Блок Б13

Объявление прозвучало без лишних церемоний, с той же пресностью, которую персонал приберегал для расписания лекарств и проверок освещения. Медсестра, которую Уэнсдей едва терпела — Холли, та самая, с чересчур яркими глазами и зубами цвета бумаги — стояла в дверях с планшетом в руках. — Мисс Аддамс, — начала Холли тоном, едва скрывающим снисхождение, — на этой неделе в вашей группе по уходу произойдет ротация. Медсестра Синклер не будет назначена к вам в течение нескольких дней. Слова упали в стерильную комнату, словно изящная бомба. Разумеется. Сначала Уэнсдей даже не шелохнулась. Она сидела за столом, блокнот был открыт, перо замерло над страницей. Мухоловка на комоде безмолвно разевала пасть от голода, и в наступившей тишине Уэнсдей почувствовала, что растение понимает её настроение лучше, чем женщина в дверях. — Ротация, — эхом отозвалась она. Она не подняла глаз. Перо царапало бумагу резкими, угловатыми штрихами, не оставляя места для сентиментальности. — Ты говоришь об этом так, будто речь идет о скоте на пастбище. Холли неловко переступила с ноги на ногу, застигнутая врасплох этим сравнением. — Это рутина. Для стабильности пациента. Перемены предотвращают нездоровые привязанности. На этих словах Уэнсдей всё же подняла голову. Её взгляд вонзился в медсестру, словно лезвие, выхваченное из ножен. — Ты имеешь в виду зависимость. Ты имеешь в виду страх, что твои хлипкие строительные леса рухнут, если ты признаешь, что я предпочитаю одного тюремщика другому. Медсестра фыркнула, но не отступила. — Речь идет о вашем долгосрочном прогрессе. Вам нужно показать, что улучшение не привязано к одному человеку. Уэнсдей осторожно положила ручку, перо тихо щелкнуло о стол. — Ты хочешь знать, продолжу ли я глотать ваши безвкусные блюда и участвовать в ваших банальных упражнениях без присутствия Синклер в качестве свидетеля. — Это не… — начала Холли, но запнулась, явно не желая спорить. Вместо этого она что-то быстро записала в планшет. — Она вернется в ротацию к концу недели. А пока все остальные здесь, если вам что-то понадобится. Дверь щелкнула, и комната снова погрузилась в тишину. Перо Уэнсдей зависло над страницей, но слова не шли. Пока нет. Её грудь казалась комнатой, из которой откачали кислород. Её раздражало не само отсутствие — её оскорбляла логика этого решения. Они лишили её Синклер не из-за ошибок Синклер, а из-за собственных ошибок Уэнсдей… из-за чего? Склонности? Слабости? Персонал был учеными, проводящими грубый эксперимент: удалить катализатор и посмотреть, не воспламенится ли объект. Она так сильно прижала перо к бумаге, что оно прорвало страницу. Первый день без Синклер стал упражнением на сдержанность. Холли тенью следовала за ней на завтраке, улыбаясь так, будто сам факт проглатывания хлопьев был чудом. — У тебя отлично получается, — говорила она, словно комментировала успехи в школьном спектакле. Второй день был хуже. Доктор Альварес попытался вовлечь её в групповую терапию одним из своих заученных вопросов: «Как вы относитесь к идее свободы?». Комната загудела от ответов: Нолан болтал об открытом небе, Таша рисовала птиц с зазубренными крыльями. Когда Альварес повернулся к ней, Уэнсдей ответила без колебаний: — Свобода иррелевантна. Можно быть в кандалах во дворце или освобожденным в гробу. В комнате воцарилась тишина. Без взгляда Синклер, с которым можно было бы встретиться в кругу, момент провалился. Остальные избегали смотреть ей в глаза. Альварес натянуто улыбнулся и пошел дальше. Той ночью она писала в блокноте, пока грифель карандаша не сломался: Запись: Они верят, что её удаление докажет мою силу. Они не понимают. Тест не в том, смогу ли я существовать без неё. Тест в том, хочу ли я этого. К третьему дню стены сжались еще плотнее. Уэнсдей сидела у окна с решеткой, глядя на бледное небо. Её мухоловка поникла, почва пересохла. Она полила её, наблюдая, как жидкость просачивается в землю. Ей нужна была еда или хотя бы что-то, ради чего стоило бы жить, подумала Уэнсдей. Возможно, пустота — это приговор и для неё, и для ловушки. Челюсти растения дернулись в ожидании добычи, которая так и не пришла. Она гадала, думает ли Энид о ней так же — как о чем-то, что поддерживают живым из чувства долга, и что увядает в её отсутствие. От этой мысли в груди сжалась боль, которую ей не хотелось признавать. Когда прозвенел звонок к ужину, она оставалась за столом, пока медсестра не выкрикнула её имя во второй раз. Только тогда она встала, и ручка скользнула в её рукав, словно лезвие. На четвертый день пришли новости. Две медсестры шептались в коридоре, когда Уэнсдей вышла из палаты. Голоса были приглушены, но она легко уловила слова: «…Мортиша Аддамс — реанимация — сильное кровотечение…» Её кровь заледенела. Она шагнула в коридор, безмолвная, как тень, и они вздрогнули, замолкнув под её взглядом. — Что вы сейчас сказали? — потребовала она. Один из медбратьев, молодой человек с редеющими волосами, попытался прийти в себя: — Это информация не для пациентов… Голос Уэнсдей разрезал воздух: — Вы упомянули мою мать. Женщина рядом с ним прикусила губу. — Это услышали в комнате отдыха для персонала. Она в городской больнице скорой помощи. Что-то связанное с… осложнениями. Уэнсдей почувствовала, как земля уходит из-под ног. Её мать. Беременна. Кровотечение. Стерильные стены вокруг, казалось, пульсировали от шума, которого она не слышала. Она развернулась на каблуках без единого слова и заперлась в своей комнате. Пульс неустанно барабанил в ушах. Её перо рвало бумагу: Запись: У неё кровотечение. Мне больше ничего не говорят. Мои родители никогда не сдаются, но слово «осложнение» отдается эхом, как треснувший колокол. Они держат меня здесь, в клетке, в то время как единственные люди, которые имеют значение, возможно, разваливаются на части вне зоны досягаемости. Пагсли приехал на следующий день. Медсестры впустили его в комнату для свиданий под присмотром двух охранников, стоявших слишком близко. Он выглядел старше, чем она помнила — шире в плечах, волосы длиннее, а в глазах затаились тени. — Они просили передать, что у них всё в порядке, — сказал он, потирая руки. — Мама… отдыхает. Папа с ней. — Ребенок? — спросила Уэнсдей ровным голосом. Он ответил быстро: — Мне не разрешили оставаться надолго. Но они просили передать тебе, чтобы ты не волновалась. — Как будто тревога — это кран, который можно просто перекрыть. Его глаза смягчились. — Я просто подумал, что ты должна знать. На мгновение ей захотелось протянуть руку через стол и схватить его за рукав, как она делала в детстве, когда гром становился слишком громким. Но она не пошевелилась. Она сидела с необычной для неё сутулостью. — Спасибо, — сказала она вместо этого, и вкус этих слов показался ей чужим. Медсестры обменялись взглядами, но промолчали. Той ночью Уэнсдей не могла писать. Блокнот лежал открытым, чистая страница слепила глаза. Она смотрела на неё, пока свет не поплыл. Её рука мелко дрожала, и она закрыла книгу прежде, чем эта слабость была бы зафиксирована. Она легла, потолок тяжело давил на неё, и позволила себе подумать — всего один раз — о голосе Синклер. «Ты в безопасности. Ты здесь». Она сжала кулаки от боли. Безопасность была ложью. Но впервые за много лет она пожелала, чтобы эта ложь появилась в её дверях. Уэнсдей Аддамс презирала, когда нарушали её тишину. Это разрушало хрупкий порядок, который она сама себе выстроила: строгий распорядок дня и маленькие ритуалы. Вставать, когда мигают люминесцентные лампы, заплетать косы, записывать три мысли в блокнот перед едой. Хрупкая система — удушающая, но её собственная. Поэтому, когда медсестра Холли постучала в дверной проем с напускной бодростью, Уэнсдей почувствовала это вторжение каждой клеточкой своего тела. — Доктор Кляйн хочет вас видеть, — прощебетала Холли. Уэнсдей убрала ручку в спираль блокнота и молча встала. Путь по коридору был знаком: беленые стены, скрипучая плитка, каждая дверь заперта снаружи. В отделении пахло хлоркой и кофе сильнее обычного. Кто-то недавно кровоточил или его вырвало; Уэнсдей предпочла бы не знать, что именно. Кабинет Кляйна находился в административном крыле и был оформлен в той безликой бежевой палитре, которую выбирают люди, желающие излучать авторитет, но не индивидуальность. Дипломы на стене блестели золотыми печатями под настольной лампой. Он сидел, сложив руки «домиком», очки бликовали так, что она не видела его глаз. — Уэнсдей, — поприветствовал он мягко. — Присаживайся. Она осталась стоять. — Если это очередная проверка моего пищеварения, можете избавить себя от хлопот. Его губы слегка дрогнули, хотя он не рассмеялся. — Нет, дело в другом. — Он сжал руки крепче. — За последние три недели вы добились измеримого прогресса. Большего, чем многие из нас ожидали. Её спина напряглась. — Дайте определение «прогрессу». — Вы едите три раза в день. Вы снова начали писать. Вы связались с родителями. Вы начали вступать в контакт — избирательно, но больше, чем раньше. И несмотря на ротацию медсестер, ваша стабильность сохранилась. Пальцы Уэнсдей впились в ткань юбки. «Несмотря на ротацию». Она поняла, что он имел в виду. Он имел в виду Синклер. Неделя без неё истощила её нервы, но она заставила себя держаться, чтобы доказать, что не зависит от неё. Очевидно, это их убедило. Кляйн слегка наклонился вперед. — Учитывая ваш устойчивый прогресс, совет согласился выписать вас досрочно. На неделю раньше запланированного срока. На мгновение слова не дошли до сознания. Они парили в воздухе, как дым. А затем обрушились — резко и холодно. — Выписана? — повторила она. — Так скоро? — Обычно это и является целью лечения, — невозмутимо ответил Кляйн. — Ваших родителей известят. Они смогут забрать вас завтра утром. Я верю, что вы продолжите соблюдать этот режим дома. Уэнсдей смотрела на него. Её лицо оставалось непроницаемым, но внутри почва уходила из-под ног. Назад в тот дом. Назад в ту комнату, где она… Она оборвала мысль, прежде чем та успела впиться глубже. Она поправила косы негнущимися пальцами. — Возможно, ваши данные ошибочны. — Возможно, — допустил Кляйн. — Но улучшение не всегда приходит тогда, когда ты чувствуешь себя готовым. Оно приходит, когда фундамент держится без постоянного подкрепления. Вы это доказали. Ей хотелось усмехнуться, обвинить его в том, что он путает выносливость с выздоровлением. Вместо этого она просто сказала: — Вы думаете, я желаю реинтеграции. Она не была готова попрощаться с Энид. Она боялась того, что это значит для неё самой и для этих новых чувств. Кляйн смотрел твердо. — Я полагаю, вы заслуживаете шанса на неё. Она покинула кабинет без единого слова. Её сопровождающий тоже молчал, и это было милосердием. Вернувшись в комнату, Уэнсдей сделала единственное, что могла: Запись: Выписка — это не свобода. Это изгнание в более красивых одеждах. Запись 2: Они доставят меня обратно на место преступления. В мою комнату. К стенам, которые всё помнят. Говорят, я «прогрессировала». На самом деле это значит: я вела себя достаточно хорошо, чтобы стать чьей-то чужой проблемой. Её рука замерла. Карандаш дрогнул, но снова опустился на бумагу. Запись 3: Я уеду, не попрощавшись с Синклер. Возможно, это правильно. Привязанности — это слабости. И всё же слабость остается, как фантомная конечность — я чувствую её присутствие, даже когда её нет рядом. Она с грохотом захлопнула блокнот. Комната гудела от тишины, которую она возненавидела. Завтра это место больше не будет её. Завтра от неё потребуют улыбаться семье, доказывая, что она «в порядке», и возвращаться в дом, который едва не стал её могилой. Она легла на тонкий матрас, скрестив руки на груди, как труп в ожидании похорон, и смотрела в потолок, пока глаза не начало жечь. На следующее утро всё шло как по часам. Персонал выдал ей пластиковый пакет с вещами: ботинки, в которых она поступила, черное платье, которое застирали до потери блеска, перьевую ручку, которую тайком передала мать. Мухоловку сняли с подоконника и вложили ей в руки. — Вы можете доехать на автобусе до города, — бросила медсестра. — Оттуда наймете транспорт до дома. — У меня нет телефона, — ровно сказала Уэнсдей. Медсестра едва взглянула на неё: — На станции есть таксофоны. Или попросите дежурного вызвать Uber. Уэнсдей представила себя в чужой машине, где запах освежителя маскирует запах пота, а пустая болтовня водителя впивается в череп. Неприемлемо. Её горло сжалось. Родители не приехали. Что-то пошло не так. Когда она настояла на ответе, другая медсестра наконец призналась: Мортишу Аддамс госпитализировали вчера вечером. Осложнения беременности. Сильное кровотечение. — С ней всё будет хорошо, — быстро добавила медсестра. — Ваш отец с ней. Они передали, что свяжутся с вами, как только смогут. Хватка Уэнсдей на горшке с мухоловкой была такой сильной, что керамика едва не треснула. В груди было пусто и горячо одновременно. Ей хотелось кричать. Требовать ответов. Разрушить эти стены. Но вместо этого она лишь сухо кивнула: «Принято». К полудню она стояла на потрескавшемся асфальте у ворот больницы. Сумка на плече, мухоловка в сгибе руки. Она смотрела на расписание автобусов, словно линии могли сложиться в какой-то смысл. Её родители в часе езды. Мать истекает кровью. А Синклер… Синклер здесь нет. Впервые за несколько дней Уэнсдей стало трудно дышать. И тут она увидела её. Энид стояла у тротуара в джинсах и шалфейно-зеленом свитере. На её кармане всё еще висел бейдж, будто она прибежала прямо со смены. Её волосы были распущены, она выглядела совершенно чужой на фоне серого здания больницы — слишком яркой, слишком живой. Уэнсдей замерла. Энид мгновенно поймала её взгляд. Облегчение разлилось по её лицу. Она подняла руку в робком жесте приветствия. В груди Уэнсдей предательски ёкнуло. Первым порывом было отвернуться, защитить остатки своего самообладания. Но ноги словно приросли к асфальту. Она не могла игнорировать Энид Синклер так же, как не могла перестать дышать. Энид подошла первой, оставив между ними небольшую дистанцию. — Привет, — сказала она мягко. — Я… подумала, вдруг тебе нужно подвезти. Челюсть Уэнсдей напряглась. — И что навело тебя на эту мысль? Энид прикусила губу, уголки её рта дрогнули. — Потому что я знаю, что у тебя нет телефона. И знаю, что персонал больницы не особо заботится о том, как пациенты устроятся после выписки. И потому что… — Она выдохнула. — Потому что я хотела быть здесь. Эти слова тяжелым грузом легли в груди Уэнсдей. Ей хотелось съязвить, назвать это сентиментальностью, но горло перехватило. — Меня отправили вон, велев сесть на автобус, как ненужный багаж. Родители заняты. Брат всё еще ребенок. Значит, я осталась… одна. Глаза Энид смягчились. — Не одна. Если ты этого не хочешь. Уэнсдей посмотрела на дорогу. Воздух пах выхлопными газами и сырым бетоном — совсем не так, как в больничном саду. — Я не могу поехать домой, — наконец произнесла она, и это прозвучало как признание. — Почему? — Тот дом — не убежище. Это могила, оклеенная обоями. Моя комната всё еще помнит, что я пыталась там сделать. Я не готова снова лечь в эту постель. Наступила тишина. Энид не пыталась прикоснуться к ней, она просто спокойно сказала: — Тогда тебе и не нужно возвращаться туда прямо сейчас. Приезжай ко мне. Поживи у меня немного. Пока не почувствуешь в себе силы встретиться с прошлым. Эти слова взломали в Уэнсдей что-то, что было заперто наглухо. «Поживи у меня». Это было безрассудно. Непрофессионально. Против всех правил. Но Энид не выглядела как нарушительница правил — она выглядела как человек, предлагающий свои объятия в качестве убежища. Голос Уэнсдей стал тихим: — Ты готова рискнуть всем ради этого. Энид подняла подбородок: — Да. Готова. Их взгляды встретились, и шум улицы исчез. Осталась только тонкая нить, натянутая неделями молчания, украденных слов и невозможных поцелуев. Уэнсдей поправила сумку на плече. — Хорошо. Я согласна. Облегчение Энид было почти осязаемым. Она слабо улыбнулась. — Хорошо. Пойдем. Напряжение спало после малейшего изменения в позе Уэнсдей. Ее плечи опустились, дыхание стало ровным, кулаки разжались. Это признание чего-то ей стоило, но оно также вернуло ей то, что она, сама того не осознавая, потеряла: определенность. Позже, когда пришло время ложиться спать, Энид и Уэнсдей неловко замерли перед кроватью. На Уэнсдей были длинные черные пижамные штаны и такая же закрытая кофта. — Ты предпочитаешь спать у стены или... — спросила Энид, откашлявшись. Уэнсдей лишь покосилась на нее, ничего не ответив. Она боялась, что если заговорит, ее голос задрожит от нервов. — Ладно, тогда я лягу с краю. Если ты решишь сбежать посреди ночи, тебе не придется перелезать через меня. Энид откинула белое пуховое одеяло, скользнула в постель и похлопала по матрасу, приглашая Уэнсдей. Та легла — осторожно, почти несмело. Когда она вытянулась на спине, Энид украдкой коснулась ее плеча и слегка сжала его. — Я возьму отгул завтра, так что весь день будет в нашем распоряжении. Можешь делать всё, что захочешь. — Спасибо, — отозвалась Уэнсдей. — Спокойной ночи, Уэнс.