Блок Б13

Энид Синклер сидела в кабинете доктора Клейна, и сердце у нее подступало к самому горлу. Она слышала голос этого человека тысячу раз: его интонации казались специально сконструированными так, чтобы сдерживать любой хаос. Но сегодня этот голос давил на нее. Слова Клейна почти не оставляли пространства, чтобы дышать. — Вы проделали отличную работу с мисс Аддамс, — произнес он, сложив пальцы на столе. Его очки ловили свет ламп, скрывая глаза за бликами. — За последнюю неделю ее прогресс стал ощутимым. Она ест регулярно, снова пишет, а вчера даже попросила о контакте с семьей. Ничего из этого не было бы возможным без вашего усердия. Энид натянуто кивнула, сжимая подол рубашки. Скажи «спасибо». Улыбнись. Будь профессионалом. — Спасибо, — выдавила она. Рот Клейна изогнулся в подобии признательности. — Но такой прогресс, особенно с такой закрытой пациенткой, как мисс Аддамс, не может опираться исключительно на присутствие одной медсестры. Это создает зависимость. А зависимость делает прогресс нестабильным. Энид моргнула. — Зависимость? — Она доверяет вам, — пояснил Клейн. — Это очевидно. Но если ее улучшение завязано на вас, то что произойдет, когда вас не будет рядом после ее выписки? Грудь Энид сдавило. Она открыла рот, потом снова закрыла, не зная, какие слова могут ее выдать. — И... что вы хотите этим сказать? Клейн сцепил пальцы крепче. — Я хочу отстранить вас от непосредственного ухода за ней на следующую неделю. Другой персонал займется проверкой показателей, выдачей лекарств и обходами. Вы будете работать в свои обычные часы, просто не с ней. Слова ударили, как физический удар. Энид выпрямилась, впиваясь пальцами в бедра. — Вы снимаете меня с ее дела? — Временно, — гладко ответил Клейн. — Нам нужно увидеть, сохранится ли ее прогресс без вас. Это важно для оценки и для ее долгосрочной стабильности. Ее пульс задрожал. — При всем уважении, доктор Клейн, она больше ни перед кем не открывается. Вы видели ее с Холли – Уэнсдей замыкается в ту же секунду, когда кто-то пытается говорить с ней «по сценарию». Если вы заберете меня сейчас, она... — Она адаптируется, — мягко перебил Клейн. Он поправил галстук. — Или нет. Оба результата дадут нам нужную информацию. Горло Энид болело. Первым инстинктом было умолять, настаивать на том, что это совсем другое, что Уэнсдей не такая, как остальные. Но выражение лица Клейна сказало ей всё. Решение было принято. Ей оставалось только кивнуть, напрягая каждую мышцу. — Поняла. Остаток смены прошел как в тумане. Она двигалась по отделению с привычной легкостью, но руки дрожали, когда она раскладывала таблетки по подносам. Ей приходилось заставлять себя улыбаться, когда Нолан пускался в очередной маниакальный рассказ о своем тринадцатом дне рождения. Куда бы она ни смотрела, она чувствовала пустоту еще до того, как та наступила. К моменту окончания смены ее нервы были настолько истощены, что она чуть не забыла свой пропуск в автомате. Дома в квартире было слишком тихо. Бьянка сидела на диване с пачкой чипсов и смотрела телевизор. Она подняла взгляд, когда Энид бросила сумку у двери. — Выглядишь как сбитое животное, — констатировала Бьянка. Энид попыталась выдавить улыбку. — Спасибо. Бьянка взяла пульт и выключила звук. — Тяжелая смена? Энид помедлила, затем рухнула в кресло напротив, натягивая плед на колени. — Вроде того. Бьянка наклонила голову, изучая ее. — Ты какая-то... странная в последнее время. Тихая. Это не в твоем стиле. — Я в порядке, — пробормотала Энид, спрятав лицо в ладонях. — Ты вообще не в порядке, — отрезала Бьянка. Она отставила лак для ногтей и подалась вперед. — Выкладывай. Энид схватила край пледа и начала его разглаживать. Ей хотелось всё отрицать, отшутиться про длинные смены или плохой кофе в столовой. Но взгляд Бьянки был неумолим. И, возможно, Энид просто устала держать всё в себе. Ее кадык дернулся. — Это... из-за пациентки. Глаза Бьянки мгновенно сузились. — Та самая, на которую ты вечно жаловалась? Девчонка Аддамс? Энид вздрогнула. Она не называла имени, но Бьянка, конечно, помнила. Она всегда всё помнила. — Да. — И что с ней? — Бьянка приподняла брови. Энид застонала. — Не заставляй меня говорить это. — Энид. — Тон Бьянки смягчился. — Посмотри на меня. Нехотя Энид подняла взгляд на подругу. Голос Бьянки стал тише. — Что случилось? Слова посыпались прежде, чем Энид успела их остановить. — Я поцеловала ее. В комнате повисла тишина, тяжелая, как камень. Бьянка резко втянула воздух. Ее лицо не исказилось в осуждении, не появилось этого выражения «я же говорила». Вместо этого она медленно выдохнула и откинулась на спинку дивана. — Ладно. Рассказывай с самого начала. Хватка Энид на одеяле ослабла, и она рассказала. Всё. Как Уэнсдей вздрогнула от ее прикосновения в столовой, и как это разорвало что-то у нее в груди. Как она призналась, что скучает по их разговорам, как они гуляли в саду... И как тот поцелуй был сокрушительно настоящим. На середине рассказа ее голос надломился, но Бьянка не перебивала. Она просто слушала, не отводя взгляда, словно удерживая эти слова для нее. Когда Энид наконец замолчала, ее лицо горело, а в груди было пусто. — И теперь Клейн говорит, что я не смогу видеть ее целую неделю. Словно отрывают пластырь, а я должна притворяться, что это не имеет значения. Бьянка долго молчала. Затем тихо спросила: — Что ты планировала делать с этими отношениями, когда ее выпишут? Этот вопрос ударил больнее любого выговора. Энид застыла. — Я не знаю, — призналась она едва слышным шепотом. — Я не планировала. Я вообще не должна была это чувствовать. Взгляд Бьянки стал сочувственным. Она протянула руку и мягко коснулась плеча Энид. — Эй. Тебе не обязательно знать все ответы прямо сейчас. Но ты должна быть честной с самой собой. Она твоя пациентка — пока что. А это значит, есть границы. — Я знаю. Боже, я знаю, — глаза Энид защипало. — Я не хотела, чтобы так вышло. Бьянка слегка сжала ее руку. — Я не собираюсь тебя ругать. Я просто... не хочу, чтобы тебе было больно. И чтобы ей было больно тоже. Энид тяжело сглотнула. — Уже поздно. Бьянка не стала спорить. Она просто позволила тишине заполнить комнату, ее теплая рука оставалась на плече Энид. Впервые за весь день Энид позволила себе вздохнуть. Для Уэнсдей отсутствие стало мгновенным. Уэнсдей Фрайдей Аддамс не питала любви к распорядку, но когда Синклер исчезла с ее орбиты, сам воздух стал каким-то искаженным. Холли с ее натянутой улыбкой принесла завтрак. Голос Холли был теплым в том смысле, в каком бывает теплым пенопласт после микроволновки: хлипкий, ненастоящий, готовый развалиться под любым весом. — Овсянка и фрукты, Уэнсдей, — прочирикала она, словно называние еды могло превратить ее в нечто питательное. Уэнсдей смотрела на миску. Пар поднимался вверх, точно в насмешку. Обычно здесь всегда присутствовала Синклер: тихое замечание, острый взгляд, когда Уэнсдей грозилась оставить поднос нетронутым, наблюдение, настолько тонкое, что его можно было не заметить. Теперь была только Холли, замершая с фальшивым терпением. Уэнсдей медленно подняла ложку, зачерпнув крохотную порцию каши. Она положила ее в рот, проглотила и отложила ложку с хирургической точностью. — Вот, — плоско сказала она. — Экстаз. Холли моргнула, затем что-то чиркнула в планшете. — Отличный прогресс. Губы Уэнсдей сжались. Будь здесь Синклер, она бы заметила сарказм. Она бы ответила чем-нибудь столь же дерзким. Она бы никогда не назвала это «отличным прогрессом». Фрукты тоже были съедены — потому что Уэнсдей дала обещание самой себе, а не персоналу. Трехразовое питание. Ритуал, привязывающий ее к телу, от которого ей иногда хотелось избавиться. Она жевала медленно, с гримасой, и когда Холли улыбалась, ей хотелось проткнуть эту пластиковую улыбку пластиковой же ложкой. Позже, во время утреннего обхода, подошел доктор Альварес. — Уэнсдей, я слышал, ты спрашивала о звонке родителям? Она сохранила лицо бесстрастным, хотя внутри что-то беспокойно заворочалось. Она не знала, на сколько еще притворства у нее хватит сил. — Я спрашивала. Это не значит, что мне нужны ваши комментарии. Альварес проигнорировал колкость. — Это еще один шаг вперед. Я обсужу это с доктором Клейном. Думаю, твои родители будут рады снова тебя услышать. Уэнсдей опустила взгляд на свой блокнот, страница была наполовину заполнена ее угловатым почерком. «Не путайте желание с слабостью», — написала она ранее. Теперь она прижала карандаш к бумаге сильнее. — «Вперед» — понятие относительное. Шаг в пропасть — это тоже шаг вперед. Альварес вздохнул так, как взрослые вздыхают при виде непослушных детей. — Ты идешь на поправку, хочешь ты это признавать или нет. Она не ответила. Она ненавидела, когда ей говорили, что ей лучше, когда единственным изменением было отсутствие Синклер. Уэнсдей нужно было ее вернуть. Блокнот в те дни заполнялся быстрее. Без присутствия Синклер, которая впитывала слова, что Уэнсдей никогда не решилась бы произнести вслух, бумага стала единственным пристанищем для ее тревоги. Запись 1: Они называют это прогрессом, когда я ем их отравленную кашицу и меня не тошнит. Они называют это прогрессом, когда я позволяю им окутывать меня фальшивым восторгом. Чего они не видят: тишина за моими зубами кричит громче, чем когда-либо. Запись 2: Я попросила позвонить родителям. Это, по всей видимости, доказательство того, что я «цепляюсь за жизнь». Они не понимают, что я хочу подтвердить сам факт существования жизни за пределами этих стен. Это не доказательство надежды. Это доказательство страха. Запись 3: Синклер отсутствует. Они думают, что это эксперимент по проверке моей независимости. Они не осознают, что ампутировали мне конечность и теперь ждут, смогу ли я идти прямо. Она с такой силой вела по бумаге, что грифель прорвал тонкий лист, оставив шрамы на следующих трех страницах. Групповая терапия тоже стала невыносимой. Отсутствие Калеба разрядило обстановку, но Нолан заполнял воздух бесконечной болтовней. — Я часто думаю о птицах со странными названиями, — признался он в группе. — Голубоногие олуши, какаду, синицы... Уэнсдей не отвечала. Обычно Синклер перехватила бы ее взгляд — негласное признание того, что этот абсурд не она одна должна нести на своих плечах. Теперь же был только Альварес, смотревший на нее с ожиданием. — Что ты думаешь об этом, Уэнсдей? — подтолкнул он. Она склонила голову набок. — Думаю, вселенная должна быть благодарна, что мои одержимости менее приземленны, чем птицы с сексуальным подтекстом. В комнате нервно посмеялись. Холли что-то строчила. Уэнсдей скрестила руки на груди и уставилась в пустоту. Ночью отсутствие ощущалось острее всего. В комнате было стерильно, как всегда. Венерина мухоловка на комоде держала ловушки открытыми, словно немое обвинение. Блокнот лежал на коленях, но слова в нем лишились яда — они были обнаженными, дрожащими, почти отчаянными. Запись 7: Прогресс — это поводок. Они дергают за него и ждут, что я пойду рядом. Синклер держала другой конец, но ее рука была твердой. Когда она тянула, это не ощущалось как послушание. Это ощущалось как... выбор. Она слишком резко захлопнула блокнот, погнув спираль. Дыхание было рваным. Она убеждала себя, что это гнев, а не чувство потери. Спустя два дня Уэнсдей поймала на себе взгляд Холли во время обеда. — Ты так хорошо справляешься, — пробормотала медсестра. — Ты снова становишься похожа на саму себя. Уэнсдей с нарочитым грохотом отложила вилку. — Если вы продолжите комментировать процесс моего жевания, я расценю это как объявление войны. Холли покраснела, пробормотала извинения и отступила. Грудь Уэнсдей всё еще была сдавлена. Если бы это сказала Синклер, мне бы не хотелось убить ее за это. На третий день она подслушала разговор Альвареса и Клейна в коридоре. — Улучшение стабильное, — сказал Альварес. — Возможно, это доказывает, что она крепче, чем мы думали. Клейн хмыкнул. — Или она просто играет роль. Настоящий тест — будет ли это продолжаться. Уэнсдей подумала о том, сколько силы потребуется, чтобы вонзить карандаш кому-то из них в глаз. «Играет роль». Словно каждый укус, каждое слово, каждая сдержанная реакция были спектаклем для них. Они не видят. Они не видят меня. Той ночью ей приснилась Синклер. Это не была гротескная метафора или рваный кошмар, как с Хьюго. Просто Энид, сидящая напротив нее за столом; выбившиеся пряди светлых волос, и этот невыносимо мягкий голос, спрашивающий: «Ты в порядке?» Она проснулась с комом в горле и влажными глазами. Она ненавидела это. Ненавидела то, как ее тело оживало, когда Энид была рядом. Доска назначений на посту медсестер всегда диктовала форму дня. Энид научилась не смотреть на нее слишком пристально, чтобы не надеяться. Но этим утром ее взгляд зацепился за аккуратные печатные буквы прежде, чем она успела себя остановить: Синклер — Аддамс (сопровождение на прогулке, вторая половина дня). Сердце запнулось. Неделя вынужденной дистанции, неделя смен в других отделениях, неделя, когда она кусала язык, желая спросить, как дела у Уэнсдей... Всё это рухнуло в одно мгновение. Доктор Клейн был непреклонен: «Для пациентов вредно слишком сильно привязываться к одной медсестре. Риск зависимости слишком велик». Энид кивала, проглатывала протесты и выполняла приказы. Но она не переставала думать о ней. О выражении лица Уэнсдей в тот последний раз, когда они были достаточно близки, чтобы коснуться друг друга. О поцелуе, который преследовал ее всякий раз, когда она пыталась уснуть. И вот ее посылают обратно. Всего лишь на один день, на одну прогулку. Профессионально, клинически, ничего лишнего. Вот что значили эти слова на доске. И эти слова казались благословением. Она поправила подол медицинского топа, натягивая на лицо маску нейтральной бодрости. Но когда она повернулась, прижимая планшет к груди, она увидела Уэнсдей в другом конце отделения. Уэнсдей уже знала. Ее лишенные души глаза следили за перемещениями персонала с пугающей проницательностью, и в тот миг, когда они остановились на Энид, воздух в отделении изменился. Она не улыбнулась — она никогда этого не делала, — но в уголках ее губ промелькнуло нечто нечитаемое. Пульс Энид участился. Это было не просто очередное назначение. Неделя без Уэнсдей тянулась как наказание, на которое она не давала согласия. Она заполняла пустоту пустой болтовней, лишними сменами, свиданиями за кофе, где притворялась, что смеется над сухими замечаниями Бьянки или неуместными советами Йоко. Ничего не помогало. Уэнсдей была пустотой, которую невозможно было заклеить обоями. И теперь она снова шла к ней через всё отделение. Уэнсдей сидела за своим привычным столом, терапевтический блокнот был открыт перед ней, как второй позвоночник. Косы обрамляли лицо, пока она склонялась над страницей, и ее ручка двигалась с какой-то яростной страстью. Энид заметила, что ее плечи больше не поникли — она казалась «заземленной» в своей работе, а не витающей в раздражении. Это был прогресс. Настоящий. Энид должна была гордиться. Вместо этого она нервничала. Подойдя к столу, она мягко откашлялась. — Аддамс, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Уэнсдей не сразу подняла голову. Она закончила строку, отложила ручку с аккуратной решительностью и только тогда подняла взгляд. Эти черные глаза легли на Энид, как тяжелые грузы. — Ты вернулась, — просто сказала Уэнсдей. Энид перехватила планшет. — Только на сегодня. Я назначена на твою прогулку во второй половине дня. Доктор Клейн считает, что тебе можно доверять на улице без семьи, он видит, что это идет тебе на пользу. Прошла секунда тишины. Затем: — Ты вымаливала эту привилегию или ее навязали тебе силой? Губы Энид невольно дрогнули. — Ни то, ни другое. Я просто выполняю приказы. Взгляд Уэнсдей задержался на ней дольше, чем Энид могла вынести. Затем она снова посмотрела в блокнот, перелистывая страницу. — Удобно. Но это не было пренебрежением. Энид чувствовала. Малейшее изменение тона выдавало ее — подспудное чувство, зажатое между облегчением и подозрением. Энид постояла еще мгновение, ожидая более резкого отпора, но его не последовало. Она тихо выдохнула, кивнула и вернулась на пост. К тому времени, когда настал назначенный час, воздух снаружи пропитался той странной смесью больничного порядка и дикой жизни. Но ветерок заземлял, а запах зелени нес в себе больше свободы, чем любой стерильный коридор. Уэнсдей шла рядом с ней, на этот раз даже оставив блокнот в комнате. Какое-то время они молчали. Ботинки Уэнсдей четко выстукивали ритм по гравию, взгляд был устремлен вперед. Энид позволила тишине дышать, хотя каждая секунда этой тишины давила на грудь. Она провела семь дней, избегая ее. Семь дней, вспоминая поцелуй короткими вспышками, пытаясь задушить его профессионализмом. И вот они здесь — снова одни, пусть даже на короткую прогулку. — Ты ешь, — наконец сказала Энид тихо, но уверенно. — Три раза в день. Я проверяла. Уэнсдей не повернула головы. — Ты ведешь учет моего пищеварения? Энид покраснела, но не отступила. — Это хорошо. Ты заботишься о себе. Пауза. Затем тише: — Я просила разрешения позвонить им. Энид моргнула. — Родителям? Уэнсдей кивнула, не отрывая глаз от тропинки. — Сказали, завтра сможем поговорить. Возможно, меня скоро выпишут. Сказали, через две-три недели, если я продолжу этот... спектакль. Ее голос был плоским, но Энид уловила в нем дрожь. Не совсем страх, но что-то близкое. — Это не спектакль, — осторожно сказала она. — Это прогресс. Губы Уэнсдей едва заметно изогнулись. — Прогресс — это просто другое название поводка. Энид на мгновение остановилась. — Ты хочешь уйти? Уэнсдей тоже замерла, резко посмотрев на нее. — Какой излишний вопрос. Энид сглотнула. — Тогда, возможно, этот поводок того стоит. На какое-то время. Энергия между ними снова изменилась. Уэнсдей не ответила, но и не пошла дальше. Она стояла рядом, молчаливая, словно обдумывала эти слова. Они как раз дошли до края садового участка, когда раздался звук — внезапный треск из громкоговорителей, разнесшийся по всей территории. «Всем сотрудникам и пациентам — протокол блокировки. Повторяю: протокол блокировки. Оставайтесь в безопасных зонах до дальнейших распоряжений». Медсестра выскочила из главных дверей, задыхаясь: — Бегите! Оставайтесь на улице! У нас блокировка. Внутри кто-то вооружен. У Энид всё внутри оборвалось. Первым инстинктом было задвинуть Уэнсдей себе за спину, будто она могла закрыть ее от пуль своим телом. Вторым — осмотреть территорию в поисках укрытия: изгороди, скамейки, маленькая беседка. Лицо Уэнсдей не изменилось, но глаза сузились. — Пистолет. — Да, — быстро ответила Энид. Пульс гремел. — Остаемся здесь, пока не дадут отбой. Медсестра уже умчалась собирать остальных пациентов, оставив их у роз. Тяжелые ворота на краю территории были заперты. Уйти они не могли. Энид повернулась к Уэнсдей, ее голос был тихим, но твердым: — Будь со мной. Уэнсдей вскинула бровь: — Ты полагаешь, у меня есть склонность бежать навстречу пулям? — Я не об этом. — Горло Энид перехватило. — Просто... пожалуйста. Будь рядом. Мгновение они не шевелились. Сад удерживал их в своем странном, застывшем спокойствии. Где-то внутри здания назревал хаос. Здесь же воздух был напоен угрозой, но также и каким-то странным уединением. И Уэнсдей, впервые, не стала высмеивать ее просьбу. Вместо этого она сделала шаг ближе. Они скользнули в тенистую нишу сада, окруженную живой изгородью. Грудь Энид вздымалась так, будто за ними гнались. — Ты слишком спокойна, — пробормотала Энид, наконец опускаясь на другой край скамьи. Уэнсдей приподняла бровь: — Ты бы предпочла истерику? Энид издала нервный смешок. — Я бы предпочла признание того, что это ужасно. Уэнсдей склонила голову. — Ты боишься за нас обеих, этого достаточно. Наступила тишина. Цветы вокруг колыхались на ветру, их лепестки были безмятежны, словно в их мире не существовало блокировок и угроз насилия. Энид взглянула на нее, потом отвела взгляд. Она обещала себе, что не выпалит это в первую же секунду их воссоединения. Но неделя без Уэнсдей выпотрошила ее, и теперь, когда они были рядом, слова вырывались из нее, как воздух из треснувшего шарика. — Я скучала по этому, — мягко сказала она. Темные глаза Уэнсдей скользнули к ней. — Ты скучала по психиатрической блокировке? — Ты понимаешь, о чем я, — прошептала Энид. Уэнсдей не ответила сразу. Ее глаза слегка сузились; она пыталась вернуть контроль над разговором, потому что не могла контролировать свои чувства. — У тебя есть улучшения, — снова начала Энид, заполняя тишину. — Ты ешь три раза в день, ты попросила позвонить родителям, ты вернулась к письму и дневнику. Даже чертова виолончель неделю назад! — Прогресс, — повторила Уэнсдей, и это слово прозвучало сухо. — И что будет, когда меня выпишут? Сердце Энид сжалось. Она думала об этом. Слишком много раз. — Вот тогда будет больно. Уэнсдей медленно моргнула. — Кому? — Нам обеим, — призналась Энид, и ее голос прозвучал надтреснуто. — Потому что ты выйдешь отсюда, а я останусь. И я не буду знать, в порядке ли ты. Не буду знать, ешь ли ты, пишешь ли, просишь ли о помощи, когда она тебе нужна. Ты уйдешь, а я... я должна буду тебя отпустить. Слова прозвучали тяжелее, чем она планировала, повиснув в тихом саду. Кадык Уэнсдей дернулся. Она отвернулась, челюсть была плотно сжата, пальцы нервно постукивали по колену. — Ты полагаешь, что я развалюсь на части без тебя. — Я не полагаю, — быстро ответила Энид. — Я волнуюсь. Потому что мне не всё равно. Это последнее слово ударило сильнее, чем планировалось. Тишина сгустилась, стала весомой. Уэнсдей повернулась к ней, ее черные глаза впились в Энид с такой интенсивностью, что у той скрутило живот. — Ты говоришь об этом так, будто это просто, — наконец произнесла Уэнсдей низким голосом. — Будто «не всё равно» — это не заряженное оружие. Энид сглотнула. — Иногда так и есть. Но я лучше рискну нести его, чем буду притворяться, что его нет. Нить между ними вибрировала, как оголенный провод. И Уэнсдей впервые приняла решение сердцем, а не разумом. Она наклонилась к ней. На этот раз не осторожно. Не пробуя почву. А решительно, сокращая дистанцию с твердостью человека, сделавшего выбор. Энид замерла лишь на мгновение, прежде чем ее тело отозвалось. Она тоже подалась вперед, затаив дыхание, и их губы встретились с силой, от которой мир пошатнулся. Этот поцелуй не был похож на тот, что был в саду несколько дней назад. Тот был хрупким, словно проба льда на прочность. Этот же был полон жара и настойчивости, в нем прорвалось всё молчание целой недели. Планшет Энид с грохотом упал на гравий, забытый. Одной рукой она притянула Уэнсдей за талию, а ладонь другой руки легла на ее челюсть, лаская. Уэнсдей ответила с пугающей интенсивностью. Ее руки легли на шею Энид, большие пальцы касались горячей кожи, притягивая ее ближе, пока между ними не осталось места даже для вздоха. Они целовались рвано, неровно, требуя и узнавая друг друга одновременно. Энид невольно всхлипнула от эмоционального разряда, а Уэнсдей издала низкий звук, завибрировавший на ее губах. Энид ахнула, прижимаясь грудью к груди Уэнсдей. Ее рука скользнула вниз по спине, притягивая ее еще крепче. Уэнсдей не вздрогнула. Не замерла. Прикосновение, которого она когда-то боялась, теперь ощущалось как огонь, которого ей хотелось еще больше. В ее голове, четко и ясно, пронеслась мысль: «Я хочу этого. Я хочу, чтобы меня трогали именно так. И это не тяготит меня». Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Энид отстранилась лишь на секунду, чтобы прошептать, едва касаясь ее губ: — Боже, как я скучала по тебе. Уэнсдей рванулась вперед в ответ, снова целуя ее почти с голодом. Ее руки соскользнули на талию Энид, вцепившись в нее, будто она боялась, что та исчезнет, если ее отпустить. Сад расплылся, мир сузился, хаос блокировки был забыт. Существовало только это — касание губ, рваное дыхание и головокружительная ясность: какую бы черту они ни перешли, пути назад нет. Чары разрушились не словами, а шагами. Тяжелый, поспешный бег по гравийной дорожке. Охранник в темно-синей форме пробежал мимо изгороди, прижимая руку к наушнику и что-то бормоча в рацию. Энид отпрянула первой, ее губы были ярко-красными. Уэнсдей не отступила — ее грудь лишь тяжело вздымалась, будто она только что пробежала сквозь шторм. Охранник их не заметил — он был слишком сосредоточен на происходящем внутри. Но этого звука хватило, чтобы реальность снова вклинилась между ними. Рука Энид задержалась на талии Уэнсдей еще на одно предательское мгновение, прежде чем она отдернула ее. Голос Энид дрогнул, когда она прошептала: — Мы не должны были... Глаза Уэнсдей, черные и горящие, впились в нее: — Не смей. — Уэнсдей... — Ты всё испортишь. Слова не были злыми, они были эмоциональными. Они были сорванными, необработанными, дрожащими по краям. Это напугало Энид сильнее, чем если бы Уэнсдей на нее накричала. Долгую минуту они просто смотрели друг на друга, их дыхание смешивалось в узком пространстве между ними, а розы покачивались, словно зрители. Прошел час, прежде чем персонал наконец вышел на территорию, объявив отбой. Ложная тревога, сказали они. Человека с оружием обезвредили до того, как он добрался до отделения. Никто не пострадал. Протокол сработал. Пациенты поплелись обратно в свои комнаты под присмотром, как дети после перемены. Энид шла рядом с Уэнсдей, ее костяшки побелели, сжимая планшет. Она смотрела только вперед, потому что боялась, что если посмотрит вбок, то слишком живо вспомнит, как Уэнсдей притягивала ее к себе. На посту их перехватила Холли со своей обычной фальшивой бодростью. — У вас тут всё в порядке? — Да, — слишком быстро ответила Энид. Ответ Уэнсдей последовал медленнее, плоский, но твердый: — Цветы выжили. Холли моргнула, озадаченная, и пропустила их. Внутри комнаты Уэнсдей посмотрела прямо на Энид. — Ты дрожишь. Энид коротко, безрадостно рассмеялась. — Ты тоже. Уэнсдей не стала отрицать. Ее пальцы дернулись, а затем вцепились в юбку. Она сделала шаг ближе, проверяя границу, которая уже была нарушена. — Ты жалеешь об этом? Вопрос заставил Энид затаить дыхание. Ей хотелось немедленно ответить «нет», но горло перехватило. Она затеребила планшет. — Я... ни о чем не жалею. Я просто в ужасе от того, что это значит. Челюсть Уэнсдей напряглась. — Я новичок в том, чтобы хотеть чего-то и получать это взамен. И теперь... — Она осеклась, слова застряли в горле, как осколки стекла. Когда она заговорила снова, голос был неровным. — Теперь я не хочу, чтобы это закончилось, когда я уйду. Энид замерла. Это была та самая правда, которой она одновременно и боялась, и жаждала. — Это не должно заканчиваться. Уэнсдей изучала ее лицо, словно улику, которой не совсем доверяла. Ее голос упал до шепота: — Ты звучишь так уверенно. — Это не так, — призналась Энид. — Но мне всё равно. Я просто... я хочу большего. Пульс Уэнсдей участился так сильно, что она чувствовала его в горле. Хотеть. Большего. Эти слова обжигали ее своей простотой. Она опустила взгляд. — Я не создана для нежности. Ты пожалеешь об этом раньше, чем я. Энид тихо рассмеялась, но не отступила. Она сделала шаг вперед, не дрогнув, и протянула руку. — Тогда позволь мне рискнуть. Долгое время Уэнсдей не шевелилась. Затем, медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины, ее рука поднялась. Их пальцы соприкоснулись — сначала легко, как перышко, затем тверже, переплетаясь. Уэнсдей выдохнула воздух, который, казалось, задерживала всё это время. Энид заговорила первой. Ее голос дрожал, но она заставила себя произнести это: — Мне тоже страшно. Но я больше не хочу притворяться. Уэнсдей тяжело вздохнула. — Притворяться в чем? — Что я ничего не чувствую. — Энид крепче сжала ее руку. — Что я не жду каждой смены только ради того, чтобы увидеть тебя. Что я не лежу без сна, думая о... — Она замолчала, краска залила ее щеки. — Этого уже слишком много. Впервые с того момента в саду губы Уэнсдей изогнулись в подобии улыбки, которая попыталась прорваться наружу, но тут же исчезла. — Ты рискуешь работой ради меня. — Да, — прошептала Энид. — Думаю, да. В груди у Уэнсдей заныло от чего-то, чему она не могла дать названия. Безрассудно. Небезопасно. Прекрасно. Она ненавидела то, как сильно ей этого хотелось. — Ты дура, — пробормотала она. — Но зато я твоя дура, — ответила Энид, и ее голос был твердым, несмотря на дрожь в пальцах. Эти слова отозвались во всем, что Уэнсдей знала о себе. Она лишь крепче сжала руку Энид, и ее пульс стучал в унисон с наступившей тишиной.