в парке рассказать Уэнсдей было проще. Сегодня слова давались труднее. Она сглотнула. — Когда я потеряла его, показалось, что... ну, вот и всё. Семейным обедам не бывать. Не с двумя родителями, которые никогда не отрывают взгляда от своих собственных миров. Глаза жгло, но она заставила себя продолжать. — Думаю, поэтому мне так нравится здесь. Здесь шумно, хаотично и... — Она тихо рассмеялась. — Безумно. Но это - вместе. Даже когда вы препираетесь или кто-то поджигает плиту, чувствуется эта близость. Вы все в этом участвуете. Никто не исчезает в другой комнате. Мортиша изучала её лицо — её собственное оставалось безмятежной маской, но в глазах блеснуло что-то нежное. Она протянула руку и легко коснулась запястья Энид. — Это правда, нас связывает шум, споры и привязанность в равной мере. Но не принимай хаос за совершенство. Даже здесь мы оступаемся. Даже здесь мы порой раним друг друга. — Я знаю, — быстро сказала Энид. — Я не считаю вас идеальными. Просто вы близкие. Так, как у меня никогда не было. — Она прикусила губу, а затем выпалила: — А что, если Уэнсдей поймет, что я слишком нормальная, чтобы быть здесь? Мортиша выдержала паузу, прежде чем ответить. — Моя дочь не собирает вокруг себя то, что ей не нужно. Энид моргнула, пораженная этой фразой. Прежде чем она успела найти ответ, дверь распахнулась. Ввалился Пагсли, припорошенный мукой, с чем-то похожим на наполовину сгоревшую прихватку в руке. Его улыбка была широкой и гордой, он совершенно не замечал тяжелой атмосферы в комнате. — Ну, это была катастрофа. Но веселая катастрофа. Энид не удержалась. Она так и прыснула от смеха при виде него. — Что с тобой случилось? — Сопутствующий ущерб, — бодро объявил Пагсли. Он швырнул прихватку на стул, словно трофей. — Уэнсдей запретила мне что-либо резать после того, как я накрошил морковь «как человек, у которого никогда не было рук». Её слова. Но потом папа разрешил мне размешивать сухие ингредиенты для десерта, и, э-э... видимо, я мешал слишком сильно. — Он указал на разводы муки на рубашке. — Бум. Энид схватилась за живот, хохоча так сильно, как не смеялась уже несколько недель. — Ты просто угроза обществу. — Спасибо, — с напускной торжественностью сказал Пагсли, слегка поклонившись. Мортиша выглядела ликующей, хотя ничего не сказала, позволяя им обмениваться шутками. Пагсли плюхнулся на подлокотник дивана рядом с Энид, наклонившись к ней заговорщически близко. — Знаешь, а ты, может, и выживешь в нашей семейке. Я имею в виду, большинство людей убегают с криками, когда папа входит в раж. А ты? Ты смеешься. Это впечатляет. Энид фыркнула. — О, так это такой тест? Смейся над хаосом или вылетай вон? — Ну, типа того, — сказал Пагсли. — Ты принята. В груди Энид потяжелело — не больно, а тепло. Она и не осознавала, как сильно ей не хватало этого чувства. Простой сестринско-братской перепалки, подколок, в которых нет злобы, того, как чье-то присутствие наполняет пространство, а не опустошает его. На мгновение она почти представила Лео, сидящего напротив и отпускающего шуточки, чтобы рассмешить её, даже когда ей совсем не хотелось. Глаза защипало, и она быстро заморгала, стараясь сохранить легкость момента. — Спасибо, Пагсли. Мне это было нужно. Он ухмыльнулся, не подозревая о глубине её слов. — Всегда пожалуйста. Только не говори Уэнсдей, что я сказал, будто ты нормальная. Она обвинит меня в мягкотелости. Тут заговорила Мортиша, её тон был привычно ровным. — Твоя сестра и так знает, что ты мягкотелый, дорогой. Пагсли драматично застонал. — Мам, не порти иллюзию. Энид снова рассмеялась, и этот звук вырвался из самой глубины её души. Гомес был в своей стихии, размахивая половником, словно дирижерской палочкой. Он метался от стола к плите грациозными прыжками, едва не сталкиваясь с Пагсли, который тащил что-то булькающее в котелке. Уэнсдей следовала за ними тенью, на каждом шагу бормоча замечания. Энид на мгновение замерла в дверях, улыбаясь так широко, что щеки заболели. — Энид, моя лучезарная гостья! — прогрохотал Гомес, заметив её. Он практически перелетел через комнату, широко раскинув руки. — Ты прибыла как раз к моменту провозглашения кулинарного триумфа моей дочери! — Триумфа? — переспросила Энид, наполовину смеясь, наполовину пугаясь. Уэнсдей бросила на отца пустой взгляд, поправляя положение сервировочной ложки. — Я просила позволить мне приготовить это блюдо. Он настаивает на комментариях. — Комментариях? — Гомес притворно согнулся от боли. — Я всего лишь твой смиренный су-шеф, твой преданный глашатай! Мир заслуживает знать о победе, что томится в этом самом горшочке. — Она томится неравномерно, — отрезала Уэнсдей и решительно выхватила половник из его руки. — Твои помешивания непоследовательны. Плотность сместилась. — Ах! — вскричал Гомес, поворачиваясь к Энид, словно она была присяжной на великом суде. — Ты слышишь это? Плоть от плоти моей позорит мою технику перед нашей почетной гостьей! — Потому что твоя техника ПОЗОРНА, — ровно ответила Уэнсдей, мешая рагу строго в одном направлении. Энид прикусила губу, чтобы не расхохотаться. Она подошла к столу, опускаясь на стул, на который Мортиша указала грациозным жестом. — Мне стоит волноваться? — поддразнила она. — Обед не взорвется? — Очень даже может, — вставил Пагсли, водружая на стол блюдо поменьше. Его ухмылка была такой широкой, что едва не делила лицо пополам. — Не за столом, — предупредила Уэнсдей, метнув на него взгляд, способный резать сталь. — Да ладно тебе, — проныл Пагсли. — Это всего лишь немного серы. Для вкуса! — Для смерти, — поправила Уэнсдей. — Это и есть вкус! — радостно парировал Пагсли. Энид прыснула в салфетку, и взгляд Уэнсдей метнулся к ней. Не то чтобы раздраженный, но обострившийся тем самым темным блеском, который означал: «Энид, ты предаешь меня своим смехом». Затем, чтобы еще немного повернуть нож в ране, она повернулась к Пагсли: — И... что именно произойдет, если это поджечь? Уэнсдей застыла. — Энид... Но ухмылка Пагсли уже приобрела маниакальные масштабы. — Хочешь увидеть? — Да, — немедленно отозвалась Энид, подхватывая его азарт. Уэнсдей сдавила переносицу, бормоча: — Вы оба невыносимы. — Поправка, — с пафосом вставил Гомес, — они оба - Аддамсы! Он крутанулся на месте, едва не сбив подсвечник, и только элегантная рука Мортиши спасла его от падения. — Любовь моя, — голос Мортиши звучал как шелк, — возможно, стоит позволить дочери закончить блюдо прежде, чем мы принесем к столу огонь. — Твоя мудрость всегда усмиряет меня, cara mia, — вздохнул Гомес, с обожанием целуя её руку. Энид хихикнула, чувствуя, как тепло разливается в груди от этой нелепости. Это не было похоже на её семью. Это не было похоже ни на одну семью в мире. И ей это безумно нравилось. К тому времени, как все уселись, кухня превратилась в такой хаос, какой Энид и представить себе не могла. Гомес комментировал каждое движение Уэнсдей, как спортивный обозреватель. Пагсли пытался спрятать что-то шипящее под скатертью. Глаза Мортиши мерцали, пока она наблюдала за всем этим, оставаясь безмятежной в центре бури. А Уэнсдей — бедная, резкая, смертоносная Уэнсдей — выглядела так, будто она в секунде от того, чтобы вонзить вилку в чью-нибудь руку. Энид слегка наклонилась к ней, понизив голос: — Ты в порядке? Взгляд Уэнсдей был тяжелым, но пылающим. — Это ужасающе. Энид ухмыльнулась. — Ты хотела сказать - это дом. На кратчайшее мгновение самообладание Уэнсдей дрогнуло. Затем её губы изогнулись, едва заметно, но достаточно, чтобы Энид почувствовала, будто она выиграла что-то монументальное. Сам ужин был приключением. Блюдо, приготовленное Уэнсдей, оказалось насыщенным и пряным - таким, что у Энид расширились глаза от восторга после первого же кусочка. Традиционное рагу из говяжьего сердца - блюдо, которое Аддамсы готовили только по самым особым случаям. — Боже мой, — выпалила Энид прежде, чем успела себя остановить. — Это потрясающе. — Разумеется, — ответила Уэнсдей так, словно это была единственно возможная реакция. — Браво! — ликовал Гомес, поднимая бокал. — Блюдо, достойное наследия Аддамсов! — И традиций ухаживания Аддамсов, — плавно добавила Мортиша, бросив на дочь понимающий взгляд. Уэнсдей метнула в неё убийственно острый взгляд. Энид, ничего не замечая, была занята очередным кусочком. Тем временем Пагсли тихонько подтолкнул к тарелке Энид что-то маленькое и искрящееся. Она посмотрела вниз, моргнула, затем глянула на него. Он беззвучно прошептал губами: «Поджигай». Уэнсдей заметила. — Не смей. Энид ухмыльнулась, взяла вещицу и без колебаний чиркнула, зажигая её. Крошечная искра зашипела и затрещала, оставляя за собой слабый шлейф дыма. — Прости, Уэнсдей, — сказала Энид с лукавой улыбкой. Пагсли победно закричал, хлопая по столу. Гомес зааплодировал, как восторженный школьник. Даже Мортиша позволила себе тихий смешок. Уэнсдей прижала пальцы к вискам. — Я вас всех презираю. Но Энид видела — слабый румянец, коснувшийся её щек, и то, как её глаза ни разу не отвели взгляда от лица Энид. Это не было презрением. Возможно, даже... удовольствием. К концу трапезы свечи догорели, эксперимент Пагсли оставил прожженное пятно на скатерти, Гомес трижды едва не разрыдался от счастья, а Мортиша выдала как минимум полдюжины едких острот, которые вполне могли сойти за пророчества. Энид откинулась на спинку стула — сытая, согретая и вибрирующая от чувства, которому не могла подобрать названия. Причастность. Она оглядела стол. Гомес поднимал бокал в пустоту; Пагсли уже замышлял следующий опыт с блеском в глазах; Мортиша была величественна, даже когда стирала каплю вина из уголка рта. А затем она посмотрела на Уэнсдей, та сидела прямо, не улыбаясь, если не считать того, как смягчался её взгляд, когда он падал на Энид. Сердце Энид гулко ухнуло. Это не было просто абсурдом. Это была семья, сшитая из безумия и верности, огня и крови. И её втягивало в этот круг не как гостью, а как человека, который здесь на своем месте. И она не променяла бы это ни на что на свете. Уэнсдей замолчала. Энид сразу заметила, как её взгляд переместился к высоким окнам, в сад, где сгущалась ночь. Вихрь семейной болтовни кружился вокруг них, но внимание Уэнсдей уже было где-то в другом месте. Когда она наконец встала из-за стола, скрежет её стула на мгновение заставил всех замолкнуть. Она кивнула Энид: — Прогуляйся со мной. Это не было просьбой. Энид почувствовала, как жар подступает к шее, но быстро кивнула, вытирая руки салфеткой. Пагсли бросил на неё ехидную ухмылку, глаза Мортиши многозначительно мерцали. Гомес поднял бокал, словно салютуя её уходу. Двери в сад распахнулись со скрипом, и ночной воздух окутал их — влажный, прохладный, пропитанный запахами земли и камня. Энид вздрогнула, но не от холода. Рука Уэнсдей коснулась её ладони, а затем сжалась, ведя её по каменистой тропинке. Они шли молча, слышен был только хруст их сапог и тихий шепот деревьев на ветру. Огни поместья слабо светились позади, но с каждым шагом мир становился темнее и тише, пока единственным источником света не стало бледное сияние луны и мерцание фонарей на железных крюках. Энид поняла, куда они направляются, задолго до того, как они пришли. Кладбище восставало из земли в прекрасном, мрачном величии. Мраморные ангелы склонили головы, их каменные крылья были в трещинах и выбоинах. Мох полз по именам усопших, скрывая даты, храня тайны. Воздух здесь был холоднее, словно каждая могила делала выдох. Дыхание Энид стало тяжелее, но рука Уэнсдей не разжималась. Она уверенно вела её сквозь ряды, мимо фамильных склепов, к небольшой поляне, освещенной единственным фонарем. В центре стоял мраморный ворон с расправленными крыльями, его глаза блестели в тусклом свете. У его ног высился каменный постамент, а на нем — маленькая коробочка, оббитая бархатом. Энид застыла, пульс зашумел в ушах. Уэнсдей наконец отпустила её руку и шагнула вперед, чтобы взять коробочку. Она повернулась с выправкой, которая казалась старше самого кладбища; её бледное лицо было наполовину освещено, наполовину скрыто тенью. — Когда Аддамс ухаживает, он не использует цветы или безделушки, — сказала она низким, резонирующим голосом. — Розы гниют. Украшения тускнеют. Кость - вечна. Она открыла коробочку. Внутри, на бархате, покоилась отполированная лисья челюсть - гладкая, сияющая, с выгравированным на ней одним словом, выведенным четким черным шрифтом: Энид. Увидев это, Энид словно приросла к месту. Дыхание перехватило, и на мгновение она не могла понять, от чего бегут мурашки по спине — от холода или от невероятной весомости этого жеста. Уэнсдей подошла ближе, протягивая коробочку обеими руками. В её глазах отразился свет фонаря - черных, но пылающих. — Ты - воплощенный хаос, — произнесла она, и её голос прорезал тишину, как клятва. — Столкновение цвета и звука. Ты заразила каждый уголок моего одиночества, каждую тишину, которой я когда-то дорожила. И всё же я обнаружила, что жажду этого. Что нуждаюсь в тебе. Энид не могла пошевелить ни единым мускулом. Взгляд Уэнсдей стал острее. — Таков способ Аддамсов заявить о своих намерениях. Это не мимолетная привязанность. Не временная забава. Но преданность. Защита. Свирепость. Если ты примешь эту кость, ты примешь меня как своего партнера, непоколебимого, как могила, и верного, как тлен. Эти слова должны были звучать пугающе. Они должны были давить своей мрачностью. Но из уст Уэнсдей они звучали как огонь. Как обещание. Как всё самое важное в мире. У Энид защипало в глазах. Голос дрогнул, но прозвучал отчетливо: — Уэнсдей... ты просишь меня стать твоей девушкой? Уэнсдей позволила себе тень улыбки. — Да. Я прошу тебя быть моей. Мир затих. Могилы, казалось, задержали дыхание, ветер стих, даже пламя в фонаре затрепетало нежнее. Энид потянулась вперед дрожащими руками и достала кость из бархатного гнезда. Она была прохладной на ощупь, легче, чем ожидалось. Энид провела пальцем по вырезанному имени, ощущая его незыблемость, его интимность. Когда она подняла взгляд, выражение лица Уэнсдей не изменилось. Но в её глазах были и обещание, и страх. Они мерцали чем-то первобытным, беззащитным и выжидающим. Энид прижала кость к груди. — Да, — прошептала она. А затем громче, с улыбкой, которая, казалось, разорвет её лицо от счастья: — Да, Уэнсдей Аддамс, я буду твоей. Свет фонаря поймал влагу в её глазах, но ей было всё равно. Уэнсдей выдохнула. Звук был таким тихим, таким едва уловимым, что Энид пропустила бы его, если бы не прислушивалась. Облегчение просочилось сквозь её маску хладнокровия. Она подошла вплотную, пока кость не оказалась зажата между ними, пока Энид не смогла разглядеть каждый отблеск тени на её лице. — Тогда знай, — сказала Уэнсдей низким, благоговейным голосом. — Если кто-то посмеет причинить тебе вред, я выпотрошу его, пока его кости не превратятся в пыль. Если кто-то попытается забрать тебя, я окрашу землю его кровью. Ты для меня не мимолетная радость. Ты - нечто постоянное. Неизменное. Энид судорожно выдохнула. Никто никогда не говорил с ней так — с такой пугающей преданностью, с таким абсолютным обещанием. И всё же это не пугало её. Это наполняло её, зажигало, заставляло чувствовать себя «увиденной» так, как никогда раньше. Её ответом были не слова. Она рванулась вперед и поцеловала её - сильно, неистово, всё еще сжимая кость между ними. Уэнсдей ответила на поцелуй с той же страстью, запустив одну руку ей в волосы, а другую положив на затылок. Это было провозглашение прав, скрепление обетов, произнесенных среди теней и могил. Когда они наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша, Энид издала дикий смех, который спугнул сидевшую неподалеку птицу. Рука Уэнсдей крепче сжала её талию, её губы коснулись уха Энид, когда она прошептала: — Навсегда. Лисья челюсть блестела между ними - резное доказательство связи, которую невозможно разорвать. И на этом кладбище, под присмотром каменных ангелов и теней, Энид Синклер стала тем, кем, сама того не зная, мечтала быть. Аддамс.