Блок Б13

Энид проснулась и обнаружила, что другая сторона кровати пуста, хотя простыни всё еще хранили слабое тепло. На мгновение она подумала, что Уэнсдей уже исчезла в недрах поместья, отправившись бродить по другим комнатам в одиночестве. Но затем она заметила аккуратно сложенную стопку вещей, ждавшую её на стуле подле кровати. Серо-черная вязаная жилетка, достаточно свободная, чтобы в ней можно было дышать, но скроенная так, чтобы выглядеть изысканно. Пара черных брюк с идеально отглаженными стрелками. И под ними, сложенное с той же дотошной тщательностью, нижнее белье — простое черное, с кружевными краями… от этого зрелища лицо Энид мгновенно вспыхнуло. Она смотрела на эту стопку слишком долго, натянув одеяло до самого подбородка. Уэнсдей, должно быть, разложила их перед тем, как выйти из комнаты. Каждая деталь была просчитана. Жилетка была самой светлой вещью, которую Энид когда-либо видела в гардеробе Уэнсдей — вероятно, настолько близкой к «пастели», насколько позволяла семья Аддамс. Она не была кричащей или яркой, но подходила стилю Энид так точно, будто Уэнсдей изучала её достаточно долго, чтобы знать, что та наденет без жалоб. Энид сжала губы, стараясь не улыбаться слишком широко. Но именно белье окончательно её выбило из колеи. В нем не было ничего скандального или экстравагантного. И, возможно, это было хуже всего, потому что это значило: Уэнсдей продумала каждый слой, который понадобится ей на этот день. Румянец жаркой волной разлился по щекам. — Ладно, — прошептала она в пустую комнату, закрыв лицо рукой. — Ничего особенного. Просто одежда. Совершенно нормальная одежда. Надень совершенно нормальную одежду и не накручивай себя. Но она знала себя достаточно хорошо, чтобы понимать: она абсолютно точно будет себя накручивать. Энид одевалась медленно, будто каждая вещь была раскрытой тайной. Брюки облегали бедра плотнее, чем то, что она обычно носила, но они сидели идеально — а значит, Уэнсдей была внимательна. Гораздо внимательнее, чем Энид предполагала. Жилетка мягко легла по фигуре, острые линии кроя смягчились достаточно, чтобы вещь ощущалась «своей». Увидев свое отражение в зеркале, она моргнула. Она выглядела иначе. Более утонченной, словно мир Уэнсдей начал просачиваться в её собственный. Она нервно дернула край жилетки, всё еще чувствуя жар в щеках. К тому времени как она вышла в коридор, Уэнсдей уже была внизу. Она стояла у длинного обеденного стола со своим обычным видом невозмутимой отстраненности. Но когда её темные глаза метнулись вверх и остановились на Энид, что-то изменилось. Сначала она ничего не сказала. Её взгляд скользнул от плеч Энид до края жилетки, задержавшись на долю секунды дольше положенного, прежде чем вернуться к лицу. Энид неловко рассмеялась, заправляя прядь волос за ухо. — Ладно, прежде чем ты что-то скажешь: да, я чувствую себя так, будто косплею тебя прямо сейчас. — Я не собиралась этого говорить, — ровно ответила Уэнсдей. Её голос был контролируемым, но в нем чувствовалось напряжение. — Тебе идет. Румянец Энид стал еще гуще. — Ты и нижнее белье подобрала тоже. Это очень… дотошно с твоей стороны. На лице Уэнсдей промелькнуло нечто лукавое. — Я не люблю половинчатых мер. Воздух между ними сгустился от невысказанных вещей. Сердце Энид колотилось: она старалась не думать слишком интенсивно о том, что это значит — Уэнсдей продумала каждый слой её одежды. И тут — разумеется — в комнату вплыла Мортиша с грацией призрака, в сопровождении Гомеса. Мортиша остановилась на полуслове, увидев Энид. Она один раз моргнула, прежде чем медленная, понимающая улыбка коснулась её губ. — Ах, — мягко произнесла она, переводя взгляд с дочери на девушку, одетую в траурные цвета Аддамсов. — Вот каким застало вас утро. Энид едва не подавилась воздухом. — О! Э-э… я… я могу объяснить, всё не так… Гомес с восторгом хлопнул в ладоши. — Чудесно! Дом уже признал её своей! Энид закрыла лицо обеими руками, что-то бормоча в ладони, в то время как Уэнсдей просто скрестила руки на груди. Выражение её лица оставалось острым, но кончики ушей едва заметно порозовели. Когда Мортиша и Гомес наконец покинули столовую — Мортиша провела пальцами по спинке стула, а Гомес напевал что-то низкое и романтичное, — Энид опустилась на ближайшее сиденье, чувствуя, как подгибаются колени. — Боже мой, — пробормотала она, пряча лицо в руках. — Я это никогда не забуду. Уэнсдей продолжала стоять, не сводя с неё пристального взгляда. — Ты выжила. Энид выглянула сквозь пальцы. — Едва-едва. Ты видела лицо своей мамы? Она смотрела на меня так, будто уже планирует декор для свадьбы. — Она была заинтригована, — поправила её Уэнсдей, хотя розовый оттенок на ушах выдавал её больше, чем она признавала. — А мой отец слишком ослеплен ею, чтобы обращать на нас серьезное внимание. Ты драматизируешь. Энид застонала, затем откинулась на спинку стула. Её щеки всё еще горели. Она снова посмотрела на жилетку, нервно теребя её. — Ты правда думала, что это будет на мне хорошо смотреться? Уэнсдей наклонила голову, заговорив тише и обдуманно: — Я не думала. Я знала. Энид моргнула, пораженная этой уверенностью. Уэнсдей подошла ближе, её шаги были бесшумны. Она остановилась прямо перед Энид, глядя на неё с той пугающей неподвижностью, от которой в груди становится тесно. — Ты воображаешь, что я выбираю вещи наугад? Каждая нить была выбрана с мыслью о тебе. Я отказываюсь представлять тебя в дурном свете — даже перед моей семьей. Энид сглотнула. Она издала нервный смешок. — То есть ты хочешь сказать, что нарядила меня как одну из своих кукол? — Как оружие, заточенное, чтобы быть подле меня. Слова отозвались в груди Энид тяжестью и странным теплом. Она почувствовала, как жар ползет по коже. — Ты говоришь так, будто я… твоя. Глаза Уэнсдей не дрогнули. Напротив, они стали темнее. — А разве нет? Последовавшая тишина была такой густой, что в ней можно было задохнуться. У Энид вспотели ладони. Она не решилась ответить, не при таком взгляде Уэнсдей — взгляде человека, который уже всё для себя решил. Она первой отвела глаза, снова глядя на подол жилетки. — Ну… у тебя хороший вкус. Признаю. Уголок рта Уэнсдей дернулся в подобии улыбки. — Я в курсе. Энид попыталась отшутиться, но вышло прерывисто: — Ты меня доконаешь. — Напротив, — произнесла Уэнсдей ровным, уверенным голосом. — Я намерена стать твоим началом. Энид замерла. Она не могла понять, осознает ли Уэнсдей, как много она сейчас сказала — или это вырвалось из её крепости самообладания случайно. Так или иначе, Энид сидела ошеломленная, пылая от смущения, пока Уэнсдей отворачивалась, как будто ничего не произошло. — Идем, — сказала она со своей обычной резкостью. — Раз моя семья настаивает, чтобы мы задержались еще на день, тебе понадобится подкрепление. Я покажу, где у нас чай. Аддамсы задерживались в столовой еще долго после завтрака. Гомес лучился неугомонной энергией, Мортиша была бледной, но собранной, а Пагсли развалился в кресле. Это было то самое утро, когда сам дом казался живым: стены дышали, люстры покачивались. Энид неловко ерзала на стуле, барабаня пальцами по бедрам. Уэнсдей сидела рядом неподвижно, будто была вырезана из того же темного дерева, что и стул. Взгляд Мортиши перемещался между ними с вниманием, от которого пульс Энид сбивался. — Дорогая, прошло много времени с тех пор, как ты приводила гостя в этот дом. Уэнсдей не смотрела на мать. Её глаза оставались прикованными к Энид. — «Гость» подразумевает временное пребывание. Она не временная. Энид едва не подавилась водой. Стакан со стуком опустился на тарелку. Гомес захлопал в ладоши, будто это было самое восхитительное признание, которое он когда-либо слышал. — Мой маленький Ворон нашел свое пламя! Тогда ей нужно показать всё поместье. Мортиша, cara mia, ты должна показать ей оранжерею позже, а я отведу её в галерею. Уэнсдей может… — Я сама могу составить свой маршрут, — отрезала Уэнсдей. Завтрак превратился в поток историй: Гомес вспоминал детство Уэнсдей, Мортиша жаловалась на постельный режим. В какой-то момент Пагсли наклонился к Энид и прошептал: — Она никогда не позволяет никому сидеть рядом с собой за едой. — Его улыбка была озорной. — Тебе стоит чувствовать себя особенной. Вилка Уэнсдей ударилась о тарелку со звуком, достаточно резким, чтобы заставить его замолчать. После завтрака Мортиша и Гомес удалились, а Пагсли исчез, бормоча что-то о взрывчатке. Энид и Уэнсдей остались одни в пещерообразной столовой. — Твоя семья… интенсивная, — Энид теребила край рукава. — Честность пугает большинство людей, — просто ответила Уэнсдей. — Идем. Она провела Энид через лабиринт коридоров в музыкальную комнату. Там пахло пылью и лаком. Солнечный свет, проходя сквозь витражи, ложился красными и золотыми пятнами на рояль в центре. — Этот дом огромный. Я бы здесь потерялась. — Большинство так и делает, — пробормотала Уэнсдей. Она провела пальцами по клавишам, извлекая низкий, мрачный аккорд. Затем повернулась, прислонившись к роялю. — Ты казалась взволнованной сегодня утром. Энид сглотнула. — Когда? — Когда я оставила одежду для тебя. — Тон Уэнсдей был ровным, но под ним чувствовалась острота. — Жилетка была достаточно безобидной. Брюки — обычные. Но белье… — она наклонила голову. — Это заставило тебя покраснеть так, будто тебя поймали на краже. Лицо Энид стало пунцовым. — Ты… ты заметила это? Улыбка-тень тронула губы Уэнсдей. — Я замечаю всё. Я хочу знать, была ли твоя реакция смущением или удовлетворением. — Она сделала паузу. — Они подошли? Вопрос был как удар под дых. — Подошли нормально, — выдавила Энид, хотя её голос предательски сорвался. — Как прозаично. Я ожидала либо обожания, либо презрения. Энид пыталась вернуть себе самообладание. — Ну… да, они подошли. Они удобные. Ладно? Уэнсдей сделала шаг ближе. Она не улыбалась, но её глаза мерцали, как будто она загнала добычу в угол. — Большинство людей не связывают слово «удобство» со мной. У Энид пересохло в горле. — Может, ты недооцениваешь себя, — прошептала она. Впервые Уэнсдей дрогнула — не внешне, но что-то в её взгляде дрогнуло. Она выпрямилась, отступая на полшага. — Ты слишком много болтаешь, — сказала она, хотя в голосе не было привычного яда. Они сидели на скамье рояля. Уэнсдей лениво нажимала на клавиши, не играя мелодию, а просто извлекая звуки. Время от времени их руки соприкасались — легкие, случайные касания, от которых кожа Энид покалывала. — Ты так и не ответила на настоящий вопрос, — тихо проговорила Уэнсдей. — На какой? Она скосила взгляд. — Была ли ты рада. Тому, что я выбрала для тебя. Энид затаила дыхание. — Уэнсдей. Та не настаивала. Она и так знала ответ. — Мне… не не понравилось. Уэнсдей выгнула бровь. — Высшая похвала. Я тронута. — Ты невыносима. — А ты уклончива. Но твои щеки сказали мне всё. Румянец — это предательство тела перед языком. Они направились в оранжерею. Внутри воздух был влажным и тяжелым, пропитанным запахом земли и чего-то металлического, похожего на кровь. — Это точно не средний набор домашних растений, — Энид с опаской смотрела на шевелящиеся листья. Один цветок щелкнул пастью, заставив её подпрыгнуть. — Ты ожидала суккуленты в терракотовых горшках? — Уэнсдей подошла к столу с хищным растением. — Это Непентес бикалкарата. Кувшиночник. Плотоядный. Обманчиво красивый. — Вроде симпатичный… Пока ты не насекомое, скользящее по его краю и тонущее в пищеварительных ферментах. Уэнсдей подошла ближе. — Тебе комфортно в моем доме. Энид моргнула. — Это проблема? — Это наблюдение. Затем Уэнсдей предложила поехать в город. В книжный магазин «Обскура», под которым находилось кафе. «Тест на совместимость», как она это назвала. В магазине пахло старой бумагой и пылью. Они спустились в подвальное кафе, освещенное тусклыми лампами. — Значит, это эксперимент? — спросила Энид, попивая латте. — Проверка, могу ли я сидеть с тобой в тишине? — Да. И ты справляешься. Ты дергаешься больше обычного, но не говоришь без цели. Это терпимо. Энид смотрела на Уэнсдей, на то, как тени ложатся под её скулы. Ей хотелось протянуть руку и накрыть ладонь Уэнсдей своей, но она побоялась, что в публичном месте это может разозлить подругу. Вернувшись в поместье, они снова столкнулись с семьей. — Вы выжили в городе, — промурлыкала Мортиша. — Это радует. Пагсли спросил, останутся ли они на ночь. Энид посмотрела на Уэнсдей. Та сжала челюсти, глядя на лестницу, ведущую в её комнату. — Нет, — твердо сказала она. — Не останемся. Гомес нахмурился: — Но твоя комната… — Это гроб с обоями, — резко перебила Уэнсдей. — И я отказываюсь спать в ней без стража. — Её взгляд на секунду метнулся к Энид. Смысл был ясен. Мортиша не стала спорить. — Тогда делай как должна, дочь. Дом подождет. Они попрощались. Мортиша коснулась волос дочери, Гомес поцеловал её руку, а Пагсли сунул Уэнсдей еще один Сникерс, как тайное подношение. Тяжелая дверь со стоном закрылась, и ночной воздух поглотил их. Дом возвышался позади, темный и огромный, его окна светились, как глаза. Но Уэнсдей не оглянулась.