Блок Б13

Кабинет доктора Валери Кинботт был оскорблением для глаз Уэнсдей. Желтые шторы, пастельные подушки, полки, заставленные книгами по самопомощи с названиями вроде «Нахождение тебя в тебе». Растение в горшке тянуло свои ярко-зеленые лозы по краю окна, самодовольное в своем изобилии. Взгляд Уэнсдей замер на нем, словно она могла испепелить его до тишины. Тикали часы. Она сидела прямо в кресле напротив Кинботт. Молчание было её доспехами, её первым ходом. Кинботт ждала, как всегда, слегка улыбаясь, слишком терпеливая. — Ты тише, чем обычно, — сказала она наконец. — Не то чтобы тишина была для тебя нехарактерна, но сегодня она кажется… тяжелой. — Я оттачиваю свои мысли, — ровно ответила Уэнсдей. — Или избегаешь их? Взгляд Уэнсдей скользнул с растения на лицо Кинботт. — Я не избегаю. — Тогда, возможно, ты захочешь поделиться тем, что ты оттачивала. На мгновение Уэнсдей подумала о том, чтобы позволить этой тишине растянуться до тех пор, пока она не задушит их обеих. Но что-то — беспокойство, импульс или, может быть, просто эхо смеха Энид, всё еще застрявшее в её груди — заставило её ответить. — Я начала видеться с кем-то, мне еще предстоит должным образом начать ухаживать за ней и попросить о статусе. Брови Кинботт слегка приподнялись, хотя выражение лица не изменилось. — Это значимо. Хочешь рассказать мне о ней? «О ней». Это слово повисло между ними. Уэнсдей не говорила Валери о своей сексуальности. — Её зовут Энид Синклер. Мы встретились случайно. Она громкая, нескоординированная, безнадежно оптимистичная и неспособная замолчать. Её существование — это парад цветов, который оскорбляет меня ежедневно. — Пауза. — …И всё же я обнаруживаю, что позволяю этому быть. — Позволяешь ей? Взгляд Уэнсдей обострился. — Позволяю ей войти в мою жизнь. В мое пространство. В мою комнату. Кинботт подалась вперед. — Это не пустяк, Уэнсдей. Ты годами охраняла свое одиночество как крепость. Что изменилось? Уэнсдей перевела взгляд на лозу за окном. Это было легче, чем смотреть на Кинботт. — Она оставалась со мной в поместье. Несколько ночей. — Её голос оставался ровным, но руки выдали её. Один палец один раз стукнул по запястью. — У нас была близость. Впервые за весь сеанс Кинботт не ответила сразу. Она моргнула, откинулась назад и заговорила осторожно. — Уэнсдей… могу я спросить, когда ты была с ней, чувствовала ли ты что-то небезопасное? Или… напоминало ли тебе это о том, что было раньше? Слова были мягкими, но подтекст был ясен. Поза Уэнсдей ожесточилась. — Если ты имеешь в виду Хьюго, то так и назови его имя. И нет. — Её тон резал воздух. — Не приравнивай Энид к этому мальчишке. Его вторжение было насилием. Энид была… — Слово застряло, как стекло, в горле. — …Противоположностью. Кинботт кивнула, её голос был спокойным, размеренным. — Я не приравнивала. Я проверяла. Иногда первый опыт может пробудить старые раны. — Не пробудил. — Голос Уэнсдей был твердым, но хватка на подлокотнике кресла усилилась. — Энид — не рана. Она — то, что я позволила. Чего желала. — И каково это было для тебя? Глаза Уэнсдей сузились, как будто сам вопрос был допросом. — Катастрофично. Поглощающе. Это раздробило меня. Я не была выбита из колеи, но я была разрушена. Это был мой первый раз, и я не сдерживалась. — Она медленно вдохнула, возвращая тону ровность. — Напротив, я жаждала её. Кинботт изучала её, мягко и не мигая. — Это звучит как безопасность, Уэнсдей. Это звучит как доверие. Это слово проскрежетало по её нервам. — Я не занимаюсь доверием. Я наблюдаю и собираю доказательства. — И какие у тебя есть доказательства того, что она не заботится о тебе? Челюсть Уэнсдей напряглась. — …Никаких. — Значит, доказательства подтверждают обратное, — сказала Кинботт. — Что ей не всё равно. Что вы построили что-то безопасное. Безопасность. Это слово застряло в груди Уэнсдей. Безопасность — это не то слово, которое она когда-либо примеряла на себя. Безопасность притупляет, безопасность одурманивает. И всё же присутствие Энид не притупило её — оно прорвалось сквозь всё, зажгло её нервы так, что она подумала, не взорвется ли она. — Она ушла, — внезапно сказала Уэнсдей, её голос прозвучал ломко. — Она вернулась в свою квартиру. Утверждала, что это нужно, чтобы успокоить домовладелицу после того, как я пробыла у неё слишком долго. Я подозреваю, что это было сделано, чтобы успокоить саму себя. Чтобы создать дистанцию. Кинботт наклонила голову. — И что ты чувствуешь по этому поводу? — Неприемлемо. — Слово вырвалось инстинктивно. Затем тише: — Невыносимо. — Или необходимо, — предложила Кинботт. — Уэнсдей, отношения требуют близости и дистанции. Пространство не стирает близость — оно поддерживает её. Она доверяет тебе, надеясь, что ты будешь уважать этот баланс. — Я презираю баланс. — Или, может быть, — мягко сказала Кинботт, — ты впервые практикуешь доверие. Это слово всплыло снова, нежеланное. Горло Уэнсдей сжалось. — Доверие раздевает до слабости. — Или трансформирует, — мягко возразила Кинботт. — Оно делает нас уязвимыми. А уязвимость — это фундамент близости. Комната стала казаться меньше. Позвоночник Уэнсдей оставался прямым, но что-то внутри неё неспокойно сдвинулось. Уязвимость. Она презирала это слово. Кинботт позволила тишине задержаться, прежде чем продолжить. — В последнее время ты меньше упоминала свою семью. Но в прошлый раз ты говорила о своем брате, Пагсли. Как твои отношения с ним? Глаза Уэнсдей сузились. — Исторически? Нестабильно. В последнее время — терпимо. — Она осеклась, поправилась. — …Иначе. — В каком смысле? — Он следует за мной тенью. Строит механизмы, чтобы привлечь мое внимание. Раздражает меня своей настойчивостью. И всё же он верен. — Её голос смягчился на самую малость. — Он утверждает, что со мной стало легче находиться рядом. — Это важно, — сказала Кинботт. — Братья — это наша первая практика привязанности. Если ты впустишь его, хотя бы немного, тебе может стать легче доверять другим. Включая Энид. Лицо Уэнсдей оставалось бесстрастным, но её пальцы один раз дернулись на коленях. Идея задержалась, нежеланная, но не отвергнутая. — Энид не похожа ни на кого из тех, кого я знала, — сказала Уэнсдей наконец. Её голос был низким, твердым, но пронизанным чем-то необработанным. — Её тепло душит меня, и всё же я ищу его. Её блестки заражают всё вокруг, и всё же я коплю крупицы, которые она оставляет после себя. Она невыносима. И я не могу вынести жизни без неё. Выражение лица Кинботт смягчилось. — Это любовь, Уэнсдей. Её желудок скрутило от этого слова. — Это непристойно. — Это тебе идет, — сказала Кинботт. — Тебе не обязательно говорить это вслух, если это тебе претит. Но ты знаешь, что это такое. Часы тикали. Уэнсдей резко встала, ножки её стула проскрежетали по ковру. — Наше время вышло. Кинботт не стала спорить. Она только предложила свою обычную спокойную улыбку. — Подумай о том, что мы обсуждали. И, Уэнсдей, когда будешь писать в дневнике сегодня вечером, постарайся быть честной. Используй слово, которое ненавидишь. Хотя бы один раз. Уэнсдей повернулась, не ответив. Слово всё равно последовало за ней, цепляясь как репейник. Любовь. Она ненавидела её. Больше того, она ненавидела то, как она ей подходила. Парк был почти пуст, когда прибыла Уэнсдей. Качели скрипели на своих цепях, движимые ветром, достаточно резким, чтобы жалить её щеки. Фонтан в центре журчал со слабой настойчивостью, его вода была окаймлена водорослями, которые упрямо цеплялись, несмотря на холод. Вороны усеивали голые ветви наверху, безмолвные часовые. Это была нейтральная территория, что было единственной причиной, по которой она согласилась на это. Ни её поместье, пропитанное семейными тенями, ни квартира Энид, задыхающаяся в обычных стенах. Просто скамейка, немного грязи и морозный воздух. Энид была на дальней стороне фонтана. Её розовое пальто выделялось на фоне серого, её волосы ярко сияли в слабом зимнем солнце. Она заметила Уэнсдей и подняла руку в небольшом взмахе, нерешительно, как будто не будучи уверенной, будет ли это приветствие принято.Уэнсдей пересекла дорожку, её сапоги стучали по тротуару, и села рядом с ней без предисловий. — Ты опоздала. Энид фыркнула со смешком. — На три минуты. — Три минуты — это длина средней поп-песни. Ужасающая вечность. Вопреки себе, Энид улыбнулась. Она спрятала руки в рукава и откинулась на спинку скамейки. — Наверное, мне следовало бежать спринт. Тишина растянулась на мгновение, наполненная журчанием фонтана. Нога Энид один раз дернулась, затем замерла. — Итак... как ты была? Уэнсдей обдумала вопрос. Он был прост. Тем не менее, она ответила со своей обычной монотонностью. — Занята. Мой терапевт предложила, чтобы я проводила больше времени с моим братом. Энид взглянула на неё искоса, удивленная. — Правда? — Да, — тон Уэнсдей был почти пренебрежительным. — Доктор Кинботт верит, что привязанность к семье может облегчить моё отвращение к дистанции в других местах. Поэтому я потакала ей. Я вытерпела последнюю попытку Пагсли заняться пиротехникой. Энид моргнула, затем рассмеялась. — Вытерпела? Это твоя версия сближения? — Это не убило меня. Что, по определению, делает это прогрессом, — Уэнсдей сделала паузу, затем добавила тише: — Он казался довольным. Что-то смягчилось в выражении лица Энид, но она не стала настаивать. Вместо этого она посмотрела вниз на свои руки, теребя край рукава. Долгое время ни одна из них не говорила. Вороны наверху перемещались на своих ветвях, перья взъерошивались на ветру. Когда Энид наконец заговорила, её голос был мягче, чем ожидала Уэнсдей. — Я иногда скучаю по своему брату. Голова Уэнсдей резко повернулась. Её глаза сузились. — Ты говорила мне, что ты единственный ребенок. Горло Энид напряглось. Она кивнула, взгляд устремлен на фонтан. — Я так говорила. Я не была готова говорить о нем раньше, — пауза. — Но я думаю, что хочу сейчас. Уэнсдей ничего не сказала. Энид сделала вдох, затем еще один. Её голос сначала дрожал, но выровнялся, когда она продолжила. — Его звали Лео. Он был на два года старше меня. Восемнадцать, когда он умер. Мне было шестнадцать. Слова падали в воздух без драматического проявления эмоций. Просто факт, иглы печали, которые давно уже вросли в её кости.— Он много боролся, — продолжила Энид, её глаза были расфокусированы, глядя мимо фонтана, мимо парка. — Депрессия и тревога. Он годами скрывал это от моих родителей, но я видела. Я видела, как он часами сидел в своей комнате или исчезал с друзьями, которые не были на самом деле друзьями. Он начал употреблять, сначала травку, потом таблетки. Говорил, что это помогает ему справляться.Её руки сильнее скручивались в рукавах. — Однажды ночью он не проснулся. Он принял слишком много. Рекреационно, сказали они. Но для меня это просто ощущалось как... брошенность. Как будто он сдался, а я не смогла это остановить. Пальцы Уэнсдей один раз дернулись на коленях. Она не говорила. Она не перебивала.Энид испустила дрожащий вздох, но её голос оставался ровным. — Прошло восемь лет. Достаточно долго, чтобы кровоточащая часть горя покрылась коркой. Теперь я могу говорить о нем, не срываясь. Но бывают такие дни, как сегодня, когда я всё еще чувствую это. Как тяжесть, сидящую в моей груди. Как будто я должна была быть в состоянии что-то сделать, хотя я была всего лишь ребенком.Она сильно моргнула, затем, наконец, повернула лицо к Уэнсдей. — Вот почему я стала психиатрической медсестрой. Я не смогла помочь Лео, но, может быть, я смогу помочь кому-то другому. Чьему-то брату или сестре. Чьему-то ребенку. Это не вернет его, но это делает потерю менее бессмысленной. Мир, казалось, замер, но вороны над ними каркнули один раз, резко и громко. Взгляд Уэнсдей не отрывался от лица Энид. Она запоминала каждую деталь. То, как её челюсть дрожала, но не сдавалась, то, как её глаза сияли, но не проливали слез. Сила того, кто уже однажды утонул и вытащил себя обратно на берег. Когда она наконец заговорила, её голос был низким, ровным и мягче, чем её обычная резкость. — Ты носишь его с собой. Энид кивнула, её горло сжалось. — Каждый день. Руки Уэнсдей сжались на коленях, как будто борясь с желанием потянуться к ней. Наконец она сделала это, скользнув рукой по рукаву Энид. Энид прерывисто выдохнула, прислоняясь к прикосновению. — Я не лгала, когда говорила, что я единственный ребенок. Так это ощущается сейчас. Но иногда, в тишине, я всё еще слышу его. И я скучаю по нему. И я ненавижу, что я так и не узнала, кем бы он был в двадцать, или в двадцать пять, или сейчас.Взгляд Уэнсдей был непоколебимым. — Тогда ты чтишь его тем, что существуешь в полной мере. Тем, что несешь то, что он не смог. Губы Энид разомкнулись, но слова не пришли. Она только наклонилась на долю ближе, её плечо коснулось плеча Уэнсдей. Они сидели так долгое время, фонтан журчал, качели скрипели, вороны молчали над ними. Больше слов не требовалось. У поместья было свое настроение, и сегодня оно было беспокойным. Стены скрипели, словно поправляющиеся ребра, люстры раскачивались, хотя ни один сквозняк не касался их, и слабые стоны разносились сквозь камень, как будто самому фундаменту не нравилась неподвижность. Уэнсдей сидела за своим столом с открытой книгой перед ней, хотя она не переворачивала страницу более двадцати минут. Слова расплывались в ничто; даже мрачная элегантность По не могла заглушить шум её мыслей. Голос Энид возвращался непрошеным, тихим и нерешительным в парке: «Я иногда скучаю по своему брату». И то, как она исправила свою ложь, словно истина была грузом слишком тяжелым, чтобы его нести, пока он наконец не вырвался на свободу: «У меня был брат. Его звали Лео». Её рука сжалась на ручке, лежащей между пальцами. Слова доктора Кинботт возникли так же живо. «Укрепляй то, что у тебя уже есть, Уэнсдей. Иногда самое безопасное место для практики привязанности — это семья. Начни с Пагсли». Пустое предложение, подумала она тогда. Пагсли был воплощением хаоса, мальчиком, который разбирал бытовую технику ради забавы, который однажды поджег изгородь соседа только для того, чтобы посмотреть, как быстро она загорится. Тем не менее, когда она оглядывалась назад сейчас, воспоминание о его ухмылке за завтраком, его настойчивое утверждение, что она казалась «человеком, с которым проще находиться рядом», ощущалось меньше как раздражение и больше как… возможность. С резким вздохом Уэнсдей закрыла книгу и встала. Пламя свечи затрепетало позади неё, когда она пересекала холл, её сапоги твердо стучали по покоробленному дереву. Она нашла Пагсли в солярии, скорчившимся над чем-то, что казалось набором проводов, стеклянных банок и батареи, которая подозрительно гудела. Он взглянул вверх при её прибытии, испачканный сажей, как обычно, с широкой ухмылкой. — Идеальное время. Мне нужна вторая пара рук, прежде чем это либо заработает, либо взорвется» Уэнсдей остановилась в двух шагах, скрестив руки. — Статистически, второе. — Да, — весело согласился он, как будто это была половина удовольствия. «Но всё равно стоит попробовать». Она наклонила голову, изучая хаос его проекта. Слабый электрический ток гудел по проводам, дребезжа стеклом. —Какова намеченная цель? — Реанимировать лягушку, — сказал Пагсли невозмутимо. —Нашел одну раздавленную у дороги. Решил, что она заслуживает еще одного шанса. Бровь Уэнсдей выгнулась. — Воскрешение через автомобильный аккумулятор. Амбициозно. Он просиял. — Хочешь помочь? Инстинктивным ответом было «нет». И всё же она заколебалась, лицо Энид снова вспыхнуло в её сознании — печаль, когда она говорила о Лео, тихий образ того, как она несла его отсутствие. Уэнсдей подумала о своем собственном брате тогда, живом и всё еще находящемся в пределах досягаемости, хотя часто отвергаемом. Как легко она могла бы однажды пожалеть о том, что не ухватилась за то, что было перед ней. Она сделала шаг вперед, выражение лица не изменилось. — Показывай, где держать. Пагсли удивленно моргнул, прежде чем ухмыльнуться так широко, что его щеки треснули. — Серьезно? — Не растачивай мою щедрость, — сказала она, опускаясь на колени рядом с ним. — Я не повторю предложение. Вместе они удерживали банки, поправляли провода и спорили о напряжении. Смех Пагсли разразился, когда искры полетели слишком высоко, опалив угол ковра. Рука Уэнсдей автоматически вытянулась, притаптывая уголек с расчетливой точностью. —Ты подожжешь шторы, и мать повесит тебя на них, — сказала она, хотя обычный яд в её тоне был смягчен нитью чего-то другого. — Тогда ты будешь навещать меня в загробной жизни, — ответил Пагсли, как будто это было самое естественное заключение. В кои-то веки она не стала насмехаться. Она только вернулась к проводам, плотно сжав губы. Минуты растянулись в час. Их эксперимент скорее шипел, чем процветал, труп лягушки один раз дернулся в гротескном подергивании, прежде чем снова обмякнуть. Пагсли вздохнул, отодвигая банки. — Похоже, он не хочет возвращаться. — Или, — поправила Уэнсдей, — ты доказал, что у смерти есть целостность. Она не уступает легко. Похвальное открытие. Он посмотрел на неё тогда, его ухмылка пошатнулась, становясь чем-то более мягким. — Ты правда осталась, чтобы помочь мне. Её рука замерла над проводами. Она подняла взгляд, встречаясь с его взглядом. — Ты мой брат. Вопреки видимости, это всегда имело значение». Его выражение лица прояснилось чем-то незащищенным, почти уязвимым. — Я думал, ты ненавидишь заниматься делами со мной. — Я ненавижу неэффективность, а не тебя, — сказала она. Слова прозвучали тише, чем предполагалось. Пагсли откинулся назад, на мгновение закусив губу, прежде чем выпалить: — Я знаю, я уже говорил это раньше, но ты действительно стала другой с тех пор, как Энид вошла в твою жизнь. Как будто…— Он запнулся, неопределенно жестикулируя руками. — Ты больше не просто наблюдаешь за людьми. Ты… впускаешь их немного. Даже меня.. Её инстинктом было отрицать это. Тем не менее, признание Энид прокручивалось в её голове, то, как потеря вырезает в людях пустоты, которые никогда полностью не закрываются. Она подумала о настойчивости Кинботт в том, что семейные узы важны, что их можно практиковать и сохранять. — Мне сказали, что я должна формировать привязанности, а не разрушать их, — призналась она, слова были натянутыми, словно вырванными из её ребер. Пагсли наклонил голову. — И ты выбрала меня? — Ты был доступен, — ответила она ровно. Но в этом не было жала, и он, казалось, это знал. Он откинулся на стену солярия, ухмылка вернулась. — Я рад, что ты выбрала. Наступила тишина, она была тише, мягче, и Уэнсдей терпела её дольше, чем ожидала. Она изучала своего брата краем глаза. Всё еще безрассудный, всё еще испачканный сажей и хаосом, но живой. Она снова подумала о том, как голос Энид сорвался на имени Лео, и её грудь сжалась от чего-то незнакомого. Благодарность. Наконец, она заговорила, её тон был ровным, но нес в себе больше веса, чем она намеревалась раскрыть. — Не умирай раньше меня, Пагсли. Я нахожу эту перспективу неприемлемой. Он моргнул, пораженный серьезностью её голоса. Но затем он ухмыльнулся, на этот раз мягче. — Идет. Но только если ты пообещаешь то же самое. Её губы плотно сжались, но её молчание несло ответ. Когда они наконец встали, в солярии пахло горелыми проводами и неудавшейся электрикой. Лягушка лежала неподвижно, не тронутая воскрешением. Тем не менее, что-то невысказанное в воздухе между ними казалось изменившимся. Когда они вместе вышли из комнаты, Уэнсдей снова подумала об Энид, о боли, которая окраила её слова в парке. Она не позволит своей собственной семье стать тенью, которую она оплакивает только тогда, когда она исчезнет. Доктор Кинботт была права по крайней мере в одном. Привязанность была навыком, и она начинала, нехотя и несовершенно, изучать его. Верхние лампы отбрасывали янтарное сияние по комнате, поблескивая на полках из темного дерева и кожаных корешках книг. Уэнсдей сидела за одним из длинных столов, её дневник был открыт, ручка занесена, но неподвижна. В последние дни её слова подводили её. Каждый раз, когда она пыталась зафиксировать свои мысли, голос Энид всплывал в её памяти, вытесняя их. Она не раз почти написала имя «Лео», хотя это имя не принадлежало ей по праву. Дверь скрипнула. Голос, гладкий как масло, нарушил тишину. — Ты слишком усердно работаешь над тем, чтобы выглядеть невозмутимой. Уэнсдей не подняла взгляда. — Люциан. Он вошел с раздражающей непринужденностью, держа в руке бокал с чем-то красным. Его пальто колыхалось за ним, словно дом прогибался под его присутствием, хотя Уэнсдей знала, что это было лишь высокомерие. — Тебе обязательно преследовать каждый угол этого места? — спросила она. — А тебе? — парировал он с острой улыбкой. — Хотя, если «преследовать» — подходящее слово, ты потеряла свою хватку. Ты больше не рыщешь по коридорам так, как раньше. Ты медлишь. Она с силой закрыла дневник. — Изложи свою цель или уходи. — Моя цель — любопытство. — Он прислонился к книжной полке, его поза была воплощением бесцеремонного вторжения. — Я наблюдал за тобой. Ты разваливаешься, кузина, хотя и маскируешь это под дисциплину. Её глаза сузились. — Ты принимаешь тишину за слабость. — Нет, — сказал он, взбалтывая жидкость в бокале. — Я принимаю тишину за отвлеченность. И я знаю, что, или, скорее, кто тебя отвлекает. Ручка в пальцах Уэнсдей дернулась. Она отказалась поддаваться на провокацию. — Энид, — всё равно сказал Люциан, смакуя это имя. — Достаточно сладкая, чтобы вытравить тени прямо из тебя. Не могу решить, очаровательно это или трагично. — Выбирай «трагично», — ровно ответила она. Он усмехнулся. — Ты изменилась, Уэнсдей. Я помню времена, когда ты точила свои ножи о каждого, кто был достаточно глуп, чтобы приблизиться. А теперь? Ты смягчаешься. Ты… колеблешься. Даже твоя игра на инструменте потеряла свою ярость. Он указал на закрытое пианино в другом конце комнаты. — Раньше я слышал гром, когда ты касалась клавиш. Теперь это сплошная сдержанность, будто ты боишься шуметь слишком сильно. Вот что она с тобой сделала. Её хватка на ручке усилилась, костяшки пальцев побелели. — Ты берешь на себя смелость судить о цене близости. — Я знаю цену иллюзий. — Его взгляд блеснул, жестокий в своем терпении. — Она не останется. Такие девушки никогда не остаются. Они пробуют тьму один раз, а потом вспоминают, насколько проще греться на свету. Ты отдала ей свой первый раз, не так ли? Позвоночник Уэнсдей напрягся. Ухмылка Люциана стала шире. — Я так и думал. Скажи мне, ты верила, что это привяжет её к тебе? Что одна ночь в твоей постели заставит замолчать голос в её голове, который говорит, что тебя слишком много? Что ты слишком мрачная? Слишком не похожа на неё? Слова ударили, как удар в живот. Они прорезали её прогресс, вскрывая старые сомнения, которые она похоронила в чернилах и свечном свете. Люциан подошел ближе, понизив голос. — Она устанет от тебя. Она ведь уже попросила дистанции, не так ли? Умная девочка. Она знает, что ей не место в этом мавзолее. И в глубине души ты тоже это знаешь. Тихий звук нарушил тишину, исходящий не от Уэнсдей, а из дверного проема. — Достаточно. Люциан тут же выпрямился. Мортиша стояла в арке, её силуэт был высоким и величественным, бледное лицо застыло в спокойном контроле. Её темное платье ловило свет лампы, как вода, руки были сложены на талии. Она пересекла комнату с неторопливой грацией. — Я многое терпела от тебя, Люциан, — сказала она голосом мягким, но режущим. — Твою театральность. Твоё высокомерие. Даже твоё вмешательство. Но ты не будешь мешать прогрессу моей дочери. Люциан выгнул бровь, всё еще пытаясь сохранить самообладание. — Я лишь говорил истины, которые другие не скажут. — Нет, — сказала Мортиша, вставая между ним и Уэнсдей. — Ты говорил ядом. В этом есть разница. Его улыбка пошатнулась. — Ты изгонишь меня из-за разговора? — Я изгоню тебя из-за твоих намерений. — Её взгляд обострился, темные глаза стали похожи на полированный обсидиан. — Ты пришел сюда под маской семьи, но ты наслаждаешься её трещинами. Ты ковыряешь раны, которые она изо всех сил старалась закрыть. Это не семья, Люциан. Это саботаж. Уэнсдей сидела неподвижно за столом, её пульс был безмолвным барабаном. Она хотела отрицать нужду во вмешательстве, хотела огрызнуться, что может защитить себя сама. Но горло отказалось облекать слова в форму. Мортиша не колебалась. Она сделала еще шаг к Люциану, её присутствие подавляло, хотя голос ни разу не повысился. — Ты больше не можешь оставаться здесь. Собирай свою театральность и свои жестокости. Твой отпуск окончен. Челюсть Люциана напряглась. Он попытался рассмеяться, но смех вышел пустым. — Ты выставишь собственную кровь? — Свою кровь я защищаю, — ответила Мортиша. — Моя дочь проложила себе путь к исцелению. Я не позволю тащить её назад ради твоего развлечения. Тишина была тяжелой, абсолютной. Ухмылка Люциана вернулась, теперь уже ломкая, но он склонил голову с притворной учтивостью. — Очень хорошо, тетя. Раз уж мне здесь так не рады… — Его взгляд еще раз скользнул по Уэнсдей, острый и затяжной. — …Я откланяюсь. Он вылетел из комнаты, полы его пальто щелкнули за ним, бокал остался брошенным, наполовину пустым, на полке. Когда дверь закрылась, библиотека, казалось, выдохнула. Мортиша наконец повернулась, выражение её лица смягчилось, когда взгляд упал на дочь. — Тебе не нужно благодарить меня, — прошептала она. — Тебе нужно лишь помнить, что в прогрессе нет стыда, а в любви нет слабости. Рука Уэнсдей зависла над дневником, её лицо было бесстрастной маской. Однако под столом её кулак разжался. Впервые с тех пор, как Люциан начал свои колкости, она задышала без стеснения. Она ненавидела то, что позволила ему пробраться ей под кожу. Еще больше ненавидела то, что не могла вытравить мысль из головы: что, если Энид ушла, потому что с неё уже хватит? Потому что она увидела всё, что можно было увидеть, и сочла это недостаточным? Уэнсдей напряглась, её плечи вытянулись, как тетива лука. — Я не хочу компании. Мортиша закрыла за собой дверь, слабый щелчок был слишком окончательным для спора. — И всё же, она тебе нужна. — Я сказала, что нет. — Голос Уэнсдей сорвался резче, чем она намеревалась. Она скрестила руки, выпрямив спину как струну. — Я в порядке. Глаза Мортиши смягчились от понимающей боли. — Ты – это многое, любовь моя. Но сегодня ты не в порядке. Уэнсдей отвернулась, подходя к окну. Дождь полосовал стекло серебряными нитями. Она сосредоточилась на холодных каплях, на чем угодно, только не на взгляде матери. — Я не хочу об этом говорить. — Обычно именно тогда это нужнее всего. Её челюсть сжалась. — Почему ты всегда должна говорить загадками? — Потому что истинам, которые ты отказываешься называть, всё еще нужен воздух, — просто сказала Мортиша, проходя дальше в комнату. Её присутствие было тихим якорем, который невозможно сдвинуть. Уэнсдей сглотнула, в горле было слишком тесно. Слова, которые ей были нужны – четкие отказы и сухие реплики запутались внутри неё. — Я не… я не знаю, как. Признание обожгло язык. Она ненавидела то, как жалко это прозвучало. Мортиша подошла ближе, не касаясь и не подталкивая, просто позволяя своему присутствию заполнить пространство между ними. — Тебе не нужно знать, как. Тебе нужно только позволить себе быть услышанной. Тишина нарастала. Грудь Уэнсдей вздымалась, когда она заставляла себя вдыхать и выдыхать, поверхностно и неровно. Она прижала руки к оконной раме так сильно, что костяшки побелели. — Он ничего не знает, — внезапно прошептала она, голос был хриплым. Мортиша наклонила голову. — Люциан? В горле Уэнсдей пересохло, и голос дрогнул. — Он… он думает, что Энид ушла, потому что она не хочет моей тьмы. Что она… что она получила то, что хотела, и поняла, что этого недостаточно. Слова треснули, как хрупкое стекло. Сказанные вслух, они стали тяжелее. Глаза Мортиши сузились, потемнев от стали. — Люциан наслаждается жестокостью ради забавы. Его слова были предназначены для того, чтобы ранить. Это не значит, что в них есть правда. — Но что, если это так? — Вопрос вырвался из её груди прежде, чем она успела запереть его. Она резко обернулась к Мортише, её самообладание рухнуло, голос сорвался на крик. — Что, если меня было недостаточно? Что, если в ту ночь… Она оборвала себя, задыхаясь от слов. Её ногти впивались так глубоко, что грозили пустить кровь. Мортиша подошла ближе, её собственное дыхание участилось. — В какую ночь? Губы Уэнсдей сжались в тонкую, дрожащую линию. Комната накренилась, стала тяжелой. Она никогда не говорила об этом вслух. Никогда не признавалась в этом никому, кроме доктора Кинботт. Глаза жгло. Она сильно моргнула, но слезы всё равно кололи, грозя вылиться. — Когда мне был двадцать один год. Мортиша застыла. Уэнсдей редко обозначала свою жизнь возрастом. Выделить что-то настолько точно означало, что это имело значение. Голос Уэнсдей упал, стал зазубренным и низким. — Хьюго. Имя упало как проклятие, как яд, разлившийся в воздухе. Глаза Мортиши расширились, её дыхание пресеклось. — Хьюго, — повторила она, и в её тоне ужас смешался с мягкостью. Грудь Уэнсдей содрогнулась. Она заставила себя продолжить, слова падали неровно и рвано. — Сын папиного друга детства. Тот, кому доверяли. Мы разговаривали. Я думала… я думала, он видит во мне равную, а не добычу. — Её голос сорвался на этом слове, плечи поникли, выдавая, как сильно она ненавидела это произносить. Рука Мортиши дернулась, словно желая потянуться к ней, но она сдержалась, ожидая. Губы Уэнсдей задрожали. — Однажды ночью, после ужина, он последовал за мной в библиотеку. Я ничего не заподозрила. Он сказал, что хочет обсудить книги, философию… бессмысленную чепуху. Я… я не предвидела этого. Её слова замедлились, начали спотыкаться, распадаться под тяжестью. — Он… он коснулся меня. Толкнул. Я сказала «нет». Я велела ему остановиться. — Она тяжело сглотнула, горло перехватило, дыхание дрожало. — Он не остановился. Одинокая слеза скатилась по её щеке, горячая и предательская. Она яростно смахнула её, но за ней последовала другая. Её голос упал до шепота, изможденный. — Я застыла. Я никогда не застываю. Но тогда — да. Я не могла пошевелиться. Я не могла кричать. Он… он взял то, что ему не принадлежало. Он осквернил меня. Рука Мортиши наконец поднялась, дрожа, она прикрыла ею рот. Её собственные глаза горели, слезы катились, несмотря на всё самообладание. — Моя дорогая девочка… Уэнсдей яростно затрясла головой, словно отвергая сочувствие. — После… после этого я ничего не чувствовала. Совсем ничего. Словно он выскреб из меня всё и оставил пустой. Я вернулась сюда и часами сидела за этим пианино, просто нажимая на клавиши, ожидая, когда звук обретет смысл. Он так и не обретал его. Годами. Её колени подогнулись. Она пошатнулась к банкетке пианино и тяжело села, закрыв лицо руками. Её голос сорвался, приглушенный. — Вот тогда я онемела. Тогда мне стало плевать, почувствую ли я что-нибудь снова. Мортиша опустилась на колени рядом с ней, её юбки рассыпались вокруг, слезы блестели на бледных щеках. — Почему ты не сказала мне? Уэнсдей подняла голову лишь на мгновение, её лицо было мокрым и измученным. — Потому что я думала, ты увидишь меня другой. Сломанной. Испорченной. — Её слова дрожали от ярости и стыда одновременно. — Я думала, ты будешь жалеть меня. А я не могла вынести мысли о том, что ты будешь так на меня смотреть. Теперь слезы Мортиши лились свободно, но голос был твердым. — Никогда жалость. Только ярость. Только горе от того, что моя дочь несла это в одиночку. Плечи Уэнсдей затряслись. — Я должна была быть неприкосновенной. Опасной. А он… он напомнил мне, что я не такая. Он украл мою сущность, мою безопасность. И я ненавидела себя каждый день с тех пор за то, что позволила ему. Мортиша протянула руки, схватив руки дочери, заставляя её опустить их, чтобы видеть её лицо. — Ты не позволяла. Он украл. Ты сопротивлялась, и когда твое тело застыло, это была не слабость, это было выживание. Это не твой стыд. Это его преступление. Слезы Уэнсдей потекли быстрее, хотя она пыталась их сдержать. Её голос сорвался, стал тише. — Я ничего не чувствовала до Энид. Её признание повисло между ними, оголенное и неоспоримое. — Она… она зажгла что-то во мне. И теперь я в ужасе. В ужасе, что если она уйдет, я вернусь в ту пустоту. Что я никогда не выберусь из неё. Руки Мортиши сжали её ладони. Её собственные слезы катились, когда она яростно прошептала: — Тогда она не должна уйти. И если Хьюго всё еще ходит по этой земле, если он дышит, я клянусь тебе, Уэнсдей, если это будет последним, что я сделаю, я покончу с ним. Я позову твоего дядю Фестера. Мы вдвоем сделаем так, что он больше никогда не бросит свою тень на этот мир. Дыхание Уэнсдей сбилось, вырвался всхлип, рваный и тихий звук, который она не издавала с детства. Впервые за многие годы она позволила себе упасть вперед, в объятия Мортиши. Мать поймала её, крепко прижала к себе, мерно покачивая, как когда-то, когда Уэнсдей была ребенком и металась в лихорадке. Это объятие было неистовым, словно скрепляющим раны. Мать и дочь плакали вместе в тусклом свете гостиной, оплакивая украденное и клянясь отомстить за него. Уэнсдей уткнулась лицом в плечо Мортиши, её голос был приглушен. — Я не хочу снова быть бесчувственной. — Ты не будешь, — прошептала Мортиша в ответ, касаясь губами волос дочери. — Не пока я дышу. Не пока свет Энид горит рядом с тобой. Ты исцелишься, любовь моя. А он заплатит. Долгое время они оставались так, цепляясь друг за друга, словно это был единственный путь вперед. И, возможно, так оно и было. Лампы тихо гудели над головой, отбрасывая ровный свет на них обеих. Это больше не было тайной. Её правда была обнажена и открыта — объяснение падения Уэнсдей Аддамс. И хотя слезы Уэнсдей всё еще падали, она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось. Не покой, еще нет, но слабейшая искра облегчения. Потому что впервые она больше не была с этим одна.