Блок Б13

Первое, что осознала Энид, была тишина. Не мирная тишина её квартиры, а густая, выжидающая тишина поместья Аддамсов. Она давила на неё, прерываемая лишь случайным скрипом «костей» дома, словно тот потягивался после сна. Уэнсдей лежала на спине, косы тянулись по её плечам, рука расслабленно покоилась на животе. Энид смотрела слишком долго, воскрешая в памяти всё, что развернулось в этой самой постели несколько часов назад. Каждый смешок, каждый вздох, каждую частичку Уэнсдей, которую, как она думала, никому не дозволено видеть. Щеки Энид вспыхнули. Она на секунду нырнула под простыню, закрыв лицо обеими руками. — Твою же направо, — прошептала она в темноту своих ладоней. Голос Уэнсдей нарушил тишину, низкий и хриплый после сна. — Ты шумная, даже когда шепчешь. Энид выглянула. Глаза Уэнсдей теперь были открыты — темная бездна, пугающе неподвижная. В остальном она не пошевелилась. Ей и не нужно было. Одного веса её взгляда было достаточно, чтобы пригвоздить Энид к месту. — Доброе утро, — прохрипела Энид, пытаясь казаться непринужденной. Уэнсдей медленно моргнула. — Ты пережила еще одну ночь в поместье. Поздравляю. Энид вытаращилась на неё. — Это так ты говоришь «доброе утро»? — Истина выше приличий. Энид застонала и рухнула на спину, глядя в треснувший потолок. — Ты… вообще спала? Выражение лица Уэнсдей не дрогнуло. — Недолго. — Пауза. — Ты разговариваешь во сне. Энид снова закрыла лицо. — О боже. Что я говорила? — Ничего криминального. Ты начала бормотать о круассанах. Энид подсмотрела на неё сквозь пальцы. — Ты это выдумываешь. — Я не занимаюсь фабрикациями. Это ниже моего достоинства. В этот момент дом издал стон — глубокая дрожь сотрясла оконные стекла. Энид вздрогнула, вцепившись в простыню. — Он всегда так делает? — Ты ему нравишься, — сказала Уэнсдей, как будто это всё объясняло. Энид моргнула, чувствуя, как к лицу подступает жар. — Все вокруг это твердят! — Моя семья тоже так считает. — Уэнсдей села, уверенными движениями натягивая рубашку. — Иначе они бы не подпустили тебя так близко. Это заставило Энид замереть. Она сидела, обхватив простыню, и смотрела на неё. — Погоди… ты хочешь сказать, что я им правда нравлюсь? Не просто терпят меня ради тебя? Уэнсдей повернулась и окинула её взглядом, полным беспощадного спокойствия. — Они не тратят усилий на то, чтобы кого-то терпеть. Они предпочитают крайности. Если бы ты им не нравилась, ты бы уже об этом знала. Они бы об этом позаботились. У Энид перехватило горло. Она вспомнила забавные взгляды Мортиши, драматичные жесты Гомеса, озорные ухмылки Пагсли. Всё это смущало её до смерти, но… ничто из этого не было жестоким. Это было проявлением нежности в их собственном жутком стиле Аддамсов. В груди потеплело. — Оу, — тихо сказала она. — Это на самом деле мило. Уэнсдей поправила манжеты рукавов, не сводя с неё пристального взгляда. — Они считают тебя семьей. Энид застыла. — Семьей? Уэнсдей наклонила голову. — Ты возражаешь? — Нет! — выпалила Энид, и её лицо вспыхнуло. Она опустила голову, бормоча в простыню: — Просто… это много значит. В хорошем смысле. В очень, очень хорошем смысле. Уэнсдей ничего не ответила. Она лишь наклонилась, запечатлела едва заметный поцелуй на виске Энид, а затем выпрямилась. — Мой отец будет декламировать стихи за завтраком. Моя мать будет пристально смотреть. Мой брат будет пытаться устроить хаос. Вытерпи это, и они покажутся тебе менее ужасающими. Энид слабо рассмеялась. — Более ужасающими, чем ты? — Невозможно, — отрезала Уэнсдей, хотя кончики её ушей выдали её легким розовым оттенком. В этот момент в дверь постучали — отрывисто и весело. Голос Пагсли донесся сквозь дверь, приглушенный, но узнаваемый: — Завтрак! Мама говорит не опаздывать! Папа говорит привести Энид! Энид вскочила с кровати, натягивая толстовку и приглаживая волосы перед треснувшим зеркалом. Её отражение выглядело иначе — более резкие линии под глазами, губы немного припухшие, почти дерзкий блеск в глазах. Она едва узнавала себя, и всё же ей это нравилось. Когда она обернулась, Уэнсдей ждала у двери, положив руку на ручку и пристально глядя на неё. Энид тяжело выдохнула. — Ладно. Сделаем это. — Ты слишком много волнуешься. — Уэнсдей распахнула дверь, за которой зиял темный коридор. — Они уже тебя одобряют. И с этими словами она вышла, оставив Энид следовать за ней. Утреннее солнце окрасило поместье в странные, багрово-синие тона, когда Энид последовала за Уэнсдей в столовую. В очаге тлел невысокий огонь, наполняя комнату теплом, которое всё равно казалось готическим. Длинный стол уже был накрыт: блюда с яичницей, поджаренной до скрученных краев, тосты, почерневшие почти до углей, и чаши с темными фруктами, чья кожица блестела, как драгоценные камни. От кофейных чашек поднимался пар, аромат которого был достаточно резким, чтобы пробудить мертвых. Мортиша сидела со своим обычным самообладанием, её темные волосы струились тенью на фоне бледной кожи. Рядом с ней был Гомес. Напротив, через стол, Пагсли с удовольствием грыз кусок обугленного бекона. А чуть дальше, развалившись так, будто он здесь хозяин, сидел Луциан. Живот Энид напрягся, хотя она заставила себя улыбнуться, когда опустилась на стул рядом с Уэнсдей. — Энид! — прогремел Гомес, поднимая чашку. — Дом становится оживленнее, когда ты остаешься на ночь. Осмелюсь сказать, что даже призраки аплодировали. Энид чуть не поперхнулась кофе. — Погодите… что? Выражение лица Мортиши смягчилось, в глазах появился понимающий блеск. — Стены в этом доме очень старые, дорогая. Они склонны… разносить звуки. Энид стала пунцовой, пристально уставившись в свою талку. — О боже мой. Уэнсдей, не говоря ни слова, потянулась за тостом, но она нахмурилась, словно бросая вызов любому, кто посмеет прокомментировать это дальше. Пагсли подался вперед, ухмыляясь. — Тебе повезло. В прошлый раз, когда я привел кого-то домой, гаргульи начали выть так, что они убежали с криками. — Романтика никогда не была твоим коньком, сын, — гордо сказал Гомес. — Твои таланты лежат в области динамита. За столом послышались смешки — даже глаза Мортиши сверкнули слабым весельем. Энид хотелось провалиться сквозь стул. Она всё еще пыталась прийти в себя, когда заговорил Луциан. Его голос был низким, вкрадчивым — из тех, что слышны, даже когда их не повышают. — Я, со своей стороны, нашел эту ночь примечательной. Энид замерла. Он спокойно разрезал свою яичницу, но его взгляд скользнул в сторону, поймав её взгляд ровно на столько, чтобы её пульс участился. — Дом не гудел так уже много лет. Жар вспыхнул на шее Энид. Она так крепко сжала чашку с кофе, что подумала, она может треснуть. Прежде чем она успела пробормотать ответ, Гомес хлопнул в ладоши. — Любовь! Желание! Это костный мозг жизни! И он снова расцветает в наших стенах! Уэнсдей наконец заговорила, её тон был ровным, но резким. — Некоторые из нас предпочитают есть в тишине. Луциан едва заметно ухмыльнулся, откидываясь на спинку стула. — Конечно, кузина. — Он поднял свой стакан в притворном тосте. — Но некоторые вещи трудно игнорировать. Энид тяжело сглотнула, глядя в свою тарелку. Ей не нужно было поднимать глаза, чтобы почувствовать, как сгущается напряжение между ними. И всё же семья не отнеслась к этому как к скандалу. Они не устраивали ей проверок, не ругали — они продолжали вести себя как обычно, принимая её в свой странный ритм, эксцентричный и бесстыдный. Мортиша задавала ей вопросы о ней самой, искренне интересуясь. Пагсли предложил ей место на своем следующем «научном эксперименте». Гомес заявил, что к вечеру посвятит ей сонет. Всё это время Уэнсдей оставалась непоколебимой рядом с ней. Неподвижная, бдительная, немигающая. Её присутствие было одновременно защищающим и опасным, как буря, выжидающая своего часа. Энид твердила себе не смотреть на Луциана. Не замечать его затяжных взглядов. Не думать о том, какая буря может разразиться, если терпение Уэнсдей окончательно лопнет. Огонь в очаге почти догорел к тому времени, когда завтрак закончился, оставив длинный стол усыпанным крошками и чашками, испачканными темным кофе. Мортиша поднялась первой, её движения были плавными, как вода. — Энид, дорогая, — сказала она, задержавшись во главе стола, — если когда-нибудь тебе покажется, что этот дом слишком переполнен тенями, ты можешь прийти ко мне. Прошло слишком много времени с тех пор, как в этих коридорах звучал смех, подобный твоему. Энид моргнула, тепло разлилось в груди, несмотря на комок, всё еще стоящий в горле. — Спасибо, миссис Аддамс. Правда. — Мортиша, — мягко поправила она. — Формальности не для семьи. Гомес подлетел к жене, запечатлел драматичный поцелуй на её руке, после чего они вместе вышли в шорохе черного шелка и аромате роз. Пагсли поплелся за ними, бормоча что-то об испытании горения в саду. Это оставило Энид за столом с Уэнсдей — и Луцианом. На мгновение комната показалась слишком большой, а тени слишком внимательными. Уэнсдей допила остатки кофе, бесстрастная, в то время как Луциан откинулся на стуле, лениво закинув ногу на ногу, его улыбка была самодовольной. Энид прочистила горло, отчаянно желая прервать тишину. — Э-э. Мне нужно проверить телефон. На случай, если моему боссу… ну, понимаете. Что-то понадобится. Уэнсдей поднялась вместе с ней, уже направляясь к выходу. — Ты ненавидишь утро. Ты им не понадобишься. Тем не менее, Энид ухватилась за оправдание как за спасательный круг. — Да, но если я хотя бы не посмотрю, я буду зациклена на этом. Голос Луциана последовал за ними, глубокий и насмешливый. — Она добросовестная, Уэнсдей. Тебе стоит это ценить. Уэнсдей даже не посмотрела на него, но её ноздри расширились, а губы плотно сжались. Энид нашла свою сумку в гостиной, где бросила её накануне вечером. Она выудила телефон, включая его. Экран засветился от десятка уведомлений: рабочие письма, которые не хотелось открывать, мемы в групповом чате от друзей, которых она не видела неделями. И в самом верху — новое сообщение от миссис Кросби. Живот Энид скрутило еще до того, как она нажала на него. Миз Синклер — нам нужно встретиться. У меня есть основания полагать, что ваш «гость» так и не освободил помещение, как было уговорено. Это формальное нарушение. Если вопрос не будет решен, я буду вынуждена перейти к процедуре выселения. Её пальцы похолодели. — О нет. Уэнсдей прислонилась к дверному косяку, сложив руки за спиной. — Очередной указ тирана? Энид беспомощно развернула к ней экран. — Она думает, что ты всё еще в моей квартире. Если она надавит на это.. Уэнсдей, я могу потерять жилье. Слова посыпались быстро, паника подступала к горлу. — Я не могу позволить себе новую квартиру прямо сейчас в одиночку. Не в этом городе, а мой контракт заканчивается только через шесть месяцев. Если меня выселят, я даже не знаю, куда мне… — Сюда. Одно это слово оборвало её спираль паники. Энид моргнула, глядя на неё. — Что? — Ты останешься здесь, — повторила Уэнсдей ровным, окончательным тоном. — В моей комнате есть место. Моя семья уже наслаждается твоим присутствием. Более того, они одобряют… нас. Сердце Энид екнуло. — Я не могу просто переехать. Это… слишком. Слишком скоро. Я имею в виду, мы… — Она осеклась, её щеки вспыхнули жаром. Не прошло и двадцати четырех часов с… прошлой ночи. Уэнсдей слегка наклонила голову, взгляд её был нечитаемым. — Ты намерена бросить меня из-за того, что так велит твой домовладелец? — Нет! — протест Энид прозвучал громче, чем она планировала. Она прижала ладони к щекам, заставляя себя дышать. — Я просто… не хочу разрушать свою жизнь за пределами этого дома. Мою работу, мое жилье, мою… нормальность. Голос Луциана донесся из коридора позади Уэнсдей, вкрадчивый и насмешливый. — Нормальность переоценена. Энид вздрогнула, обернувшись и увидев его прислонившимся к арке; одна бровь была приподнята, его ухмылка была безошибочной. — Не мог не подслушать. Похоже, ты в затруднительном положении, Энид. — Он произнес её имя с такой интимностью, что у неё мурашки пробежали по коже. — Знаешь, есть способы заставить домовладельцев… исчезнуть. Взгляд Уэнсдей метнулся к нему, черный и обжигающий. — Ты не будешь вмешиваться. Луциан поднял обе руки, притворяясь невинным. — Просто пытаюсь помочь семье. — Его глаза скользнули к Энид, поблескивая. — К тому же, иногда новый старт — лучший способ увидеть, кто на самом деле на твоей стороне. Энид прижала телефон к груди, чувствуя себя неуютно под его вниманием. Она быстро повернулась обратно к Уэнсдей, её голос был тихим, но твердым. — Я не хочу нового старта. Я просто хочу… нас. Без того, чтобы всё остальное рухнуло. Уэнсдей подошла ближе, её присутствие было устойчивым, заземляющим. — Тогда позволь мне разобраться с этим. Энид покачала головой. — Если ты будешь угрожать моей хозяйке, меня точно вышвырнут. — Я не собиралась угрожать, — сказала Уэнсдей, хотя её тон был достаточно холодным, чтобы Энид в этом усомнилась. — Лишь… убедить. Луциан тихо и издевательски рассмеялся. — Убеждение в этой семье обычно заканчивается кровью на стенах. Рука Уэнсдей сжалась в кулак сбоку. — Уйди. Он ухмыльнулся, но на этот раз послушался — скользнул обратно в коридор, и звук его шагов затих. Энид судорожно выдохнула. — Его слишком много. Выражение лица Уэнсдей постепенно смягчилось, хотя только для неё. — Он не имеет значения. Ты — имеешь. Эти слова проникли глубоко, отзываясь жаром и уверенностью в груди Энид, несмотря на хаос, давящий со всех сторон. Она снова посмотрела на свой телефон, на грубый текст миссис Кросби. Реальность всё еще была там и ждала. Но там же была и Уэнсдей — пугающе её. И каким-то образом, между этими двумя полюсами, Энид знала: следующий выбор, который она сделает, решит гораздо больше, чем просто вопрос о том, где ей жить. Утро после завтрака тянулось долго, поместье гудело тихой энергией. Энид пыталась отвлечься — помогала Мортише ухаживать за розами, смеялась, когда Пагсли чуть не спалил себе брови, испытывая миниатюрный огнемет, отвечала на вопросы Гомеса о «тайнах современных свиданий». Но она не могла избавиться от тугого узла в груди. Сообщение миссис Кросби всё еще давило на неё, тяжелое, как свинец. Луциан нашел её в гостиной тем же днем. Он прислонился к камину, словно это был трон, одна рука была лениво засунута в пальто. Огонь отражался в бледном шраме на его челюсти, придавая ему налет разбойничества, которым он явно умел пользоваться. — Ты кажешься встревоженной, Энид. — Его тон был почти непринужденным, но блеск в глазах говорил о другом. Энид слегка вздрогнула. Она не заметила, как он вошел. — Я в порядке. Просто думаю. — О своем домовладельце, возможно? Сердце Энид ушло в пятки. Она резко перевела на него взгляд, пульс участился. — Что? Улыбка Луциана была медленной, расчетливой. — Удивительно, чего можно добиться парой звонков и правильным тоном голоса. Аддамсы гордятся своей эффективностью. Я просто упомянул о… темпераментной гостье одного арендатора, и вдруг ты получаешь выговоры. Мир вращается быстрее, когда его подталкиваешь. У Энид пересохло в горле. — Ты… Ты связался с миссис Кросби? — Оказал влияние, скорее. Её было нетрудно найти. Мортиша упомянула, что ты живешь одна где-то с соседкой, я задал пару вопросов, и — ну, остальное было делом техники. Комната поплыла. Энид ухватилась за край дивана, жар прилил к щекам — гнев, унижение и паника переплелись воедино. — Зачем тебе это делать? Брови Луциана взлетели вверх, словно ответ был очевиден. — Любой может выдержать взгляд Уэнсдей, но сможешь ли ты выдержать потерю своего маленького комфорта? Это настоящая проверка. Однако я жаждал кого-то вроде… тебя. Я не против забрать свои слова назад перед твоей хозяйкой, если мне предложат правильную взятку. Её рот открылся, затем снова закрылся. Она не могла решить, хочет ли она кричать или плакать. — Это не твое дело. — Всё, что касается семьи — мое дело. — Его ухмылка стала шире, вызывающе спокойная. — К тому же, если Уэнсдей настаивает на том, чтобы затащить кого-то в нашу паутину, меньшее, что я могу сделать — это немного подергать за ниточки. Пульс ревел в ушах Энид. Она ненавидела то, как он смотрел на неё — как на ценную игрушку, с которой он может играть, когда захочет. — Ты зашел слишком далеко, — сказала она, и её голос прозвучал резче, чем она ожидала. Луциан лишь пожал плечами. — Возможно. А возможно, я оказал тебе услугу. В конце концов, любой, кто действительно принадлежит этому месту, не сломается из-за такой мелочи. Прежде чем Энид успела ответить, новый голос прорезал тишину гостиной. — Довольно. Уэнсдей. Она стояла на пороге, скрестив руки на груди, её взгляд был черным пламенем, зафиксированным на кузене. Луциан развел руками, словно сдаваясь. — Просто беседа, кузина. Ты ранишь меня. Глаза Уэнсдей не дрогнули. — Уйди. Луциан подчинился без единого слова. Он выскользнул из гостиной, полы его пальто прошелестели по ковру. Когда он ушел, Энид издала дрожащий вздох, который, как оказалось, сдерживала всё это время. — Уэнсдей… Взгляд Уэнсдей переместился на неё, теперь он был мягче, но не менее интенсивным. — Он причинил тебе вред? — Нет, — призналась Энид тихим голосом. — Но он… он признался, что это из-за него миссис Кросби прислала то сообщение. Он позвонил ей. Он заварил это специально, потому что хочет, чтобы я выбрала его. Я его даже не знаю! Челюсть Уэнсдей сжалась. Её молчание было острее любого возражения. Энид потерла лоб, простонав. — Я даже не знаю, что делать. Если она доведет это до конца, я… я потеряю жилье. Я не могу себе позволить… — Ты ничего не потеряешь, — сказала Уэнсдей, и каждое слово было пропитано убежденностью. Она подошла ближе, её присутствие словно окутало Энид. — Если он стремится разрушить тебя, значит, он стремится разрушить меня. Этого не будет дозволено. Сердце Энид защемило от уверенности в её голосе. Но страх всё еще бурлил внутри, сырой и упрямый. — А что, если он прав? Что, если я не выдержу этого? Я имею в виду… что, если я здесь не на своем месте? Взгляд Уэнсдей пригвоздил её к месту. — Твое место там, где я. И это не обсуждается. У Энид перехватило горло. Вес этих слов обрушился на неё, пугающе и утешительно одновременно. Они направились в комнату Уэнсдей; свет горел тускло, рисуя золотые блики на черном фоне. Не прошло много времени, как их руки снова нашли друг друга. Энид сидела на краю кровати, её пульс всё еще зашкаливал от того, как Уэнсдей поцеловала её — на этот раз не осторожно, а отчаянно, грубо, почти дрожа от чего-то, что она не могла удержать в клетке. Теперь они переплелись, дыхание было неровным, рука Энид покоилась на бледной шее Уэнсдей. Её губы покалывало, они припухли от бури поцелуев Уэнсдей. — Я думала, ты сказала, что тебе не нужно ничего доказывать, — прошептала Энид, стараясь замедлить дыхание, но улыбка выдавала её. — Мне и не нужно, — ответила Уэнсдей низким, сиплым голосом. — И всё же, я чувствую потребность. Сердце Энид екнуло. Рука Уэнсдей очертила её бедро,крепко, по-собственнически, поднимаясь выше, словно борясь с собственным самообладанием. От тяжести её взгляда кожа Энид казалась лихорадочно горячей. Воздух между ними гудел, напоминая о прошлой ночи — каждое прикосновение, каждый звук, каждый миг, когда контроль Уэнсдей рушился и она отдавалась чувствам. Энид хотела этого снова. Боже, она хотела этого с такой силой, что ей становилось страшно. Она подалась вперед, снова впиваясь в губы Уэнсдей, голодно. Поцелуй быстро стал глубже, кровать прогнулась под весом их тел. Косы Уэнсдей скользнули по плечу Энид, когда её рука поднялась еще выше, кончики пальцев коснулись кожи так, что Энид ахнула. И тут Уэнсдей резко отстранилась. Её дыхание было резким, зрачки расширены, рука замерла всего в паре сантиметров от того места, куда направлялась. Она застыла, дрожа от усилий сдержаться. — Остановись, — прошептала она натянутым, почти сдавленным голосом. — Прежде чем я снова потеряю себя в тебе. Энид замерла, грудь её тяжело вздымалась, жажда была настолько сильной, что почти причиняла боль. Но она подчинилась. Медленно она убрала руки с плеч Уэнсдей, хотя каждый нерв в её теле кричал против этой капитуляции. Тишина сгустилась. Обе они сидели неподвижно, тяжело дыша; их тела разделяли считанные сантиметры, но между ними пролегла пропасть, созданная словами Уэнсдей. Энид сглотнула. — Ладно, — тихо сказала она, хотя в горле саднило от того, как сильно она хотела обратного. — Я остановлюсь. Глаза Уэнсдей задержались на ней, темные и нечитаемые, но в их глубине было то, что Энид видела лишь однажды: чистый голод. Признание в её сдержанности было достаточно ясным. Она хотела этого так же сильно, а может, и больше. После этого они больше не касались друг друга. Вместо этого Энид скользнула под одеяло, сердце всё еще колотилось, а Уэнсдей погасила свечу резким выдохом. Комната погрузилась в тень, дом скрипел вокруг них, как старый корабль. Долгое время тянулась тишина, наполненная лишь звуками их неровного дыхания. Энид лежала, глядя в потолок, её мысли выжигали дыры в темноте. Наконец она прошептала: — Как ты думаешь, ты сможешь остаться здесь? В своей комнате. Одна. Она почувствовала, как Уэнсдей рядом слегка напряглась. Прежде чем Энид успела смягчить свои слова, раздался голос Уэнсдей: — Ты просишь о дистанции. — Я прошу о балансе, — призналась Энид, чувствуя, как в темноте краснеют её щеки. — Потому что прошлая ночь была… всем для меня. И сегодня почти стало так же. И я хочу этого, боже, я хочу этого больше всего на свете, но… я не хочу, чтобы мы перегорели. Я не хочу, чтобы ты чувствовала, будто я подталкиваю тебя к чему-то слишком быстро. Снова тишина, но не холодная. Уэнсдей повернула голову на подушке, её косы зашуршали по простыням. — Я не обижена. — Энид издала дрожащий выдох. Облегчение захлестнуло её. — Я останусь здесь, — наконец сказала Уэнсдей. — Одна. Я дам этому шанс. Её тон был ровным, как всегда, но Энид уловила подтекст. Это не было сопротивлением или обидой — это было что-то, близкое к доверию. Она слабо улыбнулась в темноте, поворачиваясь на бок. — Спасибо. Они больше ничего не сказали. Но в тишине, даже несмотря на томящую жажду, гудящую в груди, Энид знала: это было важно. Уэнсдей не замкнулась, не восприняла её предложение как отказ. Она согласилась. И для Энид это значило больше, чем еще одна ночь пожара. Это значило, что они строят что-то, что сможет длиться долго.