Блок Б13

Энид предложила Уэнсдей навестить её дом и проведать Мортишу. Уэнсдей нехотя согласилась, стараясь не думать о том, во что это может вылиться. Наверняка родители опозорят её перед Энид. Дорога за город была тихой, но не той тишиной, что душит. Она была натянутой, растянутой между ними, как струна, которая могла лопнуть от одного неверного рывка. Уэнсдей сидела на пассажирском сиденье, аккуратно сложив руки на коленях, застыв, несмотря на треснувшую виниловую обивку под ней. На заднем сиденье валялась забытая толстовка, а в боковом отсеке свернулось несколько чеков. Всё было беспорядочно, по-обжитому — полная противоположность контролируемой среде Уэнсдей в отделении и даже в её собственной комнате. Она сделала вид, что не замечает этого. Энид сжимала руль так, словно это была единственная вещь, удерживающая её самообладание. Её костяшки белели каждый раз, когда машина замедлялась, и расслаблялись, когда дорога впереди пустела. Её светлые волосы ловили приглушенный дневной свет через лобовое стекло, сияя ярче, чем то, что Уэнсдей готова была выносить в столь ранний час. — Ты тормозишь слишком осторожно, — заметила наконец Уэнсдей плоским, но достаточно острым голосом, чтобы прорезать воздух. — Это неэффективно. Ты стоила нам тридцати семи секунд на последнем светофоре. Энид фыркнула, её губы дернулись, словно она разрывалась между раздражением и забавлением. — Тридцать семь секунд могут стать разницей между тем, чтобы добраться домой в целости, или тем, что ты будешь читать мне надгробную речь в кювете на обочине. — Я не стала бы читать надгробную речь, — отрезала Уэнсдей. — Я бы позволила кювету говорить самому за себя. Уголок рта Энид приподнялся, хотя глаза оставались прикованными к дороге. — Это, наверное, самое близкое к проявлению привязанности, что я получу от тебя сегодня. — Не переоценивай себя, — ответила Уэнсдей, хотя тень улыбки коснулась и её собственных губ. Миля за милей (километры) сменялись промежутки тишины и перепалок — таких, что оставляли Уэнсдей одновременно спокойной и выбитой из колеи. Она не привыкла к тому, что кто-то давит на её границы, не разрушая их. Спустя время Энид подкрутила радио, пролистывая статику, пока салон не наполнила мягкая инструментальная музыка. Она заговорила легким тоном: — Нервничаешь? Взгляд Уэнсдей метнулся к ней. — Какой нелепый вопрос. — Вполне справедливый, — парировала Энид. — Ты давно не была дома. Это нормально – нервничать. Уэнсдей снова посмотрела в окно на мелькающие деревья. — Я не нервничаю. Энид издала мягкий смешок, недоверчивый, но не злой. — Точно. Ты только заставляешь нервничать всех остальных. — Значит, я преуспела. Она бы не призналась в этом, но в груди было давление, которому она еще не дала имени. Возвращение домой не было победой. Это было обнажением. Энид не давила. Вместо этого она спросила тише: — Почему ты мне доверяешь? Уэнсдей снова резко взглянула на неё. — Зачем ты это спрашиваешь? — Потому что я видела, как ты замораживаешь людей одним взглядом. И я видела, как ты впускаешь меня, пусть даже по сантиметру за раз. Я просто хочу знать, почему. Дорога гудела под шинами. Долгое мгновение Уэнсдей раздумывала над тем, чтобы промолчать. Она могла позволить вопросу сгнить в тишине, где покоилось большинство вещей. Но хватка Энид на руле была уверенной, не требующей. Она ждала, а не выпытывала. Наконец она ответила. — Ты слушаешь. Не для того, чтобы ответить, а чтобы понять. Большинство людей лишь изображают слушание. Ты – нет. Энид моргнула, её горло дрогнуло. — Это, пожалуй, самое приятное, что ты мне когда-либо говорила. — Значит, твоя жизнь прискорбна, — ответила Уэнсдей, но края её голоса не были острыми. Энид, как обычно, уловила её интонации. Небо начало сереть, когда дорога сузилась, а деревья по бокам стали выше. Знакомые железные ворота поместья Аддамсов замаячили впереди, черные на фоне бледного света. Дом за ними притаился, как тень, готовая поглотить их. Энид замедлила ход, въезжая на длинную гравийную дорожку, её глаза округлились при виде раскинувшихся угодий, готических шпилей и всей тяжести этого места. — Ого. Ты не шутила, когда говорила, что твой дом другой. — Большинство называет его пугающим. Энид бросила на неё косой взгляд. — Ты позволяешь им так говорить? — Я это поощряю. Хруст гравия под колесами эхом отдавался в ушах, пока машина не остановилась. Тяжелые деревянные двери поместья распахнулись еще до того, как они вышли. Гомес стоял в дверном проеме, излучая энергию, как факел во мраке. Пульс Уэнсдей запнулся, хотя лицо ничего не выразило. Энид, всё еще сжимая руль, прошептала, не глядя на неё: — Ты справишься. Уэнсдей выгнула бровь. — Я не знала, что мне нужно сдавать экзамен. — Совсем нет, — пробормотала Энид мягко, но уверенно. — Просто твоя семья. Это было хуже всего. Они вышли вместе. Воздух был резким, пропитанным запахом сырой земли и роз. Гравий хрустел под обувью, и на мгновение Уэнсдей показалось, что она может разлететься на куски под тяжестью взглядов родителей. Но тут раздался голос Гомеса, теплый и несдержанный: — Mi corazón! (моё сердце) Пламя заметило её возвращение. Тяжелые двери распахнулись шире, разливая свет ламп на дорожку. Гомес поспешил вниз по каменным ступеням со всей поспешностью человека, который часами ждал у окна. Фалды его пиджака развевались, улыбка была широкой как всегда, но глаза влажными. — Моя дочь возвращается к нам! — Он широко раскинул руки. — Несломленная! Уэнсдей стояла на месте, пока он не оказался рядом, пока не сжал её в объятиях, которые едва не переломали ей ребра. Она автоматически напряглась — рефлекторная реакция человека, пережившего слишком много прикосновений в стерильных залах. Но руки Гомеса не сжимали с отчаянием. Они окутывали. Позади него Мортиша медленно спускалась по ступеням, положив руку на округлившийся живот. Она всё еще выглядела бледной, хотя черное платье элегантно облегало её фигуру, будто даже болезнь пасовала перед её достоинством. Когда её глаза нашли Уэнсдей, мягкость в них дрогнула, и она протянула руку. Уэнсдей встретила её на полпути. Ладонь Мортиши была прохладной, но твердой. — Я вижу тебя, маленькая буря, — промурлыкала она голосом, густым от облегчения. — Я вижу тебя и я благодарна. В груди Уэнсдей воцарилась тишина. Она не ответила, но и руку не отпустила. Момент прервала Энид, переступив с ноги на ногу. Она держалась на полшага позади, неуверенная, нервно сжимая ключи от машины. Её взгляд метался от семьи к Уэнсдей и обратно, застыв где-то между почтением и неловкостью. Взгляд Мортиши скользнул к ней. — А это, должно быть… Энид вздрогнула. — О! Э-э... да, я её... — её голос дрогнул, слово «девушка» застряло на языке. — Я Энид. Медсестра Уэнсдей. Из больницы. Ложь не была полной неправдой, но она не была и всей истиной. Энид тяжело сглотнула, её щеки потеплели под пристальным взглядом Мортиши. Мать Уэнсдей знала. Она всегда знала. Гомес, не заметив заминки, взял её руку в свои с теплотой, которая почти растопила неловкость. — А! Ангел в халате! Та, что охраняла шаги моей дочери на пути обратно к жизни! Энид покраснела еще сильнее. — Я, э-э... я просто выполняла свою работу. Улыбка Мортиши изогнулась, медленная и понимающая. — Иногда работа требует больше, чем просто долг. Иногда она просит сердца. Спасибо. Энид опустила голову, не в силах выдержать тяжесть этого взгляда. Уэнсдей, наблюдая за этим, почувствовала странное сжатие в животе. Она не ожидала, что этот момент заставит её чувствовать себя такой незащищенной. — Входите, — сказала Мортиша тоном твердым, но ласковым. — Ночной воздух кусается, а нас ждет огонь. Дом поглотил их теплом и тенями. Темное дерево блестело при свете свечей, портреты смотрели со стен бдительными глазами, а в коридоре слабо пахло розами. Для Уэнсдей это было одновременно знакомым и режущим. Каждый угол напоминал ей о том, что она оставила позади. Пагсли скатился по лестнице еще до того, как они сняли пальто. — Уэнсдей! — Его улыбка была широкой, руки были завалены закусками, словно он пытался её подкупить. Он бесцеремонно бросил их на пол и бросился вперед. Она приготовилась, но не оттолкнула его, когда он обнял её. Крепкое объятие, которое в любых других обстоятельствах закончилось бы кнопками под его ногтями. — Думал, мне придется выживать в этом сумасшедшем доме одному, — пробормотал он в её плечо. — Ты всегда был драматичным, — плоско ответила она, хотя на мимолетную секунду положила руку ему на спину, прежде чем отстраниться. Энид наблюдала за этой сценой с тенью улыбки на губах. Они прошли в гостиную, где в камине высоко лизало пламя огонь. Гомес налил бокалы чего-то темного и ароматного, вложив один в руку Мортиши, прежде чем опуститься на диван рядом с ней. Пагсли растянулся на ковре, уже вовсю уничтожая свои запасы сладостей. Уэнсдей села с подчеркнутой осторожностью в кресло с высокой спинкой напротив. Энид замешкалась на мгновение, пока Мортиша не жестом пригласила её тоже присесть. Она примостилась на краю дивана, сжав колени, прямая как палка от нервов. — Итак, — сказал Гомес, покачивая напиток в бокале. — Врачи сказали, что наша дочь готова покинуть их когти. А я говорю — она всегда была готова к свободе. Мортиша мягко положила руку ему на предплечье. — Прогресс заслуживает признания, querido(дорогой). — Её взгляд вернулся к Уэнсдей. — Мы рады, что ты дома, маленькая(/малыш). Но тебе не нужно насильно втискиваться в старые ритмы. Не торопись. Снова вдохни воздух этих залов. Горло Уэнсдей сжалось. — А если я не смогу здесь дышать? Глаза Мортиши блеснули. — Тогда мы найдем место, где ты сможешь. Полено в камине треснуло, рассыпая искры. Какое-то время слышны были только треск пламени и шуршание фантиков Пагсли. Первой заговорила Энид, её голос звучал неуверенно. — У вас прекрасный дом. Гомес просиял. — У него есть история, есть характер, в нем живут отголоски каждого, кто ходил по этим полам. Это живое существо, в своем роде. — Некоторые назвали бы его домом с привидениями, — добавила Мортиша, слегка изогнув губы. Энид издала короткий смешок. — Это логично. Но он не кажется призрачным в плане «мертвым». Скорее призрачным в том смысле, что чувствуется, как у него есть своя собственная странная жизнь. Взгляд Уэнсдей метнулся к ней, и в груди снова что-то шевельнулось. Позже, когда стало совсем поздно, Мортиша прижала руку к животу и осторожно встала. — Мне было бы приятно, если бы вы остались на ночь. Обе. Пусть дом примет тебя обратно, Уэнсдей. Пусть он станет меньше похож на воспоминание и больше – на настоящее. Гомес сложил руки вместе. — Да! Еще одна ночь под нашей крышей, мой маленький скорпион, прежде чем ты решишь, куда ведут твои следующие шаги. Уэнсдей замялась. Мысль о том, чтобы снова спать в своей комнате, завязала желудок узлом. Но присутствие Энид рядом успокоило пульс, и она обнаружила, что отвечает: — Хорошо. Энид моргнула, удивленная, но не расстроенная. Аддамсы обменялись облегченными взглядами. Пагсли ухмыльнулся с набитым шоколадом ртом. И в этот момент, под отблески огня на знакомых стенах, Уэнсдей поняла, что дом не душит её так сильно, как она боялась. Возможно, потому что впервые за долгое время она не будет ходить по его коридорам в одиночестве. Они поднялись по последнему пролету лестницы, и дом дышал вокруг них — старое дерево оседало, дедушкины часы выдыхали каждую минуту как предупреждение. Гомес и Пагсли удалились в кабинет после порции праздничного какао. Мортиша поцеловала Уэнсдей в щеку и сказала голосом мягким, как бархат, что будет в конце коридора, если понадобится. Затем она взяла Энид за руку, один раз сжала её в знак любящего приветствия и уплыла прочь. Теперь они остались вдвоем. Уэнсдей замерла на пороге своей спальни. Дверь была закрыта — та самая железная защелка, которую она проигнорировала той ночью, когда всё закончилось и едва не началось снова. Полоска тени под дверью выглядела слишком знакомой. Её ладонь легла на дерево, но не толкнула его. Энид ждала в шаге позади, не прикасаясь, даже не дыша слишком громко. — Хочешь, я пойду первой? — спросила она так тихо, чтобы дом не разнес её голос. Уэнсдей подумала о нелепости ситуации. Она потратила месяц, учась возвращаться к самой себе; дверь не должна была казаться обрывом. И всё же пальцы были холоднее, чем следовало. — Нет, — сказала она и подняла защелку. Комната не сдвинулась с места в её отсутствие. Кровать с балдахином стояла как свидетель. Шторы были задернуты наполовину, пропуская струю слабого дневного света, в котором пылинки походили на пепел. На комоде лежало ровно то, что там и лежало: черная расческа, серебряная подставка для колец, небольшая стопка сложенных перчаток. Воздух хранил слабейший след старых благовоний и холода. Она шагнула внутрь. Половицы не протестовали. Когда Энид вошла следом и тихо закрыла дверь, защелка щелкнула с недоброй окончательностью. Уэнсдей осмотрела комнату так, как осматривают место преступления — сначала углы, потом кровать, затем низкое кресло у окна, где она когда-то притворялась, что читает, пока её голова тонула в мыслях. Она вдохнула носом, выдохнула ртом. Шум в ушах утих, затем вернулся, а после превратился в беспокойный стук. Энид оставалась у двери, ожидая знака. — Скажи мне, что тебе нужно, — произнесла она. Уэнсдей не привыкла отвечать на этот вопрос честно. Сегодня он вытянул на поверхность что-то беззащитное. — Останься, — сказала она. — Не тесни. — Хорошо. Уэнсдей пересекла ковер и села на край кровати. Матрас просел, знакомо и предательски. Линия, где одеяло встречалось с простыней, заставила её горло сжаться — всё было там, где она это оставила, словно комната была капсулой времени её худшего часа. Она прижала ладони к одеялу, борясь с иллюзией, что ткань может помнить. Энид двигалась медленно, выбрав низкое кресло у окна вместо кровати, словно знала границы без слов. Она повернула кресло так, чтобы они сидели друг напротив друга, почти касаясь коленями. — Она похожа на тебя, — сказала она, оглядывая строгие линии и темное дерево. — И она кажется тяжелой. — Здесь всегда так было, — ответила Уэнсдей. Она сглотнула. Слова застряли, а затем вырвались. — С тобой здесь всё по-другому. Плечи Энид опустились на долю секунды. — По-другому в хорошем смысле, или по-другому в смысле «я сейчас сбегу»? — В хорошем, — сказала Уэнсдей, удивляясь тому, как быстро пришел ответ. В этом не было поэзии, только правда. — Я не думала, что это возможно в этой комнате. Энид кивнула, не сводя глаз с лица Уэнсдей, пристально и осторожно, будто одно неверное выражение лица могло спугнуть её обратно в тишину. — Мы можем создать новые ассоциации, — мягко сказала она. — Или просто посидеть в тишине, пока она не станет казаться менее громкой. Я не тороплюсь. Желание уйти от ответа возникло на языке Уэнсдей и там же умерло. Вместо этого она изучала Энид — бледный красный след на её щеке, где она, должно быть, слишком сильно почесала, пятнышко туши, которое она пропустила под глазом, свитер, который она натянула в спешке в квартире. В этом не было порядка; всё это было настоящим. — Подойди сюда, — сказала Уэнсдей. Энид встала, преодолела короткое расстояние и села рядом с ней на кровать. Она не потянулась к ней. Её руки лежали на коленях открытыми ладонями вверх — терпеливо. Уэнсдей повернулась, закинув одну ногу на матрас, чтобы быть лицом к ней. Их колени столкнулись — маленький контакт, который показался непропорционально значимым. Она не отодвинулась. — Я собираюсь коснуться тебя, — сказала Уэнсдей, не спрашивая, но и не приказывая. Сообщая. — Если мне нужно будет остановиться, я скажу «стоп». Если тебе нужно будет остановиться, ты скажешь «стоп». Понятно? Рот Энид дернулся в подобии улыбки, облегченной и немного дрожащей. — Понятно. Уэнсдей подняла руку и приложила пальцы к челюсти Энид — легчайший вес, словно она заново знакомилась с топографией. Теплая кожа. Слабое трепетание там, где бьется пульс. Энид сделала короткий вдох. Уэнсдей почувствовала движение на своей ладони и не вздрогнула. Она наклонилась, медленно, позволяя расстоянию сокращаться по сантиметрам, пока дыхание Энид не защекотало её рот. Сам поцелуй ощущался более свободным, чем в больнице. Не было спешки, не было нужды прятаться. Это был нажим, уверенный и твердый, такой, который чувствуешь всем позвоночником. Энид ответила мягкостью и сдержанностью; Уэнсдей ответила сосредоточенностью. Она не пыталась поглотить момент. Она задавала ритм — неспешный, твердый, с перерывами на дыхание, когда им обоим это было нужно. Когда она немного отстранилась, глаза Энид были влажными. — Ты в порядке? — прошептала она. — Да. — Голос Уэнсдей был гуще, чем обычно. — Еще раз. Они нашли форму этого момента вместе. Рука Энид поднялась, замерла, зависла у плеча Уэнсдей, пока Уэнсдей не взяла её за запястье и не направила туда сама. Контакт пронзил её гулом. Она придвинулась ближе, бедро к бедру, их колени стукались, пока она не сменила позу так, чтобы они совпали. Другая рука Энид осторожно скользнула вокруг талии Уэнсдей. Она не хватала. Она положила ладонь как обещание и ждала. Уэнсдей дышала, невольно считая до трех, а затем сама сократила разрыв, закинув руку на шею Энид, чтобы снова соединить их рты. Жар скапливался там, где пальцы Энид изгибались на её талии. Уэнсдей ожидала искры и паники; пришла только искра. Она погналась за ней. Поцелуй углубился, у Уэнсдей закружилась голова. Когда губы Энид приоткрылись, Уэнсдей подалась вперед и коснулась её нижней губы языком, пробуя, и Энид ответила низким звуком, от которого у Уэнсдей сжалось в животе. — Скажи мне, если что-то не так, — произнесла Энид прямо в её губы. — Скажу. — Уэнсдей запустила пальцы в волосы за ухом Энид и слегка потянула. Звук, который издала Энид — наполовину удивленный, наполовину довольный, пустил чистую линию желания через грудь Уэнсдей. Она наклонилась, надавила, и в этом небольшом наклоне тел кровать приняла их вес. Энид уперлась предплечьем в матрас, чтобы не наваливаться слишком сильно. — Хочешь лечь? — спросила она, запыхавшись, но твердо. Уэнсдей посмотрела через плечо Энид на потолок, который она ненавидела. Затем снова на женщину перед собой. — С тобой надо мной?(“With you above me?”)— её голос был слабым и тихим, она возненавидит себя за это позже. Но не сейчас. Энид вгляделась в её лицо. — Только если это нормально. — Нормально. — Уэнсдей удивилась тому, насколько это было правдой. — С тобой – нормально. Они двигались вместе, медленная хореография, сопровождаемая взглядами и шепотом, пока спина Уэнсдей не коснулась прохладной простыни. Энид последовала за ней, стараясь не придавить её. Её колено уютно устроилось между бедрами Уэнсдей — простой якорь, который скорее заземлял, чем пугал. Она удерживала себя на одном предплечье, другая рука всё еще была там, куда её положила Уэнсдей, согревая кожу через ткань на талии. Дыхание Уэнсдей участилось, потребность в большем закипала в ней. Она приподняла подбородок для нового поцелуя; Энид подчинилась, еще глубже. Руки начали изучать. Большой палец Энид обвел край ребер Уэнсдей, замирая каждый раз, когда чувствовала, как мышца под кожей дергается, спрашивая без слов, можно ли продолжать. Уэнсдей отвечала, выгибаясь ей навстречу. — Хорошо? — спросила Энид охрипшим голосом. — Да. — Уэнсдей скользнула пальцами под край свитера Энид, встречая жар. Она провела по пояснице, вверх к месту, где жило напряжение между лопатками, и мягко надавила. Энид вздрогнула, словно от облегчения, и уткнулась лбом в щеку Уэнсдей со звуком, который вибрировал в обеих. — Мне это нравится, — призналась Энид с легким смешком. — Принято к сведению, — сказала Уэнсдей и сделала это снова, тверже. Реакция Энид была мгновенной. Бедра качнулись, дыхание перехватило, и Уэнсдей почувствовала, как в ней самой что-то разжалось. Она узнавала Энид по-новому, и это приводило её в трепет. — Еще, — прошептала Энид свою просьбу. Уэнсдей подчинилась, потянув свитер выше, пока Энид не подняла руки в молчаливом согласии. Ткань обнажила кожу. Они замерли, читая на лицах друг друга возможные сомнения. Их не было. Энид снова прильнула к ней, новое тепло её тела осторожно распределилось вдоль тела Уэнсдей. Этот вес был бальзамом. Жар в точках контакта вытеснял холодные воспоминания, которые скреблись по краям комнаты. Уэнсдей обхватила лицо Энид обеими руками и притянула её для еще одного поцелуя, теперь уже с открытым ртом, без остатка колебаний. Энид приняла её темп, отвечая, но не забирая всё себе. Когда Уэнсдей прикусила её нижнюю губу, ответный выдох Энид задрожал. — Скажи мне, где, — тихо, но настойчиво попросила Энид. — Покажи мне. Уэнсдей показала. Она направила руку Энид от своей талии вверх вдоль бока, под линию ребер, через грудину, замирая, когда давление было слишком легким, и надавливая, когда хотела большего. Каждое маленькое решение строило лестницу прочь из прошлого. Когда Энид спросила: «Так?» и нажала сильнее, ответ Уэнсдей был мгновенным и низким: «Да». Они двигались с большей настойчивостью. Руки Уэнсдей теперь не дрожали, пока она изучала изгиб плеча Энид, напряжение её бицепса, ямку у ключицы, от которой Энид начинала дрожать, когда её целовали. Рот Энид путешествовал терпеливыми шажками — щека, челюсть, ложбинка под ухом, — сверяясь дыханием и паузами чаще, чем словами. Когда пальцы Уэнсдей скользнули под пояс джинсов Энид и замерли там, глаза Энид расширились. Уэнсдей выдержала взгляд, оценивая расстояние, которое они уже прошли, затем медленно отстранила руку и положила обе ладони обратно на талию Энид. — Позже, — сказала она твердо. Облегчение Энид было заметным. — Позже, — согласилась она и наклонилась, чтобы поцеловать уголок рта Уэнсдей с нежностью, которая обжигала. Они нашли темп, который подходил им обоим: намеренный, прямой, отзывчивый. Одежда смещалась, кожа встречалась с кожей там, где это было возможно, и каждый новый сантиметр прикосновения обсуждался на тихом языке дыхания и давления. Когда ладонь Энид скользнула под рубашку Уэнсдей, чтобы лечь прямо на её сердцебиение, Уэнсдей почувствовала, как через неё проходит волна жара. Она накрыла руку Энид своей и прижала её там. — Ты не вызываешь у меня триггер, — сказала она голосом почти спокойным, несмотря на шум в теле. — Я ожидала, что сломаюсь. Но нет. Энид на мгновение закрыла глаза, словно сдерживая что-то сильное. — Хорошо. — Она снова поцеловала её, теперь мягче, и эта мягкость почти сразила Уэнсдей сильнее, чем жар. Она потянулась за этим чувством, и Энид дала его сполна, обхватив её щеку ладонью так, словно это было самым естественным движением в мире. Они перекатились на бок, когда руки начали дрожать от удерживания веса, сплетаясь ногами, лица в считанных сантиметрах друг от друга. Комната утратила свою колкость; потолок был просто потолком. Шумы дома слились в ровный гул, который мог быть дождем, а мог быть кровью, затихающей в ушах. Пальцы Энид выводили ленивые дорожки вдоль тазовой кости Уэнсдей, не требуя ничего, просто находясь рядом. — Всё еще в порядке? — спросила Энид. — Да. — Уэнсдей прислонилась лбом ко лбу Энид. Она почувствовала дрожь в её улыбке. — Ты сказала ранее, что мы можем создать новые ассоциации. — Мы их создаем, — ответила Энид. Уэнсдей снова поцеловала её, медленно. Когда они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, она прижалась губами к виску Энид и заговорила прямо в её кожу. — Останься. — Я никуда не уйду. Уэнсдей поверила ей. Тишина растянулась, став теплее. Они еще немного подстроились друг под друга, оказавшись так близко, как только возможно, не снимая остатки одежды — с чем ни одна из них не спешила. Грань между сдержанностью и голодом ощущалась здесь правильно, как выступ с красивым видом. Уэнсдей засунула руку под пояс Энид на талии — не дальше, просто обозначая право. Энид уткнулась лицом в шею Уэнсдей и задышала так, словно бежала километры и наконец остановилась. — Хочешь, я выключу свет? — спросила Энид более сонным голосом. — Нет, — сказала Уэнсдей. — Оставь. Я хочу видеть это. Энид издала короткий смешок ей в шею. — Ладно. Минуты текли, и ничего не нужно было доказывать. Пульс Уэнсдей замедлился, затем снова поднялся, когда большой палец Энид скользнул ниже, а затем обратно вверх в рассеянном ритме, который она чувствовала в местах, о которых словами говорить было бы неловко. Она запечатлела поцелуй на линии волос Энид и удивилась тому, как мало её пугает эта нежность. — Завтра, — пробормотала Энид, — мы сможем уехать, когда захочешь. Или вообще не уезжать. Позавтракаем здесь или просто спрячемся. Уэнсдей представила кухню внизу, выгнутую бровь Мортиши, Гомеса, притворяющегося, что он не крутится рядом, Пагсли, старающегося не глазеть, словно он не подозревал обо всём с самого начала. Этот образ не сжал её грудь. Он согрел её. — Мы можем попробовать позавтракать, — сказала она. — Если они будут меня раздражать, мы сообщим им, что мне требуется уединение. Энид улыбнулась ей в кожу. — Идет. Они уснули не сразу. Они целовались снова, просто потому что могли. Руки блуждали, мягко перенаправлялись, возвращались на согласованные места без жалоб. В какой-то момент Энид прошептала: «Скажи мне что-нибудь, чего ты хочешь», и Уэнсдей ответила не думая: «Проснуться, и чтобы ты всё еще была здесь». Это не была заученная фраза. Она упала между ними с мягким стуком, который казался окончательным. — Так и будет, — ответила Энид. В конце концов их дыхание синхронизировалось. Комната держалась. Кровать держалась. Тело Уэнсдей, которое в этом месте было полем битвы, снова ощущалось как тело — теплое, усталое, живое. Она держала одну руку на изгибе между ребрами и бедром Энид, словно эта маленькая хватка могла гарантировать наступление утра. И когда сон наконец забрал её, тело позволило ей расслабиться и не переживать кошмар заново. Ладонь Энид покоилась над её сердцем, и Уэнсдей уплыла в сон вслед за воспоминанием об этой ночи.