Блок Б13

Утро разворачивалось медленнее, чем все предыдущие недели. Впервые Уэнсдей разбудил не треск интеркома и не лязг ключей о двери отделения. Вместо этого она почувствовала слабый запах кофе, доносившийся из кухни — резкий и горький, смешивающийся с гулом холодильника. Она села, косы скользнули по плечам. Девушка сощурилась от яркого света, пробивавшегося сквозь жалюзи. Комната Энид была захламлена так, как бывают захламлены все жилые пространства: горы наполовину рассортированного белья, пара кроссовок, брошенных у комода, недочитанная книга в мягкой обложке на прикроватной тумбочке. Уэнсдей беспристрастно зафиксировала эти детали, хотя какая-то часть её осознавала: это доказательство того, что она больше не в заточении. Стук ложки о керамику привлек её внимание. Она встала, надела черные джинсы и темно-серый вязаный свитер и тихо вышла в гостиную. Энид сидела за маленьким столиком у окна, ела хлопья и лениво листала что-то в телефоне. На ней были легинсы и огромная толстовка с выцветшим логотипом какой-то группы. Её волосы были собраны в небрежный пучок, который опасно кренился набок. Она подняла взгляд в ту же секунду, как вошла Уэнсдей, словно всё это время ждала её. — Доброе утро, — сказала Энид мягко и открыто. — Я тебя не разбудила? — Нет, — Уэнсдей выдвинула стул напротив неё и села, сохраняя безупречную осанку. — Это сделал запах пережженных зерен. Энид усмехнулась, поднимая кружку. — Это называется завтрак. Ты еще научишься его ценить. — Сомневаюсь. — Взгляд Уэнсдей метнулся к стойке, где тихо булькала капельная кофеварка. — Если бы я хотела наказывать себя, я бы осталась в лечебнице. — Жестко, — поддразнила Энид, хотя в её глазах светилось веселье. Она отправила в рот еще одну ложку хлопьев, наблюдая за Уэнсдей поверх края миски. Уэнсдей не стала развивать тему. Она сидела неподвижно, сложив руки на столе и глядя на Энид с такой интенсивностью, от которой большинство людей начали бы ерзать. Энид, к её чести, не шелохнулась. Момент был прерван резким скрежетом ключа в замке. Энид замерла, ложка повисла в воздухе. Она резко повернула голову к двери. — О черт, — пробормотала она, отодвигая стул. Уэнсдей выгнула бровь. — Ожидаешь незваных гостей? Прежде чем Энид успела ответить, дверь распахнулась, и вошла женщина с уверенной энергией хозяйки дома. Бьянка. Высокая, собранная, в накрахмаленной блузке, аккуратно заправленной в джинсы. На плече у неё висел шоппер, а солнцезащитные очки красовались на макушке. Она шагнула внутрь и замерла как вкопанная. Её взгляд упал прямо на Уэнсдей, застывшую за столом. Бьянка моргнула раз, другой. Затем её рот приоткрылся от изумления. — Ты, должно быть, шутишь. Это она? Взгляд Уэнсдей обострился. — Дай определение слову «она». Внимание Бьянки переключилось на Энид. — Энид. Скажи мне, что это не происходит на самом деле. Энид вскочила, толстовка сползла с одного плеча. — Бьянка, привет! Ты рано. Я думала, ты вернешься не раньше воскресенья. Бьянка проигнорировала её, всё еще глядя на Уэнсдей так, будто у той только что выросли рога. — Ты та пациентка. Девчонка Аддамс! Та самая, о которой ты… — Она осеклась, резко взглянув на Энид. Уэнсдей не шевелилась. Её руки аккуратно лежали на коленях. — Ты говоришь так, будто я – городская легенда, сбежавшая из зоны карантина. Бьянка коротко и недоверчиво рассмеялась. — Ну, разве нет? Энид встала между ними, примиряюще подняв руки. — Так, все просто… дышим. Бьянка, это Уэнсдей. Уэнсдей, это Бьянка, моя соседка по квартире. — Я догадалась, — холодно бросила Уэнсдей. Бьянка провела рукой по лицу. — Энид. На кухню. Сейчас же. Энид застонала, бросила извиняющийся взгляд на Уэнсдей и повиновалась. Женщины исчезли в узком кухонном проходе, их голоса зазвучали приглушенно, но напряженно. Уэнсдей сидела совершенно неподвижно, глядя на брошенную миску с хлопьями. Домашние ссоры никогда не выводили её из равновесия — родители научили её противостоять негативу как профессионала, — но это было другое. Здесь Энид заставляли оправдываться за неё. Ей это не нравилось. Сквозь стену голос Бьянки доносился отчетливее: — Ты не говорила мне, что она будет здесь жить! — Это временно! — огрызнулась Энид, тихо, но настойчиво. — Ей больше некуда было идти. Ответ Бьянки был резким, пропитанным разочарованием: — Ты сама-то себя слышишь? Она только что из Уиллоу-Хилл, Энид. Это тебе не бездомную кошку приютить. Челюсть Уэнсдей сжалась. Оскорбление не было направлено на неё напрямую, но оно всё равно достигло цели. Затем голос Энид зазвучал громче и тверже: — Она не «бездомная». Она — Уэнсдей. И она остается. Последовала тишина. Тишина настолько густая, что Уэнсдей чувствовала, как она давит на ребра. Когда они наконец вышли, лицо Энид раскраснелось, но подбородок был упрямо поднят. Бьянка шла следом, скрестив руки на груди, её острые глаза метались между ними двумя. — Итак, — сухо произнесла Бьянка, — значит, ты та самая печально известная Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей поднялась, каждое её движение было выверенным. — «Печальная известность» — это ярлык, который вешают люди с отсутствием воображения. Но да, это я. Губы Бьянки дернулись, разрываясь между раздражением и забавлением. — Ты даже бледнее, чем я себе представляла. Уэнсдей встретила её взгляд, не дрогнув. — Твоя наблюдательность столь же посредственна, как и твой гардероб. Бьянка вскинула брови, но вместо того чтобы огрызнуться, она внезапно расхохоталась. Она бросила на Энид взгляд, который ясно говорил: «Мы еще поговорим об этом позже». Энид поморщилась, прижимая ладони к вискам. — Можно мы не будем заниматься этим прямо сейчас? Однако Уэнсдей внимательно наблюдала за Бьянкой. За недоверием, за резкостью скрывалось нечто иное — искра узнавания. Словно эта женщина уже слышала её имя раньше. Понимая, что Энид уже заполнила их квартиру рассказами о ней. О ней. Это осознание вызвало странное волнение в её груди. Она снова села за стол, аккуратно сложив руки. — Если мне суждено остаться здесь, я предлагаю немедленно установить границы. Энид простонала. Бьянка ухмыльнулась. Утро только начиналось. Бьянка не ушла сразу. Она с нарочитым стуком бросила сумку на стойку и прислонилась к ней, изучая Уэнсдей как нерешенное уравнение. Энид неловко топталась у холодильника. — Энид, — тон Бьянки щелкнул как кнут. — Ты привела домой кого-то из Уиллоу-Хилл. Не предупредив меня. И не просто кого-то – ты привела её. Фамилия Аддамс много о чем говорит, знаешь ли. Твоя семья – это практически фольклор. Уэнсдей сидела неподвижно. — И всё же ты кажешься разочарованной встречей с одним из нас вживую. Бьянка усмехнулась. — О, я не разочарована. Я пытаюсь понять, так ли ты опасна, как о тебе говорят. — Она не… — попыталась вставить Энид. Уэнсдей плавно перебила её: — Дай определение «опасности». Бьянка вскинула бровь. — Тот тип людей, который затягивает окружающих в свой мир и оставляет после себя руины. Тишина повисла в маленькой квартире. Энид затаила дыхание. Выражение лица Уэнсдей не изменилось, но в груди что-то натянулось. Она могла бы ответить оскорблением, чем-то жестоким, что заставило бы Бьянку выставить её за дверь. Вместо этого она сказала: — Лучше руины, чем гниль. По крайней мере, руины доказывают, что когда-то здесь стояло что-то величественное. Бьянка моргнула, на мгновение потеряв равновесие. Энид пробормотала под нос: — Вы двое меня в могилу сведете. Вечером они решили посмотреть фильм — какой-то средненький триллер, который Энид откопала в стриминге. Трое сидели в гостиной: Энид посередине, Бьянка с одного края, Уэнсдей — с другого. Запах попкорна заполнил комнату, хотя Уэнсдей почти не прикоснулась к миске. На середине фильма Бьянка подалась вперед. — Итак, Уэнсдей. Каков план? Ты не можешь оставаться здесь вечно. Что дальше? Вернешься в свой особняк с привидениями и будешь охотиться на детей, пока сердце не откажет? Энид застонала. — Бьянка… — Нет, я хочу знать, — настаивала та. — Потому что я плачу половину аренды. Если она собирается провести на нашем диване больше пары ночей, я хочу знать, какой финал у этой истории. Уэнсдей медленно повернула голову. Её взгляд был холодным, но острым. — Мой финал — выживание. А какой у тебя? Бьянка моргнула. — Мой уж точно не включает втягивание моей соседки в мелодраму семейки Аддамс. — Она меня ни во что не втягивала! — ощетинилась Энид. — Разве? — парировала Бьянка. Уэнсдей спокойно вмешалась: — Если кто-то кого-то и втянул, то твоя соседка сделала это по доброй воле. Возможно, тебе стоит подвергнуть сомнению её импульсы, а не мои. От этих слов Энид густо покраснела. Бьянка тяжело вздохнула. — Ты изматываешь. Уэнсдей слабо ухмыльнулась. — Мне об этом говорили. Позже, когда Бьянка ушла в свою комнату, бормоча о необходимости готовиться к утренней встрече, Энид задержалась на кухне, ополаскивая кружки. Уэнсдей стояла у окна, свет уличных фонарей окрашивал её бледную кожу в серебристый цвет. —Она меня не любит, — равнодушно сказала Уэнсдей. Энид оглянулась через плечо. — Она тебя не знает. —Она думает, что знает. —Да, ну... Бьянка защищает. Она изменится. Уэнсдэй наклонила голову, изучая Энид. — А если нет? Энид поставила кружку на стол с мягким звоном. — Тогда ей придётся с этим разобраться. Ты здесь, потому что я хочу, чтобы ты была здесь. Хватит. Горло Уэнсдей сжалось от внезапного прилива жара в груди. Она повернулась к окну, не желая, чтобы Энид увидела вспышку эмоций на её лице. —Хватит, — тихо повторила она, вкуся это слово, будто оно было чужим. Позади неё Энид вытерла руки и пересекла комнату. Она не трогала её, не нарушала пространство, но стояла достаточно близко, чтобы Уэнсдей чувствовала её тепло, исходящее в прохладном ночном воздухе. Они долго не разговаривали. Следующим утром, несмотря на задернутые шторы, солнечный свет пробрался в комнату. Уэнсдей сидела на краю кровати, уже одетая во всё черное, словно готовясь к суду. — Ты никогда не спишь подольше? — сонно спросила Энид. — Безделье порождает слабость, — ответила Уэнсдей. Энид застонала. — Напомни мне никогда не ездить с тобой в отпуск. — Тогда ты многое потеряешь. Охота на призраков на Гавайях – прекрасное сезонное развлечение. Позже Энид предложила выйти в город. — Уэнсдей больше не под замком. Ей нужно начать привыкать. Магазин, обед. Что-нибудь нормальное. Бьянка скептически посмотрела на них. — И ты думаешь, что продуктовый – лучшее место для теста? — Лучше, чем прятаться здесь, — парировала Энид. Она посмотрела на Уэнсдей. — Если только ты не хочешь остаться дома? Уэнсдей наклонила голову. — Если выбирать между задыханием в квартире или удушением под флуоресцентными лампами супермаркета, я предпочитаю второе. По крайней мере, на публике есть зрелищность. Энид улыбнулась. — Тогда договорились. Путь до магазина прошёл спокойно, если не считать ястребиных взглядов Бьянки. Она держалась, как сопровождающая, невольно втянутая в роль, каблуки с точностью стучали по асфальту. Энид несла многоразовые сумки. Уэнсдей шла посередине, скрестив руки за спиной, впитывая хаос улицы. Автоматические двери супермаркета открылись с шипением. Яркий свет залил их, отражаясь от полированной плитки. Запах продуктов, хлеба и чистящих средств смешивался в тошнотворную дымку. Энид взяла тележку и толкнула её вперед. — Возьмем только самое основное. Яйца, хлеб, кофе, фрукты… — Яд, — перебила Уэнсдей. Энид вскинула брови. — Фрукты – не яд. — Напичканы пестицидами, перелапаны незнакомцами, завернуты в удушающий пластик. Красивая смерть. Бьянка фыркнула. — Ты прелестна. Они пошли вдоль рядов. Взгляд Уэнсдей цеплялся за всё: красный блеск скидочных ценников, ритмичный писк сканера, липкие пальцы ребенка, цепляющегося за рукав матери возле отдела с хлопьями. Она прищурилась на витрину с апельсинами, сложенными так шатко, что один неверный шаг мог обрушить этот хаос. Энид осторожно наполняла тележку, комментируя вслух скорее для себя. — Овсянка… молоко… может, немного пасты… — Коробочная посредственность, — пробормотала Уэнсдей, подхватывая банку черных оливок. Она бросила её в тележку с приятным стуком. Бьянка вскинула бровь. — Планируешь готовить ужин, Аддамс? Уэнсдей посмотрела на неё ровно. — Ты имеешь что-то против вкуса? Впервые Бьянка замялась. — Нет, — медленно сказала она. — Полагаю, нет. Они двинулись дальше. Энид старалась балансировать между нормальностью и бдительностью, поглядывая на Уэнсдей каждый раз, когда кто-то проходил слишком близко, но Уэнсдей казалась скорее раздраженной, чем встревоженной. На кассе пожилая женщина с усталыми глазами пробивала их товары. — Большая закупка сегодня, — приятно сказала она. Энид улыбнулась. — Да, просто пополняем запасы. Взгляд кассирши переместился на Уэнсдей, отмечая её строгую одежду и бледное лицо. — А ты, деточка? Выглядишь так, будто солнца сто лет не видела! Ты вообще как себя чувствуешь, всё хорошо? Энид замерла, её щеки вспыхнули жаром. Бьянка напряглась, готовая вмешаться. Но Уэнсдей даже не вздрогнула. — Меня только что выпустили, вообще-то, — спокойно сказала она. — Из психиатрического отделения. Вам нужны медицинские записи в качестве доказательства? Улыбка кассирши померкла. Она забормотала: — Нет, конечно, я… Уэнсдей наклонила голову. — Тогда, будьте добры, завершите свою задачу. Последовавшая тишина была жестокой. Кассирша пробила остальные продукты, не проронив ни слова. Бьянка поджала губы, скрывая ухмылку. Энид, сгорая от стыда, отдала деньги и практически вытолкнула тележку за дверь. Оказавшись снаружи, она прошипела: — Ты не должна была… — Нет, должна была, — отрезала Уэнсдей, холодно и резко. — Люди делают предположения. Пусть лучше они подавятся правдой, чем проглотят ложь. Бьянка взглянула на Энид с нечитаемым выражением лица, но в её глазах блеснуло нечто, подозрительно похожее на уважение. После магазина Энид предложила пообедать в кафе в паре кварталов. Оно было маленьким, зажатым между прачечной и цветочным магазином, с облупившимися столиками и запахом эспрессо, въевшимся в стены. Бьянка заказала салат, Энид — сэндвич. Уэнсдей с презрением изучила меню, прежде чем остановиться на черном кофе и кальцоне. Они сели за угловой столик. Бьянка поигрывала вилкой, а затем наконец сказала: — Итак. Уэнсдей. Уэнсдей выгнула бровь. — Это мы уже выяснили. Бьянка проигнорировала подкол. — Энид рассказывала о тебе. Энид подавилась сэндвичем. — Бьянка… — Что? — невинно спросила Бьянка, хотя её взгляд не отрывался от Уэнсдей. — Рассказывала. Говорила, что ты умная. Сложная. Интересная. — Она наклонила голову. — Я это вижу. Энид застонала, закрыв лицо рукой. Уэнсдей внимательно изучала Бьянку. — Ты защищаешь её. — Кто-то же должен, — без колебаний ответила Бьянка. — И ты думаешь, что ей нужна защита от меня. Бьянка откинулась назад, скрестив руки. — Я думаю, ты интенсивная. И я думаю, у Энид есть привычка отдавать слишком много себя. Это сочетание меня беспокоит. Воздух между ними сгустился. Энид опустила руку, готовая вмешаться, но Уэнсдей заговорила первой. — Ты не ошибаешься, — сказала она холодно. — Я интенсивная. Я не притворяюсь другой. Но Синклер — не хрупкий фарфор, и если ты настаиваешь на том, чтобы обращаться с ней так, ты её оскорбляешь. Бьянка моргнула, застигнутая врасплох этой прямолинейной защитой. Энид застыла с сэндвичем на полпути к рту. Долгое мгновение никто не говорил. Затем Бьянка вздохнула, вонзив вилку в салат. — С вами двумя будет утомительно иметь дело. Энид наконец рассмеялась, дрожащим, но искренним смехом. Путь назад в квартиру был тише. Энид несла пакеты, напевая под нос. Бьянка листала телефон на ходу. Уэнсдей плелась чуть позади с блокнотом под мышкой; её разум гудел от слов, которые она пока не могла написать. У двери Бьянка повернулась к ним обеим. Её глаза скользнули по Энид, затем по Уэнсдей. — Ты не такая, какой я ожидала. — Она исчезла в своей комнате прежде, чем кто-то успел ответить. Энид выдохнула, бросая сумки на стойку. — Это не было полной катастрофой . Уэнсдей выгнула бровь. — Если это был успех, я боюсь представить себе неудачу. Но втайне она подумала: Она не сказала, что я не подхожу Энид. Только то, что я не такая, какой она ожидала. И для Уэнсдей Аддамс это было почти комплиментом. В квартире стало тихо к тому времени, когда Бьянка ушла к себе, оставив Уэнсдей и Энид в общем пространстве. Телевизор был без звука, посуда сложена в раковине, а запах коробок от еды навынос еще слабо висел в воздухе. Уэнсдей временно обосновалась в спальне Энид, её немногие вещи были аккуратно сложены у подножия комода. Энид задержалась у дивана, где сидела Уэнсдей, прежде чем решиться сесть рядом. — Тебе нужно что-нибудь перед сном? Одеяло, вода, может, беруши, если Бьянка решит врубить музыку? Уэнсдей сидела на бежевой ткани, скрестив ноги и сложив руки. Она один раз качнула головой. — Я не хрупкая реликвия. Меня не нужно ограждать от тягот пригородной жизни. Тишина в комнате изменилась – это больше не было праздное безмолвие, а нечто более тяжелое, густое от всего несказанного. — Странно, что ты наконец здесь только со мной, — призналась Энид. — Но это не кажется неправильным. Ты… Энид придвинулась ближе, сама того не осознавая. Её колено коснулось колена Уэнсдей, и когда та не отстранилась, в груди Энид затрепетала безрассудная надежда. Выражение лица Уэнсдей было мягче, чем Энид когда-либо видела: подбородок наклонен к ней, глаза темнее, чем в полумраке, но не настороженные. Открытые. Ждущие. У Энид перехватило дыхание. Она подалась вперед — медленно, нерешительно, с колотящимся сердцем. Уэнсдей не отступила. Её взгляд на долю секунды метнулся к губам Энид — этого хватило, чтобы пульс Энид подскочил. Как раз в тот момент, когда их губы должны были встретиться, дверь комнаты Бьянки распахнулась. — Ой… — выпалила та, замирая на полушаге с пустым стаканом в руке. Энид отпрянула, её щеки стали алыми. Уэнсдей выпрямилась, резко отвернув голову, словно её поймали за чем-то ужасным. Бьянка застыла в дверном проеме. Её глаза метались между ними — их близостью и тем, как лицо Уэнсдей всё еще хранило мягкость, которую редко кому удавалось увидеть. На её лице промелькнула вина, сменив подозрительность, которую она носила весь день. — Простите, — быстро пробормотала она тихим голосом, прежде чем поспешить наполнить стакан. Она скрылась так же быстро, как и появилась. В квартире снова воцарилась тишина. Волосы Уэнсдей скользнули вперед, когда она слегка повернула голову к Энид, выглядя лишь слегка сконфуженной этим вторжением. Если уж на то пошло, внезапное появление Бьянки подтвердило то, на что Энид надеялась. Уэнсдей действительно всё еще хотела её. Дверь Бьянки щелкнула, оставив после себя лишь слабый звук текущей воды в кухонной раковине. Энид рухнула на подушки дивана, её щеки горели, пальцы теребили край пледа. Уэнсдей не шелохнулась. Она всё еще сидела, аккуратно сдвинув колени. Энид тяжело сглотнула. — Ну… это было почти… — Она оборвала себя, смущенная тем, как дрожит её голос. Уэнсдей наклонила голову, поймав её взгляд. — Почти. Это единственное слово несло в себе вес, от которого у Энид всё перевернулось в животе. Она отвела взгляд, не в силах вынести интенсивность момента. — Прости. Я не должна была… — Не извиняйся, — перебила её Уэнсдей низким голосом. — Я хотела, чтобы ты меня поцеловала. Грудь Энид сдавило. Она посмотрела на неё, ища сарказм или жестокость — но не нашла. Глаза Уэнсдей были темными, спокойными, непоколебимыми. — Хотела, — прошептала Энид, наполовину спрашивая, наполовину осознавая. Взгляд Уэнсдей на мгновение метнулся к пустому пространству между ними на диване. Её рука один раз сжалась на рубашке, прежде чем замереть. — Я не терплю, когда люди касаются меня. Но тебя… — Её горло дернулось. — Тебя я бы вытерпела. Энид почувствовала, как внутри что-то надломилось, острое и хрупкое. Она придвинулась ближе, её голос стал нежнее. — Тебе не нужно объяснять. — Нужно, — возразила Уэнсдей. — Потому что ты должна понимать. Я не хочу, чтобы это стерлось, когда я уеду. Я не хочу, чтобы ты стерлась. У Энид перехватило дыхание. Она открыла рот, но ничего не вышло. Из-за двери спальни Бьянки, приглушенно и осторожно, донесся тихий скрип — она прижалась к двери всем весом. Она собиралась заползти обратно в постель, оставить их в покое, но не смогла удержаться. Любопытство и тревога приковали её к месту. И то, что она услышала, ошеломило её. Бьянка знала Уэнсдей Аддамс только по репутации: острая на язык, отстраненная, невозможная. И всё же голос Уэнсдей звучал нежно, но не слабо; уверенно, но с оттенком нужды. Она не звучала как человек, «терпящий» Энид. Она звучала как человек, который её выбирает. На диване Энид издала короткий, бездыханный смешок, слезы щипали уголки глаз. — Боже, Уэнсдей… ты меня погубишь. Губы Уэнсдей изогнулись в мягкой улыбке. — Хорошо. После мгновения тишины и храбрости Уэнсдей заговорила снова. — Я прожила всю свою жизнь, отказываясь нуждаться в ком-либо. А теперь… — Она осеклась, дыхание стало слышным, рваным. — Теперь, когда я представляю, как ухожу отсюда, когда я представляю, как возвращаюсь в тот дом, единственное, чего я хочу — это… Тишина затянулась. Бьянка подалась вперед, ожидая. — Единственное, чего я хочу — чтобы ты была там, — прошептала Уэнсдей. — Не одобрение матери. Не театральность отца. Даже не моя собственная ложная сила. Только ты. У Бьянки отвисла челюсть. Энид издала тихий звук — наполовину смех, наполовину всхлип. — Уэнс… Уэнсдей не дала ей закончить. — Не жалей меня. Мне не нужна жалость. Мне нужна неизменность. Бьянка отшатнулась от двери, потрясенная. Неизменность. От Уэнсдей Аддамс, из всех людей на свете. Она готовилась к резкой девчонке, которую когда-то описывала Энид — той, у которой слова вместо ножей и нет времени на нежность. Но то, что она подслушала, не было резкостью. Это была нужда. Обнаженная, пугающая нужда. В гостиной Энид инстинктивно протянула руку. В этот раз не для поцелуя, а за её ладонью, согревая пальцы Уэнсдей своими. — Тогда я буду у тебя. Я никуда не уйду. Уэнсдей не отняла руку. Она лишь выпустила воздух, который, казалось, и не знала, что задерживала, а её тело едва заметно задрожало, словно это признание стоило ей всего на свете. Бьянка прислонилась головой к дверному косяку, закрыв глаза. Впервые она поняла, что это не просто влюбленность. Это не было безрассудным оптимизмом Энид, привязавшимся к первой встречной трагической девушке. Это было по-настоящему. И Уэнсдей — холодная, закрытая, непреклонная Уэнсдей — смягчалась в руках Энид. Когда она наконец скользнула обратно в кровать, Бьянка чувствовала себя более потрясенной, чем если бы сама вошла в комнату. Что бы ни случилось дальше, это не будет просто. Но одно было ясно: она больше не могла притворяться, что не видит этого.