Блок Б13

Живые изгороди снаружи были достаточно густыми, чтобы скрыть вид на главное здание. Розы, за которыми ухаживала чья-то невидимая рука — несомненно, нанятая за огромные деньги, — расцвели в высокомерном вызове побеленным стенам. Их аромат витал в воздухе, цветочный и тяжёлый, напоминая Уэнсдэй сад её матери дома. Уэнсдей сидела неподвижно на деревянной скамье; её чёрное платье слишком резко контрастировало с бледной гравийной дорожкой. Виолончель покоилась на колене, лакированное дерево слабо светилось в лучах предзакатного солнца. Она ещё не прикоснулась к инструменту. Она не была готова подарить им этот звук. Напротив сидели её родители: Мортиша, как всегда безмятежная, бледные руки аккуратно сложены на коленях; и Гомес, почти вибрирующий от нетерпения, не в силах скрыть сияние глаз всякий раз, когда он смотрел на дочь. Они напоминали Уэнсдей тень и живое пламя. — Ты похудела, — первой сказала Мортиша, её голос был полон бархатной тревоги, хотя выражение лица почти ничего не выдавало. — Но твои глаза снова ожили. — Я бы вряд ли назвала их живыми, — пробормотала Уэнсдей, ведя кончиком пальца по изгибу инструмента. — Просто бодрствую. — Это всё, о чём мы просим, — вмешался Гомес; его голос был тёплым и раскатистым — из тех голосов, что превращают обычные фразы в благословения. — Мы с твоей матерью боялись, что ты навсегда закрыла эту страницу. Но посмотри! — он жестом указал на закрытый блокнот рядом с ней. — Снова чернила на бумаге. Снова струны под рукой. Vida mía (моя жизнь), это больше, чем мы надеялись. Уэнсдей нахмурилась, хотя в груди от этих слов что-то сжалось. Она ненавидела, когда её видели насквозь, даже они. Особенно они. — Я бы не советовала вам надеяться. Я пишу лишь по принуждению. Мортиша слегка наклонилась вперёд, её глаза были тёмными, как обсидиан, и немигающими. — Принуждение или надежда — и то, и другое может сохранить тебе жизнь, дорогая. Воцарилась тишина. Розы качнулись на ветру, роняя лепесток, который упал между ними. Энид Синклер стояла чуть поодаль, её голубые глаза ловили солнечный свет. Ей не полагалось находиться так близко — кураторы должны быть незаметными, — но её взгляд то и дело возвращался к ним. Каждый раз, когда пальцы Уэнсдей касались виолончели, дыхание Энид словно перехватывало. — Сыграй что-нибудь, — настаивал Гомес с широкой, глупо-гордой улыбкой. — Для нас. Хотя бы один отрывок. Уэнсдей почти отказалась. Она не выступала по команде. Она не привыкла истекать кровью перед публикой. Но взгляд Мортиши смягчился на едва заметную долю, и Уэнсдей почувствовала, как её сопротивление дрогнуло. Они привезли сюда её виолончель — протащили через охрану, выдержали сомнения персонала, подали запрос от её имени. Она могла бы уступить им в этом. Не говоря ни слова, она отрегулировала шпиль и поставила смычок. Звук прорезал тишину сада, низкий и насыщенный, поразительно полный. Это не была весёлая пьеса — Уэнсдей никогда не играла весёлых пьес, — но она была честной. Сначала медленная погребальная песня, переходящая во что-то более острое, беспокойное. Каждая нота дрожала от контроля, но в ней слышалось нечто такое, что Уэнсдей не удалось запереть в клетку. Розы слушали. Живые изгороди слушали. Даже тропинка, казалось, гудела в такт. Родители смотрели, заворожённые. Гомес открыто, не стыдясь, вытирал слёзы. Мортиша сидела совершенно неподвижно, но Уэнсдэй чувствовала её одобрение. А Энид... Энид не умела быть скрытной. Её сияющие глаза не отрывались от лица Уэнсдей. Она невольно наклонилась вперёд, губы слегка приоткрыты, светлые волны волос дрожат на ветру. Она выглядела так, будто музыка пригвоздила её к месту, приковав к этому мгновению. Уэнсдей заметила. Она всегда всё замечала. И против своей воли она позволила смычку задержаться на последней ноте на полсекунды дольше, растягивая её, пока тишина окончательно не поглотила звук. После этого воздух стал тяжёлым. Мортиша заговорила первой: — У тебя всегда был дар находить красоту в диссонансе. Уэнсдей опустила смычок, хотя пульс выдавал её внутреннее волнение. — Это оружие. — Тогда это самое прекрасное оружие, которое я когда-либо слышал, — заявил Гомес, улыбаясь так широко, что на него было больно смотреть. Губы Мортиши изогнулись в едва заметной улыбке. — Она снова обрела голос, Гомес. — Да, — согласился он, снова промакивая глаза. — И, возможно... того, кто слушает. Взгляд, которым они обменялись, не укрылся от Уэнсдей. Как и то, что их глаза на мгновение метнулись к Энид. Спина Уэнсдей напряглась. Ей хотелось резко ответить, что их предположения ошибочны, что их родительская интуиция дала сбой. Но когда она посмотрела на Энид, всё ещё пребывающую под впечатлением от музыки, она не смогла выдавить из себя отрицание. Вместо этого она аккуратно закрыла футляр и холодно сказала: — Время посещений скоро закончится. Вам стоит уйти, пока они не нашли повод их отменить. Гомес усмехнулся, не обидевшись: — Всегда так жаждешь нас прогнать. Мортиша грациозно поднялась, её взгляд задержался на дочери с нежностью, которую не выразить словами. — Мы скоро придём снова, дорогая. Продолжай писать. Продолжай играть. Продолжай... дышать. Уэнсдей кивнула, возможно, слегка смущённая, но промолчала. Когда родители направились к воротам, Энид наконец моргнула, разрушая чары. Она начала что-то бессмысленно писать в своём планшете, словно это могло скрыть румянец на её щеках. Уэнсдей заметила и это. И когда она встала с виолончелью в руках, она несла в груди не только эхо музыки, но и тревожное осознание того, что её родители увидели слишком много. Мортиша не ушла сразу. Как и Гомес. Хотя время посещения истекало, оба родителя медлили, будто привязанные к каменной скамье звуком, который только что пронёсся по саду. Уэнсдей чувствовала их взгляды. Этот странный вес любви, который никогда не ослабевал, какой бы колючей она не становилась. — Ты играла так, словно струны дышали за тебя, — наконец тихо произнесла Мортиша. Она протянула руку, её пальцы коснулись воздуха над виолончелью — благоговейно, но не касаясь самого инструмента. — Это было похоже на стук твоего сердца. Уэнсдей настороженно подняла глаза. — Сердце — это обуза. Его лучше оставлять неслышимым. Гомес громко и беззастенчиво рассмеялся и опустился на одно колено рядом с ней. — Ах, mi corazón (мое сердце), но даже обуза может быть великолепной. Ты бы видела свою мать, когда она услышала свою первую сонату. Она клялась, что в доме завелось привидение, но это была всего лишь ты — тебе едва исполнилось четыре, и ты душила Баха до полного подчинения. Губы Уэнсдей едва заметно дрогнули в попытке улыбнуться. Она подавила это порыв. — С тех пор я стала играть лучше. — Действительно, — тон Мортиши смягчился ещё сильнее — такая мягкость была Уэнсдей не по нутру, но на этот раз она не отпрянула. — И ты снова начала писать, как сообщили нам медсёстры. Уэнсдей провела пальцем в перчатке по грифу виолончели. — Это временно. Отвлечение, а не воскрешение. Гомес наклонился ближе, его глаза сияли. — Временно или нет, но это возвращение жизни. Аддамсы не тратят время на то, чтобы притворяться, будто выживание — это красиво. Но мы точно знаем, когда кто-то выцарапывает себе путь обратно. — Он понизил голос. — Ты карабкаешься, querida(дорогая). И мы не могли бы гордиться тобой сильнее. В груди у Уэнсдей что-то раздражающе сжалось, но это было невозможно игнорировать. — Сентиментальность лишает язык остроты, отец. Мортиша, стоявшая рядом, положила элегантную руку на плечо Гомеса, заставляя его подняться. Затем её чёрные глаза впились в дочь. — Слабость – это притворяться, что ты ничего не чувствуешь, когда всё твоё тёмное нутро поёт об обратном. Уэнсдей отвернулась в сторону живой изгороди, где стояла Энид. Та всё ещё делала вид, что не смотрит, хотя её бегающие, сияющие глаза выдавали её с головой. Губы блондинки нервно дрогнули. Уэнсдей почувствовала вкус этих губ на своих. Она ненавидела то, как жар подступает к горлу. Мортиша проследила за её взглядом, тонко, как змея. Между матерью и дочерью воцарилось понимающее молчание. Безмолвное, но весомое. Затем Мортиша сказала достаточно тихо, чтобы слышала только Уэнсдэй: — Она слушает не так, как остальные. — Она медсестра. Это её работа. Но Гомес уже улыбался, широко и уверенно. — Профессия тут ни при чём. Я узнаю преданность, когда вижу её в глазах. Именно так твоя мать смотрела на меня при нашей первой встрече. — Он хлопнул в ладоши, поднимаясь. — Ах, querida (дорогая), ты вдохновляешь даже живых на поклонение. — Прекратите! — огрызнулась Уэнсдей резче, чем хотела. Родители обменялись коротким взглядом, сказав друг другу всё без слов. Мортиша слегка кивнула в сторону Энид, которая покраснела, отвернулась и начала неловко насвистывать, тут же поморщившись от того, как очевидно это прозвучало. — Вы слишком легко даёте своё одобрение, — тихо обвинила их Уэнсдей. — Одобрение не требуется, — спокойно ответила Мортиша. — Но если оно тебе нужно — да. Мы одобряем. Ты никогда раньше ни к кому не тянулась, так что мы понимаем: она особенная. Между ними снова стало тихо, слышался лишь шелест веток. Впервые у Уэнсдей не нашлось ответа. Её пульс бился беспорядочно, предательски, будто её собственное тело встало на сторону родителей. Наконец Мортиша достала из чёрной сумки сверток, обернутый тканью, и протянула его с грациозной решительностью. — На случай, если руки станут беспокойными, а смычок — слишком громким. Уэнсдей осторожно приняла подарок, развернула его и увидела чернильницу и перьевую ручку — чёрный лак, тяжесть в руке. Она шумно выдохнула носом. — Контрабанда. — Традиция Аддамсов, — широко улыбнулся Гомес. Мортиша едва заметно улыбнулась: — Пиши, пока страница не утонет в чернилах. Если конфискуют — мы привезём ещё. Уэнсдей долго смотрела на ручку, прежде чем сжать её в пальцах. Она ненавидела то, как сжимается горло от их заботы. — Я не буду писать сонеты, — отрезала она. — Ни за что, — согласилась Мортиша с подмигиванием. Тишина стала давящей. Наконец медсестра у ворот объявила об окончании посещения. Гомес без колебаний поцеловал дочь в лоб. Она стерпела это, стоя скованно, но не шевелясь: сопротивление потребовало бы больше сил, чем смирение. Мортиша, уходя, лишь мимоходом коснулась косы Уэнсдей — касание было настолько тонким, что могло показаться воображаемым. Когда они ушли, за ними, казалось, тянулся аромат роз. Энид сделала шаг вперёд, слишком крепко сжимая планшет. Её глаза блестели. Уэнсдей сжала ручку. Она не признала веса слов родителей. Ей и не нужно было. Энид и так всё знала. Ужин на следующий день был обычным преступлением против человечности. То, что приносили на подносах, едва ли можно было назвать едой: переваренные овощи, утопленные в соли, хлеб со вкусом пенопласта и белковые котлеты с текстурой ластика. И всё же ритуал имел значение. Совместная трапеза привязывала пациентов к распорядку, а распорядок удерживал отделение от погружения в хаос. Уэнсдей терпела это с привычным презрением. Она сидела за столом в центре зала, блокнот был спрятан под подносом — чистый, если не считать одной строчки, нацарапанной ранее: «Порядок — лишь маска беспорядка». Воздух был пропитан запахом разогретой подливки. Нолан на краю стола увлеченно рассказывал кому-то о том, как он выстроил башню из пакетиков с солью. Напротив Таша тихо выкладывала узоры из горошка на тарелке, спрятав альбом для рисования под бедром. Уэнсдей игнорировала их всех. Она ковыряла вилкой суррогат мяса, делая вид, что он не мягче больничных матрасов. Здесь она научилась ценить притворство. Оно покупало тишину. Тишина взорвалась грохотом упавшего подноса. За соседним столом новый пациент по имени Гленн — жилистый, нервный, с вечно дрожащими руками — не удержал свой поднос. Сэндвич соскользнул на пол, а затем отрикошетил на колени Уэнсдей, пока Гленн отчаянно пытался его поймать. Она застыла. Затем его рука рванулась к её коленям — быстро, импульсивно, желая поднять еду. Уэнсдей среагировала раньше, чем осознала. Её стул со скрежетом пролетел по линолеуму, когда она вскочила. Её рука перехватила его запястье, выкручивая его так сильно, что Гленн вскрикнул. — Не трогай меня! — рявкнула она, и её голос эхом разнёсся по залу. Разговоры стихли. Вилка Нолана со звоном упала на тарелку. Карандаш Таши замер. Даже Мири перестала тасовать свои вечные карты. Гленн заикался, бледный как полотно, подняв свободную руку в знак капитуляции. — Я... я не... я просто уронил... Уэнсдкй оттолкнула его руку так сильно, что он чуть не упал. Её грудь тяжело вздымалась. Пульс гремел в ушах. В движении Гленна, в близости его руки ей почудилась тень Хьюго. Не имело значения, что глаза Гленна были полны страха, а не жестокости — её тело помнило слишком много. Холли, медсестра в мятной форме, бросилась к ним. — Уэнсдей, всё хорошо, это просто случайность, — быстро заговорила она, подняв ладони, будто успокаивая дикого зверя. Но её тон был в корне неверным. Слишком заискивающим, будто Уэнсдей можно было уговорить смириться. Эти слова резали по нервам, как бензин по пламени. — Не смей со мной сюсюкать! — огрызнулась Уэнсдей, повышая голос. Её руки дрожали от ярости, которую она не могла скрыть. — Он коснулся меня. Ты понимаешь? Он положил на меня руку! — Уэнсдей, обещаю... — начала Холли, но от этой попытки зрение Уэнсдэй затуманилось. Стены начали давить, шум стал невыносимым. Её кулаки сжались, плечи окаменели — всё тело было готово нанести удар при следующем вторжении. И тут вмешалась Энид, скользнув мимо Холли, как щит. — Хватит, — твёрдо сказала Энид другой медсестре. — Ты делаешь только хуже. Она опустилась перед Уэнсдей — достаточно близко, чтобы та её видела, но не касаясь. Её глаза впились в глаза Уэнсдей — спокойные, заземляющие. — Уэнсдей, — мягко позвала Энид. — Посмотри на меня. Только на меня. Взгляд Уэнсдей метнулся к ней — безумные чёрные глаза, дикие и потерянные. — Это я, — продолжала Энид низким голосом, заглушающим общий шум. — Это Энид. Ты в безопасности. «Безопасность». Это слово отозвалось в рёбрах Уэнсдей чем-то чужеродным. Но голубизна глаз Энид стала якорем — это намеренное терпение, отказ отступать перед хаосом. — Отойди, — резко бросила Энид через плечо Холли. Приказ был чётким. На этот раз Холли подчинилась, отступив на шаг. Дыхание Уэнсдей было частым и поверхностным. Кулаки были сжаты так крепко, что ногти впивались в ладони. Она ненавидела эту дрожь, которую не могла остановить. Энид не шевелилась, оставаясь незыблемым оплотом спокойствия. — Ты не там, — тихо сказала она. — Ты здесь. Снаружи сад, помнишь? Розы, виолончель. Твои родители. — Эти слова удерживали её. Воспоминания. Настоящие. Вчерашний воздух, вчерашняя музыка, улыбка Мортиши, смех Гомеса. Так почему же ей казалось, что она снова в той библиотеке с тем мерзким существом? Руки там, где им не место. Уэнсдей моргнула раз, другой, и столовая снова обрела очертания. Гленн застыл, бормоча извинения. Нолан замолчал. Еда валялась на полу. А лицо Энид было рядом — открытое и ждущее. Грудь нестерпимо болела. Дрожь не прошла сразу, но кулаки разжались, отпуская истерзанные ладони. — Пойдём со мной, — наконец сказала Энид тоном, не терпящим возражений. — Мы побудем в твоей комнате. Тебе не нужно здесь находиться. Первым инстинктом Уэнсдей было сопротивление. Огрызнуться на Энид, как на Гленна, и не двигаться с места. Но тело снова предало её, расслабившись ровно настолько, чтобы Энид могла увести её — не касаясь, а лишь направляя своим присутствием. Она подчинилась. Энид вела её по коридору с внешним спокойствием, которое скрывало бурлящий в ней адреналин. Медсестра Холли пыталась протестовать, настаивая на рапорте и осмотре, но Энид видела безумие в глазах Уэнсдей и знала: если сейчас навалится остальной персонал, Уэнсдей сорвётся окончательно. Она отрезала: «Я сама разберусь». И теперь разбиралась. Шаги Уэнсдей были резкими, сапоги слишком громко стучали по полу. Она двигалась как оголённый провод, косы раскачивались, как маятники. Немногочисленные пациенты в коридоре прижимались к стенам, провожая их тишиной. Энид шла рядом, создавая собой защитный барьер. Оказавшись в маленькой одиночной палате, Уэнсдей резко развернулась и прижалась спиной к двери, захлопнув её с ненужной силой. Дыхание было хриплым и громким. Она выглядела загнанной в угол, хотя никогда бы в этом не призналась. — Он потянулся ко мне, — выплюнула она, будто пытаясь убедить в чём-то. — Его рука была на мне. Ты понимаешь, что это значит? — Уэнсдей молилась, чтобы ей не пришлось прямо сейчас пересказывать историю Хьюго. О том, как её осквернили, как она не смогла защититься, прежде чем окончательно онеметь. Энид говорила тихо и ровно: — Я понимаю, что ты этого не хотела. Что он переступил черту. Уэнсдей судорожно сжимала и разжимала пальцы. В её глазах горело что-то настолько обнажённое, что у Энид защемило в груди. — Ты не понимаешь. Никто из вас не понимает. Все твердят: «успокойся», «дыши», «веди себя хорошо». Ты знаешь, каково это — оцепенеть и ненавидеть себя за это? Знаешь?! Энид тяжело сглотнула. — Я могу не знать всей истории, но я знаю, как это выглядит, когда человеку больно, а другие делают только хуже. Ты не сумасшедшая из-за своей реакции. Ты не виновата. Смех Уэнсдей был резким и надтреснутым. — Не виновата? Все в зале смотрели на меня как на безумную. Будто я... — Она осеклась, закрыв лицо руками, а затем бессильно опустила их. Дрожь не унималась. Энид осторожно сделала шаг вперёд, остановившись ровно на таком расстоянии, чтобы Уэнсдей чувствовала её тепло. — Ты не сломлена из-за того, что защищаешь себя. Ты не виновата в том, что тебе это ненавистно. Но сейчас ты здесь. Ты в безопасности. И я не уйду, пока ты этого не почувствуешь. Тишина стала давящей. Уэнсдей посмотрела на неё — в её тёмных глазах была отчаянная потребность возразить, но слова ускользали. В последнее время они всегда от неё ускользали. Энид медленно, намеренно опустилась на край кровати. Она сидела расслабленно, не представляя угрозы. Она не спрашивала разрешения остаться — она просто была здесь. Уэнсдей простояла неподвижно ещё минуту, а затем, словно против воли, подошла. Она села рядом, прямая как струна, крепко сцепив руки на коленях. Матрас прогнулся под их общим весом, и Уэнсдей не отодвинулась. Её голос стал тише, сорванным. — Не выношу, когда притворяются, будто всё в порядке. Когда гладят по голове и говорят расслабиться. От этого только хуже. Энид повернула голову, встречаясь с ней взглядом. — Вот почему я так не делаю. Тебе не нужна ложь, Уэнсдей. Тебе нужен кто-то, кто просто будет сидеть рядом и не будет смотреть на тебя как на бешеное животное. На лице Уэнсдей промелькнуло что-то похожее на гнев или недоверие. Затем она прошептала: — Почему ты? Энид слабо улыбнулась. — Потому что я так хочу. Уэнсдей опустила взгляд на пол, косы скрыли её лицо. Её руки беспокойно терзали друг друга. Энид видела, как побелели её костяшки. Не давая себе времени на раздумья, Энид осторожно положила руку на одеяло рядом с рукой Уэнсдей. Она не стала хватать её за ладонь. Она просто медленно подвинула свой мизинец, пока он не коснулся края мизинца Уэнсдей. На мгновение Уэнсдей замерла. Её дыхание остановилось. Энид почти отпрянула, испугавшись, что разрушила хрупкий мир. Но затем, едва заметно, Уэнсдей шевельнулась. Её мизинец согнулся ровно настолько, чтобы зацепиться за мизинец Энид. Они обе замерли. Тишина стала гуще, но теперь в ней появилась мягкость. — Я не жалею о том, что было вчера, — тихо произнесла Уэнсдей. — Но я... я не знаю, что это значит. Или как с этим быть. — Она замолчала, не отрывая взгляда от точки их соприкосновения. — Я не привыкла к нежности. В горле у Энид стоял ком, но голос оставался ровным. — Всё в порядке. Тебе и не нужно знать прямо сейчас. Я тоже не знаю, что с этим делать. Их глаза встретились. И на этот раз Уэнсдей не отвела взгляд первой.