Блок Б13

Энид стояла у главных дверей поместья, перекинув сумку через плечо. Утренний свет слабо пробивался сквозь каменные ступени, окрашивая её волосы в бледно-золотистый цвет. Уэнсдей стояла чуть поодаль, внутри, не сводя глаз с Энид, словно запоминая, как та выглядит в обрамлении дверного проема. — Ну что ж, — сказала Энид тихим, но уверенным голосом. — Я вернусь в свою квартиру ненадолго. Нужно соблюсти приличия. Постараюсь не пугать хозяйку больше, чем она уже напугана. Глаза Уэнсдей слегка сузились. — Ты намерена оставить меня в компании Луциана? Энид приоткрыла рот, подыскивая слова. — Всё не так. Мне просто… нужно показаться дома. И я думаю, что некоторый баланс – это хорошо. Я не хочу, чтобы мы перегорели, понимаешь? Уэнсдей наклонила голову, оценивая её слова. — Ты не сбегаешь? — Нет. — В груди у Энид защемило, но она сумела выдавить слабую улыбку. — Я вернусь. Обещаю. Тишина затянулась, тяжелая, как и всегда, но затем Уэнсдей подняла руку. Она провела пальцами по запястью Энид – касание было легким, но уверенным. — Не принимай дистанцию за побег. Энид тяжело сглотнула. — Не приму. — Она один раз сжала руку Уэнсдей, прежде чем отпустить её и выйти на дневной свет. Она не оглядывалась, пока не дошла до конца ступеней, а когда обернулась, Уэнсдей всё еще была там — темный силуэт на фоне дверного проема. К тому времени, как машина Энид скрылась за поворотом, Уэнсдей уже развернулась на каблуках. Уэнсдей нашла Пагсли в библиотеке — он сгорбился над столом, заваленным обрывками проводов и полусобранной конструкцией, которая выглядела так, будто она в одной искре от взрыва. Он поднял глаза, когда она вошла, и широко ухмыльнулся. — Ты сегодня рано, — сказал он, отодвигая беспорядок с непринужденностью человека, привыкшего к тому, что его застают врасплох. — Я никогда по-настоящему не сплю, — ответила Уэнсдей, усаживаясь в кресло напротив него. Пагсли пожал плечами. — Мама говорит, что в последнее время ты стала какой-то другой. Уэнсдей выгнула бровь. — Поясни значение слова «другой». — С тобой стало проще находиться рядом. — Его ухмылка стала еще шире. — Мне это нравится. Похоже, ты больше не чувствуешь себя такой одинокой. Её взгляд метнулся к нему, резкий и пристальный. — Я никогда не была одинока. Мое собственное общество охраняет мой покой. — Конечно, — сказал он, почесывая щеку. — А я не держу динамит в пианино. Воцарилась тишина, а затем, вопреки собственным правилам, Уэнсдей почувствовала, как выражение её лица смягчилось. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Пагсли это заметил. — Если ты повредил пианино, мать закопает тебя заживо, — сказала она. Он откинулся назад, заложив руки за голову. — Тогда ты будешь навещать меня каждый день. Мгновение Уэнсдей просто изучала его. Её младший брат, всё такой же хаотичный и нелепый, но внезапно ставший чем-то большим, чем просто помеха. В её груди что-то шевельнулось — непривычное, но устойчивое. — Возможно, — пробормотала она. Дверь библиотеки снова скрипнула, и послышался голос Мортиши, ровный и спокойный: — Завтракать, дети. Не копайтесь. Пагсли рванул в коридор, оставив свое полусобранное устройство на столе. Уэнсдей задержалась еще на мгновение. Её взгляд скользнул к окну, где несколько минут назад исчезла машина Энид. Она прошептала так тихо, что это могло быть предназначено лишь ей самой: — Ты вернешься. И с этим она последовала за братом в обеденный зал. Больничные коридоры гудели в своем обычном ритме. Скрип подошв по плитке, далекий перезвон кнопок вызова, приглушенные голоса, доносящиеся из палат. Энид проходила по этим коридорам сотни раз, но сегодня они казались странными. Словно её тело за ночь настроилось на другой лад, а мир еще не успел за этим угнаться. Она поправила ремешок своего бейджа и заставила себя уверенно зашагать к посту медсестер. Её ждал планшет с аккуратно подколотыми записями о пациентах. Она пыталась сосредоточиться на именах, запланированных проверках, напоминаниях, нацарапанных синей ручкой. Но каждый раз, когда её глаза пробегали по строчке, мысли возвращались к паре темных глаз, смотрящих на неё при свете свечи, к руке, с нежностью касающейся её запястья. — Синклер, — окликнула её одна из медсестер. Это заставило её быстро очнуться, щеки обдало жаром. — Да, извини. — Она моргнула, глядя в свой планшет, понимая, что слишком долго простояла неподвижно посреди поста. — Я занимаюсь этим. Утро прошло как в тумане. Она проверяла показатели, раздавала стаканчики с лекарствами, уговаривала капризных пациентов выполнять процедуры. Но она ловила себя на том, что отключается, слишком долго глядя на пар, поднимающийся из чьего-то чая, или замирая у окна, словно надеясь поймать взглядом чей-то силуэт в лесу за окном. Дважды она записывала не те цифры в карты, вынуждая себя стирать их и переделывать дрожащей рукой. Во время групповых занятий один из пациентов, жилистый мужчина с беспокойными руками, наклонился ближе и вгляделся в её лицо. — Тебя сегодня здесь нет, не так ли? Энид вздрогнула от неожиданности. — О чем вы? Он пожал плечами, дергано, но ухмыляясь. — У тебя такой вид. Тело в комнате, а голова где-то в другом месте. Она слишком быстро рассмеялась, качая головой. — Наверное, плохо спала этой ночью. Но слова звучали фальшиво. Она спала крепче, чем когда-либо за последние недели, окутанная тяжестью присутствия Уэнсдей рядом с ней. Не беспокойство мешало ей сосредоточиться сейчас. Это была память о том ощущении, тоска по нему. Когда наступил обеденный перерыв, Энид ушла в комнату отдыха для персонала, рухнув в кресло с нетронутым сэндвичем на коленях. Её телефон лежал экраном вверх на столе рядом с ней, темный и безмолвный. Она смотрела на него, желая, чтобы он засветился, хотя знала, что этого не произойдет. Уэнсдей не писала смс. У Уэнсдей даже не было телефона. Единственной нитью между ними был стационарный телефон семьи Аддамс — номер, который она записала на обратной стороне чека несколько недель назад и спрятала в кошелек «на всякий случай». Она могла бы позвонить. Могла бы попросить Уэнсдей к телефону, услышать её голос, напомнить себе, что прошлая ночь не была каким-то лихорадочным сном. Но мысль о том, что первой ответит Мортиша, что Гомес подслушает, что Пагсли ворвется с шуткой про гаргулий, заставляла её краснеть. И что хуже – а вдруг Уэнсдей подумает, что она слабая, раз звонит сразу после того, как сама попросила о дистанции? Энид застонала, спрятав лицо в ладонях. — Возьми себя в руки, — пробормотала она. Но когда она снова подняла голову, её взгляд снова упал на безмолвный телефон. В груди стало тесно. Остаток смены тянулся мучительно долго, и пациенты замечали её рассеянность чаще, чем ей хотелось бы признать. Она улыбалась, когда они говорили, смеялась, когда они шутили, но её мысли ни на секунду не покидали ту залитую свечами комнату и силуэт в дверях поместья, от которого она уходила. Послеобеденный свет косо падал сквозь высокие окна гостиной, отбрасывая длинные тени на выцветший ковер. Уэнсдей сидела за пианино, её пальцы медленно двигались по клавишам. Мелодия была резкой и отрывистой. Это была музыка не для утешения, а для концентрации, каждая нота ударяла, как нож в тишине. Луциан развалился на соседней кушетке, закинув ногу на ногу, наблюдая за ней с ленивым терпением хищника, выжидающего момент. Он безучастно покачивал содержимое своего бокала. — Ты стала играть лучше, — сказал он после долгой тишины. — Хотя ты играешь так, будто пытаешься задушить инструмент, а не задобрить его. Уэнсдей не смотрела на него. — Я душу то, что заслуживает удушения. Луциан тихо рассмеялся. — Конечно. — Он подался вперед, упираясь локтями в колени, и его голос перешел в более интимный регистр. — Скажи мне, Уэнсдей,она уже устала от этого? Руки Уэнсдей замерли на клавишах, но лишь на долю секунды. — Поясни. — Энид. — Его улыбка была мрачной. — Твоя золотистоволосая гостья. Ты впустила её, не так ли? Ближе, чем кого-либо. — Он наклонил голову, изучая её. — А теперь она вернулась в свой мир. К своей яркости. К своим правилам и рутине. — Он небрежно пожал плечами. — Это не наш мир, Уэнсдей. И никогда им не был. Уэнсдей повернула голову ровно настолько, чтобы пригвоздить его своим взглядом. — Энид вернется. Она сказала, что вернется. — Неужели? — легко спросил Луциан, словно потакая детской уверенности. — Или она осознает, что одной ночи в твоей тьме было достаточно, чтобы удовлетворить её любопытство? Что она уже получила свое? Не кажется ли тебе странным, что она решила, будто ей нужно время вдали отсюда сразу после того, как вы… исследовали тела? Его слова капали в воздух, подобно яду. Пальцы Уэнсдей один раз сжались на костяных клавишах, но она не ударила по ним. — Ты слишком много на себя берешь. — Я много наблюдаю. — Луциан снова откинулся назад, развалившись так, будто разговор наскучил ему. — Она пришла из мира, который вознаграждает легкость. Жизнерадостность. Предсказуемость. Она процветает в цвете, в то время как ты – в тени. Неужели ты никогда не задумывалась, не стало ли того, что ты дала ей прошлым вечером, достаточно, чтобы она увидела правду? Челюсть Уэнсдей сжалась, но голос был тверд, когда она ответила: — И какая же это правда? — Что такие крайности, как тьма и свет, не могут быть вместе, — просто сказал Луциан. — Что её место где-то в более мягком краю. Там, куда ты не сможешь за ней последовать. На мгновение тишина стала настолько густой, что казалось, даже сам дом замер, чтобы прислушаться. Уэнсдей с силой закрыла крышку пианино — звук был достаточно резким, чтобы отозваться эхом. Она встала, её лицо было таким же бесстрастным, как и всегда, но глаза горели чем-то более холодным, чем ярость. — Если ты стремишься расшатать меня, Луциан, — сказала она тихим и режущим тоном, — ты обнаружишь, что эта задача невыполнима. Луциан лишь слабо улыбнулся, оставаясь невозмутимым. — Мне не нужно расшатывать тебя. Мне нужно лишь позволить тебе сделать это самой. Уэнсдей развернулась на каблуках и вышла из комнаты без единого слова, её сапоги четко отбивали шаги по полу. Луциан смотрел ей вслед, и когда она скрылась, его ухмылка стала еще шире. Уэнсдей сидела за своим столом; единственная свеча догорала в подсвечнике, разливая слабый свет по страницам открытого дневника. Её перо замерло, неподвижное, над бумагой. Обычно её мысли изливались в строки — дисциплина была такой же жесткой, как и сами чернила. Сегодня ничто не слушалось. Слова Луциана висели в её сознании, как дым под потолком. Она слишком другая. Ты ей надоешь. После первого вкуса она уже осознала, что не хочет такой жизни. Она презирала то, как это эхо не утихало. Уэнсдей закрыла глаза и прижала пальцы к виску, прогоняя этот голос. Но его зерно сомнения было зарыто глубоко, и, к своему ужасу, она обнаружила, что поливает его. Смех Энид, яркий и безрассудный, не принадлежал этим залам. Это был звук, который делал воздух золотым, от которого даже сам дом казался менее острым. Уэнсдей любила его, да, но что если Луциан прав? Что если эта яркость, столь неуместная здесь, однажды зачахнет под тенями поместья? Её рука сжала перо. Скрип кончика о бумагу наконец нарушил тишину. Свет поглощается тенями. Она смотрела на эти слова, пока они не расплылись, её горло сдавило. Годами она комфортно жила в этой темноте – одиночестве, выбранном и отточенном. И всё же Энид разрушила его не вторжением, а приглашением. Она предложила тепло, которого Уэнсдей не осознавала, пока оно не прожгло её стены. А та ночь… Лицо вспыхнуло жаром вопреки её воле. Память была незваной и живой. Энид, выдыхающая её имя, вцепившаяся в её плечи, то, как её тело дрожало в разрядке. Этого должно было быть достаточно. Достаточно, чтобы заставить замолчать сомнения, терзающие её. Но этого не было достаточно. А что, если она была неуклюжей? Что, если её неопытность оставила Энид неудовлетворенной? Эта мысль застряла под ребрами, как битое стекло. Уэнсдей Аддамс не терпела неудач ни в чем, тем более в мастерстве. И всё же она вступила в эту близость, не зная ничего, кроме инстинкта и воли. Это был её первый раз, и осознание этого – когда-то бывшее предметом тайной гордости теперь скисло в страх. Она снова написала, на этот раз почерк был резче. Было ли этого достаточно? Ушла ли она удовлетворенной или только молчаливой в своем разочаровании? Свеча зашипела, когда воск обвалился сам в себя. Уэнсдей стиснула зубы. Она ненавидела это. Ненавидела то, как её уверенность рушится, когда она представляет вспыхнувшую улыбку Энид, её мягкий голос, шепчущий снова. Ненавидела, что впервые в жизни возможность оказаться «недостаточно хорошей» глодала её, как рана, которую она не могла зашить. Она снова прижала перо к странице, заставляя руку не дрожать. Я не буду умолять о подтверждении. Но я боюсь, что я не застрахована от потребности в нем. Признание лежало там, черное и изобличающее. Уэнсдей с силой закрыла дневник, звук был резким в тишине. Она задула свечу, погружая комнату в тень. Но её мысли не успокоились. В темноте лицо Энид горело ярче любого пламени, и впервые Уэнсдей не нашла утешения в одиночестве. Только ноющую боль сомнения и вопрос: как долго свет Энид позволит себе пребывать в её тьме? Оранжерея была единственным местом, которое, казалось, понимало её беспокойство. Воздух здесь был густым и влажным, пропитанным почвой и слабым металлическим привкусом плотоядных растений, переваривающих свою добычу. Ряды стеклянных панелей высились, как бдительные глаза, покрытые конденсатом, который размывал лунный свет в бледные полосы. Уэнсдей сгорбилась над небольшим деревянным столом в глубине комнаты. Её дневник лежал открытым, но страница была почти испорчена. Линии были вырезаны пером так глубоко, что на бумаге остались дыры. Слова были зачеркнуты, целые абзацы зачернены так, что напоминали скорее синяки, чем предложения. Она снова макнула перо, чернила расплылись по следующей странице. Она — солнечный свет. Мне не суждено касаться его. Пауза. Она зацарапала еще яростнее. Я затащила её в черноту. Теперь она видит цену. Её рука напряглась. Слова выглядели жалко, как признание труса. Она вычеркивала их до тех пор, пока запястье не заныло. Сомнение, которое нашептал Луциан, грызло её сильнее, чем она хотела признавать. Она ненавидела его за это, а себя ненавидела еще больше за то, что позволила этому гноиться. Он нашел мысль, уже зарытую в ней - что Энид слишком полна тепла, чтобы оставаться привязанной к ней. И теперь, когда Энид была в своей квартире, а не здесь рядом, у этой мысли появилось место, чтобы отрастить когти. Скрип двери заставил её вскинуть голову. Перо замерло. Мортиша бесшумно скользнула внутрь. Она не тревожила растения — даже самые свирепые, казалось, кланялись ей, когда она проходила мимо. Она подошла к столу, её бледные руки были аккуратно сложены перед собой, взгляд был спокойным. Плечи Уэнсдей напряглись. — Я занята. Мортиша проигнорировала эти слова. Её взгляд скользнул по разорванным страницам, по пятнам чернил. — Я вижу. — Я не просила компании. — Ты никогда не просишь. — Голос Мортиши был низким, мягким, в нем не было осуждения, но было много веса. — И всё же я нахожу тебя здесь. Одну. Когда одиночество больше не служит тебе так, как раньше. Челюсть Уэнсдей сжалась. — Оно всё еще служит мне. Её мать наклонила голову, темные волосы ниспадали жидкой тенью. — Тогда почему ты выглядишь так, будто одиночество начало пожирать тебя? Вопрос застрял острой занозой в груди. Она снова опустила взгляд на страницу, перо дрожало в пальцах. — Уйди, — прошептала она, ненавидя то, что это прозвучало скорее как мольба, чем как приказ. Мортиша не ушла. Вместо этого она протянула руку, слегка коснувшись одной из лоз, вьющихся на столе. — Тебе страшно. Уэнсдей стиснула зубы. — Нет. Улыбка её матери была слабой, печальной. — Моя дорогая, тебе всегда было страшно. Ты просто научилась носить страх как доспехи. Эти слова сломали что-то внутри неё. Прежде чем она успела себя остановить, правда выплеснулась наружу. — Она не должна была значить так много. Взгляд Мортиши смягчился. — Энид. Уэнсдей сжала перо так сильно, что оно оставило кляксу. — Я не могу перестать думать о ней. О той ночи. О том, как она смотрела на меня, как касалась меня, и… — Её горло сдавило. Она заставила себя произнести слова, каждое из которых было зазубренным. — А что, если этого было недостаточно? Что, если это было неуклюже или неправильно, и она в тот момент поняла, почему ей не место со мной? Что, если Луциан был прав? Что она осознала, что не хочет иметь ничего общего с этой семьей, с этим домом, со мной? Тишина затянулась. Лишь гул ламп оранжереи наполнял её. Наконец рука Мортиши легла на плечо дочери. Уэнсдей вздрогнула, не привыкшая к прикосновениям, но не отстранилась. — Первая любовь – это всегда ужасающе, — пробормотала Мортиша. — Она обнажает нас, показывает каждый изъян, который, как мы думали, мы похоронили. Ты впервые чувствуешь потерю, Уэнсдей. Не потому, что Энид ушла, а потому, что ты позволила себе нуждаться в ней. И это самое смелое и опасное из всего возможного. Глаза Уэнсдей жгло, хотя слез не было. Она закрыла дневник с резким щелчком. — Я не хочу регрессировать. Я не хочу возвращаться в ту пустоту, в которой я жила до неё. Мортиша слегка присела, чтобы они были на одном уровне; её присутствие было темным, ровным пламенем. — И не вернешься. Но ты должна понять, что не можешь держать её рядом каждую ночь. Пока нет. Большинство пар не живут так, будто они уже связаны узами брака. Они врастают друг в друга медленно, через дистанцию так же, как и через близость. — Я не хочу дистанции. — Признание вырвалось прежде, чем она успела его проглотить. — Каждый миг без неё кажется отсутствием смысла. Я не выношу этого. Мортиша потянулась и осторожно погладила косу дочери. — И всё же ты должна научиться выносить это. Тоска не уменьшает привязанность. Она закаляет её. Ты не умрешь от того, что поспишь в этой комнате одна. Ваша связь не погибнет, если она будет проводить ночи в другом месте. Но если ты будешь сжимать слишком крепко, ты рискуешь раздавить то, что больше всего хочешь сохранить. У Уэнсдей разболелось горло. Годами она сопротивлялась этим разговорам, отвергала мудрость матери как мелодраму. Но теперь, перед лицом этой сырой, удушающей боли, слова Мортиши казались спасательным кругом, в котором она не хотела признаваться. Её голос прозвучал тише, чем она планировала. — Я не знаю, смогу ли я. — Сможешь. — Мортиша подалась вперед, запечатлев едва заметный поцелуй на её лбу. — Потому что ты – моя дочь, а мои дети способны пережить что угодно. Даже любовь. На мгновение Уэнсдей позволила своей позе расслабиться. Позволила себе принять это прикосновение. Она не рухнула в объятия матери, это было не в её правилах, но она позволила этой близости, этому утешению быть. Она ненавидела то, как сильно она в этом нуждалась. Но еще больше она ненавидела то, как сильно это её успокаивало. Когда Мортиша наконец отстранилась, Уэнсдей прошептала то, чего никогда не говорила прежде: — Спасибо. Улыбка Мортиши была маленькой, светящейся в своей сдержанности. — Всегда, моя дорогая. Она покинула оранжерею так же бесшумно, как вошла, оставив после себя неподвижность. Уэнсдей уставилась на закрытый дневник; её отражение призраком смотрело на неё в стеклах над головой. Сомнение всё еще грызло её, яростно и настойчиво. Но под ним теперь лежало нечто более устойчивое. Голос матери, привязывающий её к истине, которую она еще не могла принять, но в которую хотела верить. Она прошептала в тишину слова, которые слышали только растения: — Я попробую.