Блок Б13

Телефон Энид зажужжал на кухонной стойке — вибрация, которая показалась слишком резкой для тихого утра. Она нахмурилась, шлепая в носках по плитке и плотнее запахивая кардиган. Уэнсдей сидела за маленьким столиком перед остывающей чашкой черного кофе. Её взгляд был устремлен в какую-то личную бездну, словно мира за пределами ободка её кружки не существовало. Текст был от миссис Кросби, домовладелицы. У Энид екнуло сердце еще до того, как она открыла сообщение. Эта женщина никогда не писала просто так — только чтобы отчитать. Мисс Синклер, нам нужно обсудить проблему. Мне сообщили, что у вас проживает гость дольше разрешенной недели. Согласно договору аренды, никто, кроме арендатора, не может оставаться более семи ночей подряд в течение тридцатидневного периода. Пожалуйста, подтвердите, что ваш гость съехал, иначе мне придется принять официальные меры. Энид застонала, запуская руку в волосы. — О, это просто издевательство. Уэнсдей даже не подняла глаз. — Какую очередную посредственность навязала тебе цивилизация? — Это моя домовладелица. Говорит, что ты не можешь оставаться здесь больше недели подряд. — Энид поморщилась, перечитывая сообщение. — Угрожает «принять меры», если я не подтвержу, что ты уехала. Только тогда Уэнсдей подняла взгляд. — Значит, она намерена диктовать степень моего присутствия в твоей жизни. — Всё не так просто. — Энид грызла ноготь, меряя шагами узкую кухню. — Это просто правила аренды. Она не хочет, чтобы кто-то съезжался втайне. Но ты же не переезжаешь ко мне, ты просто… — Она осеклась. Просто что? Просто преследуешь меня? Просто распутываешь меня по ниточке одной своей ухмылкой? — Ты просто здесь. Со мной. Выражение лица Уэнсдей не изменилось. Только пальцы сильнее сжали фарфоровую ручку кружки. — И всё же она смеет вмешиваться. — Она не вмешивается, — сказала Энид, хотя оборонительные нотки в голосе выдавали её. — Она просто делает свою работу. — Её работа, очевидно, заключается в принудительной изоляции, — голос Уэнсдей резал как стекло. — Если ты подчинишься её ультиматуму, я исчезну на три недели. Чтобы потом вернуться на одну. Жалкая договоренность. Я не терплю изгнания по расписанию. Энид рухнула на диван, вцепившись в телефон. — И что мне делать? Лгать ей? Проносить тебя мимо почтовых ящиков, как запрещенную кошку? — Слова вылетали быстро, полные чувства вины. — Я не хочу, чтобы ты уходила, Уэнсдей. Но меня не могут выселить. Тишина затянулась. Уэнсдей наблюдала за тем, как Энид теребит подол кардигана. Наконец, Уэнсдей заговорила — каждое слово было четким и обдуманным: — Тогда мы вернемся в единственное место, где никто не ставит под сомнение моё существование. В мой дом. Энид моргнула. — В поместье? — Да. — Уэнсдей встала, ножки стула тихо скрипнули по плитке. Она двигалась с невозмутимой уверенностью. — Собери то, что тебе нужно. Мы уезжаем сегодня вечером. — Вот так просто? — Здесь нет места для переговоров. Твоя хозяйка может гнить в своих правилах. Моему дому не нужны разрешения. — Она слегка наклонила голову, и косы скользнули по плечу. — Если только ты не боишься его. Энид ощетинилась: — Я не боюсь. Просто… там всё так интенсивно. Твоя семья наблюдает. Дом дышит так, будто знает меня. Я… — Она прикусила губу, отводя взгляд. — Мне нравилось, что ты здесь. Только мы. Тень колебания пробежала по лицу Уэнсдей — настолько мимолетная, что Энид могла её вообразить. — Я всё равно буду у тебя. География не диктует привязанность. — У тебя всё звучит так просто. — Это и есть просто. — Голос Уэнсдей стал резче, но не злее. — Мы не разлучимся из-за указа какой-то домовладелицы. Дома моей семьи будет достаточно. Временно. Энид откинулась на подушки. Она знала, что Уэнсдей права — она всегда преподносила правду, отсекая любые протесты. А суть была в том, что Энид хотела, чтобы Уэнсдей была рядом. Даже если для этого придется спать под люстрами, которые качаются без ветра, и стенами, которые шепчут после полуночи. Она быстро напечатала нейтральный ответ: «Гость уехал, проблем больше не будет, спасибо за понимание». Ложь, но безопасная. — Ладно, — выдохнула она. — Мы едем. Уголки губ Уэнсдей дрогнули. Не совсем улыбка. — Практичность тебе идет. Дорога тянулась под сумеречным небом. Уэнсдей вела машину, её профиль был сосредоточенным и строгим. — Как ты думаешь… я нравлюсь твоей семье? — вопрос вырвался у Энид прежде, чем она успела его остановить. — Они не терпят никого, кто им не нравится, — ответила Уэнсдей, не отрываясь от дороги. — Это не ответ. — Ответ. Ты просто боишься правды, которую он несет. Поместье встретило их в своей привычной манере: двери распахнулись сами собой, Мортиша стояла в арке, бледная и величественная. — Дорогая, — плавно произнесла она. — Ты вернула её. Гомес появился следом с обычным энтузиазмом: — Ах! Наш блудный ворон вернулся и принес с собой пламя, которое поддерживает в ней жизнь! Добро пожаловать, маленькая орхидея Уэнсдей, в наш скромный склеп. Ужин был странным, но изысканным. Энид сидела рядом с Уэнсдей, чувствуя на себе взгляды Мортиши и Гомеса. — Они наблюдают за тобой, — прошептала Уэнсдей так тихо, что слышала только Энид. — Измеряют, насколько стойко ты это выдерживаешь. — И как… я справляюсь? — Пока что да. Трапеза едва закончилась, когда в коридоре послышались шаги. Двери распахнулись, и вошел молодой человек. Он был высоким, широкоплечим, в черном пальто с бархатной подкладкой. Его волосы ниспадали темными волнами, а глаза были того же черного оттенка, что и у Уэнсдей, но в них светилось обаяние, а не холод. — Семья, — поприветствовал он низким, звучным голосом. Его взгляд остановился на Энид. — Кузен Уэнсдей и Пагсли, — представила Мортиша. — Луциан Аддамс. Он приехал погостить на несколько дней. — Должно быть, это та самая гостья, — протянул Луциан, и его голос перешел в довольное мурлыканье. — Та, о которой ходят такие слухи. Энид густо покраснела. Луциан поклонился, не сводя с нее глаз. — Очаровательно. Нож Уэнсдей со звоном ударился о тарелку. Звук был тихим, но достаточно резким, чтобы воздух в комнате замер. За следующие два дня Луциан, казалось, задался целью быть везде, где была Энид. В библиотеке он шептал ей на ухо о секретных коллекциях. В галерее портретов он отпускал скабрезные шуточки о предках Аддамсов, склоняясь к ней слишком близко. Энид чувствовала себя неловко — Луциан был не просто смелым, он был наглым. Его внимание заставляло её щеки гореть, а ладони — потеть. Она не знала, как прекратить это, не устроив сцены. Уэнсдей же почти ничего не говорила. Она просто наблюдала — хищник в засаде. Но Энид видела, как с каждым разом белеют костяшки пальцев Уэнсдей, как её терпение истончается. Вечером второго дня Энид вышла из гостиной, чтобы перевести дух. В темном коридоре её настиг Луциан. — Уходишь? — Он улыбнулся слишком широко. — От меня? Тебе не нужно стесняться. Я вижу, как ты смотришь по сторонам. Ты еще не принадлежишь этому дому так, как могла бы. Энид отступила на шаг, задев плечом холодный камень. — Я… я думаю, ты неправильно понимаешь… — Неужели? — Он склонился к ней. И тут тишину прорезал голос, подобный удару клинка: — Она принадлежит мне. Уэнсдей стояла в конце коридора. Её лицо было бесстрастным, но глаза горели черным огнем. — Кузена, я всего лишь… — начал Луциан. — Испытываешь свою смертность? — Уэнсдей двинулась вперед. — Неразумное хобби. Она остановилась в нескольких сантиметрах. Кинжал появился в её руке мгновенно — тонкое серебряное лезвие блеснуло в свете фонарика. Одним быстрым движением Уэнсдей прижала острие к горлу Луциана, прямо под челюстью. — Уэнсдей! — ахнула Энид. Луциан замер. Его бравада треснула. — Ты принимаешь мое молчание за терпимость, — проговорила Уэнсдей ледяным, смертоносным шепотом. — Я не делюсь. Я не уступаю. И если ты еще раз потянешься к тому, что моё, ты не уйдешь отсюда целым. — Ты стала драматичной, кузена. Из-за какой-то девчонки, — прохрипел Луциан. Кинжал надавил сильнее. — Она не «девчонка», — прошипела Уэнсдей. — Она – ось, вокруг которой ты не будешь вращаться. Энид бросилась вперед, накрыв ладонью запястье Уэнсдей. — Уэнсдей, пожалуйста. Опусти его. Лезвие дрогнуло. Уэнсдей перевела взгляд на Энид, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то незащищенное. Страх. Не перед Луцианом, а перед потерей. Уэнсдей убрала нож. Луциан, с трудом сохраняя остатки достоинства, поспешно скрылся в конце коридора. В коридоре воцарилась оглушительная тишина. Энид всё еще держала Уэнсдей за руку. — Ты напугала его, — голос Энид сорвался. — Ты напугала меня. — Хорошо, — отрезала Уэнсдей. Это слово стало искрой. Жар разлился по груди Энид. Она должна была возмутиться, отчитать Уэнсдей за безрассудство, но вместо этого её пульс участился. — Пойдем, — прошептала Энид, увлекая её к лестнице. — Тебе не нужно за меня сражаться. Ты и так меня получила. В комнате Уэнсдей пахло кедром и железом. Когда дверь закрылась на щелчок, Энид повернулась к ней. — Это было… интенсивно. Тот трюк с ножом у горла? Определенно не из учебника по нормальным семейным отношениям. — Он посягнул на моё, — Уэнсдей была непреклонна. — А что насчет меня? — прошептала Энид, подходя вплотную. — Я просто то, что нужно охранять? Или я нечто большее? Уэнсдей сделала шаг навстречу. Её присутствие давило, не оставляя воздуха. — Ты – моя. — Тебе не нужно доказывать это ножами, — прошептала Энид, и её голос сорвался. — Тебе не нужно пугать меня, чтобы я осталась. — Она подняла подбородок, осмелившись встретиться с этими черными, немигающими глазами. — Я твоя. Я докажу это. Казалось, стены выдохнули вместе с её словами. Лицо Уэнсдей ничего не выдало, но у неё вырвался едва заметный трепетный вздох. Впервые её неподвижность казалась не броней, а нерешительностью. Энид преодолела последний сантиметр между ними, её ладонь скользнула по щеке Уэнсдей. — Позволь мне. Уэнсдей не вздрогнула. Её взгляд на мгновение метнулся к губам Энид, затем снова к глазам, словно она взвешивала всю тяжесть капитуляции. Медленно, очень медленно, она наклонилась. Их рты встретились — поцелуй был обжигающе застывшим поначалу, а затем сорвался в неистовую порывистость. Энид тихо ахнула, прижимаясь к ней, её руки скользнули вверх. Пальцы Уэнсдей впились в талию Энид, фиксируя её, притягивая ближе, пока не осталось места, где можно было бы спрятаться. Спина Энид коснулась стойки кровати, сердце колотилось о ребра. Губы Уэнсдей двигались с решимостью, которая была почти жестокой в том, как сильно она её сокрушала. Каждое нажатие ощущалось как притязание, каждый общий вдох — как клятва. — Уэнсдей, — прошептала Энид, чувствуя головокружение. — Пожалуйста… — Не умоляй, — пробормотала Уэнсдей ей в губы, хотя её хватка на бедрах Энид усилилась. — Я и так намерена дать это. Голос Энид был прерывистым и дрожащим. — Боже, ты… — Она прервала себя еще одним поцелуем, отчаянным и поглощающим. Её кардиган соскользнул на пол, забытый. Уэнсдей толкнула её назад, пока подколени Энид не коснулись края кровати. Она тяжело села, потянув Уэнсдей за собой. Руки Энид блуждали — сначала нерешительно, потом смелее, прослеживая острые линии плеч Уэнсдей, изгиб её ключиц. От каждого прикосновения Уэнсдей вдыхала — резко и тихо, словно каждое ощущение лишало её мыслей. Когда пальцы Энид коснулись края её воротника, Уэнсдей перехватила её запястье, удерживая на месте. Их глаза встретились. — Ты уверена? — Это не был вопрос. — Да, — голос Энид сорвался от убежденности. — Я хочу этого. Я хочу тебя. На одно мгновение Уэнсдей замерла, оценивая. Затем она отпустила запястье Энид и прильнула к ней, её губы нашли пульсирующую жилку на горле Энид. Поцелуй там был мягче, чем Энид ожидала, но он заставил огонь мчаться по её венам. Её ладони обхватили шею Уэнсдей, притягивая ближе. Их дыхание смешалось, горячее и неровное, а комната, казалось, сузилась до того момента, когда существовали только они двое. Рука Уэнсдей потянула её рубашку, спрашивая разрешения. — Да, — яростно прошептала она. Уэнсдей одним махом стащила с Энид топ, а сразу за ним и лифчик. И Уэнсдей, со всей той сдержанностью, которой она владела как клинком, наконец позволила себе сорваться. Поначалу её движения были осторожными — не из-за колебаний, а из-за намеренного контроля. Каждое касание было выверенным, каждое скольжение пальцев — проверкой того, сколько Энид сможет вынести. Её рот накрыл сосок Энид, и зубы слегка прикусили затвердевшую плоть. Когда спина Энид выгнулась, а её ногти впились в рукав Уэнсдей, что-то внутри брюнетки надломилось. Её контроль пошатнулся, и лава хлынула через каждую точку, где их тела соприкасались. Дыхание Энид сбивалось при каждом посасывании, вырываясь рваными всхлипами, которые лишь подстегивали Уэнсдей. Руки Энид блуждали с неустойчивой настойчивостью, цепляясь за крепкие плечи Уэнсдей, скользя вниз по изгибу её позвоночника, словно она пыталась запомнить каждую острую грань через одно лишь прикосновение. — Тебе не нужно сдерживаться со мной, — снова прошептала Энид дрожащим, но уверенным голосом. — Я хочу тебя всю. Уэнсдей подняла голову, её глаза были темными и бесконечными, дыхание — горячим на груди Энид. Долгий миг она просто смотрела на неё — взгляд был настолько тяжелым, что Энид заерзала под ним. И затем, словно замок наконец поддался, рот Уэнсдей снова врезался в её губы. Более яростно, голодно, лишившись всех стен, которые она всегда носила. Поцелуй обжигал, крадя дыхание Энид, пока ей не показалось, что она растворилась в ничто. Каждое движение пальцев Уэнсдей по её ребрам, каждое нажатие ладони на талию посылало дрожь, как искры по фитилю. Энид чувствовала себя освещенной изнутри, каждый нерв оживал под прикосновениями Уэнсдей. — Ты сокрушаешь меня, — прошептала Уэнсдей ей в губы — признание было сырым, вырванным, как тайна, которую она не собиралась выдавать. Сердце Энид затрепетало. Она обхватила лицо Уэнсдей обеими руками, заставляя её встретиться взглядом. — Тогда позволь мне. Пожалуйста. Я хочу быть той, кто это делает. Уэнсдей не спорила. Она не сопротивлялась. Она просто сдалась, скользя рукой по животу Энид к краю её брюк. — Позже? — спросила Уэнсдей. — Сейчас. Если внутри Уэнсдей и так уже полыхал пожар, то теперь жар стал почти невыносимым. Он горел между её ног страстью, которой она никогда прежде не чувствовала. Её пальцы задрожали у пуговицы брюк Энид, но та сама сбросила их раньше, чем Уэнсдей успела попробовать, вместе с нижним бельем. Она лежала там, обнаженная до последнего дюйма(см), и Уэнсдей осмелилась посмотреть вниз. Её лицо покраснело, и она заикнулась: — Т-ты… скажи мне… — Как бы ты ни хотела коснуться меня, Уэнсдей, — отчаянно выдохнула Энид. То, как было произнесено её имя, заставило её вздрогнуть. Она обдумывала варианты, испытывая легкий страх из-за нехватки опыта, но отбросила его и последовала за своим желанием. Её тело медленно переместилось вниз, устраиваясь между бедер Энид. Она почти заставила себя остановиться — было нелепо, что она даже не изучила, как делать это правильно. Она хотела удовлетворить Энид. Но Энид не была бы удовлетворена, если бы они остановились. Уважать её решение — да, но она всё еще была бы не удовлетворена. Да и сама Уэнсдей на самом деле не хотела останавливаться. — Уэнсдей? Она посмотрела на Энид с обеспокоенным выражением. — Да? — Если ты хочешь прекратить… — Нет. — Уэнс, всё правда в порядке… — Язык Уэнсдей коснулся её центра прежде, чем она успела закончить мысль. Нечеловеческий звук вырвался из горла Энид. Уэнсдей закрыла глаза, услышав его — для неё это было самым прекрасным, что она когда-либо слышала. Её язык работал очень нежно, двигаясь от самого низа, где скапливалась влага, к самому верху, где Энид была наиболее чувствительна. Уэнсдей нашла ритм, который заставлял Энид извиваться, сжиматься и задерживать дыхание. Она давно забросила обыденные мысли. Единственное, что она осознавала, — это наслаждение Энид и её собственное желание. — Еще, — сказала Энид, спустя какое-то время, пытаясь собраться с мыслями. Уэнсдей поначалу не поняла, и Энид приняла эту паузу за самоконтроль. — Пожалуйста, — простонала она. Уэнсдей не позволила себе раздумывать. Язык вернулся на место, и она поднесла указательный палец к входу Энид, медленно вводя его внутрь. — Уэнсдей, ты убиваешь меня, — прошептала та так тихо, что брюнетка почти не услышала. — Скажи это еще раз, — голодно прорычала она. — Уэнсдей, ты… — Еще раз. Энид слабо кивнула и сделала глубокий вдох, прежде чем снова произнести имя Уэнсдей, как молитву. Чем глубже проникал её язык, тем громче вы стоналось её имя. Для Уэнсдей это было почти чересчур, ей казалось, что она взорвется. Её запястье сохраняло ровный угол, она сгибала палец, совершая постукивающие движения внутри. Энид была в полном беспорядке. Если бы она дышала еще быстрее, то потеряла бы сознание, но она была в чистом блаженстве. Ничто не могло сравниться с прохладной рукой, заземляющей её пламя. Затем, в одно мгновение, рука Энид вцепилась в её собственное бедро, вонзив ногти в мягкую кожу. Её бедра следовали за каждой миллисекундой движений языка Уэнсдей, дыхание и вовсе остановилось. Уэнсдей поняла, к чему всё идет, и это должен был стать лучший поворотный момент в её жизни. Это означало бы, что она преуспела. Её палец ускорился, а рот лишь усилил давление. Энид не потребовалось много времени, чтобы вскрикнуть и крепко сжать дрожащие ноги вокруг головы Уэнсдей, переживая последние ударные волны, поглотившие её. Энид потребовалась минута, чтобы наконец унять дрожь в теле и выпустить Уэнсдей из своего захвата. Дыхание Уэнсдей было рваным и глубоким, её глаза потемнели от голода, когда она посмотрела на Энид с мокрым подбородком. Она рывком поднялась, и Энид приготовилась к напору, но вместо этого встретила нежный поцелуй. — Прости за мой беспорядок, — сказала Уэнсдей, отстранившись и вытирая подбородок Энид от её же соков. — Твой беспорядок? Это же моё… ну, это из меня. Уэнсдей мягко улыбнулась, устроившись на боку рядом с Энид и начала лениво выводить пальцем маленькие круги на её животе. — Ты… в порядке? — спросила Энид. Уэнсдей спрятала лицо в изгибе её шеи и кивнула. — Это была честь. Я лишь надеюсь продолжать исполнять твои желания с каждым разом всё лучше. — Ну уж нет, подружка , могу сказать тебе прямо сейчас, что у меня никогда не было ничего подобного — Прости? Энид набралась смелости и выдохнула: — Я имею в виду, это не первый мой раз… но боже, у меня никогда не было такой страсти. Уэнсдей обдумала это, стараясь игнорировать всплеск ревности. — Возможно, тебя всё-таки тянет к ножам. — Ну, я не думаю, что дело именно в этом. Мне просто очень нравишься ты. Снизу доносились голоса и смех, создавая в доме странное тепло, которого раньше не было. Или, может быть, Уэнсдей была слишком закрытой, чтобы замечать это до того, как Энид вошла в её жизнь.