Блок Б13

Энид Синклер никогда не умела хранить секреты. Ни от друзей, ни от семьи, и уж точно не от самой себя. Она была из тех людей, что транслируют всё вовне. Её настроение жило в кудряшках, в голосе, в том, как нервно подергивались её руки, когда она слишком старалась казаться спокойной. И всё же сейчас она несла в себе самый тяжёлый секрет в своей жизни. Бьянка, её соседка по комнате, читавшая Энид как рекламный щит, была единственной, кто что-то подозревал. Доктор Кляйн — нет; он предпочитал задавать на обходах персонала слишком личные вопросы о «выгорании» и «заботе о себе». И Энид очень надеялась, что так всё и останется. Ей начинало казаться, что она научилась лгать лучше. Или, может быть, она просто стала лучше зарываться в работу, чтобы ни у кого не было шанса её расспросить. Этим утром она прислонилась к раковине в ванной, всё ещё с зубной щёткой во рту, и уставилась на своё отражение, будто оно могло признаться в правде за неё. Щёки горели. Глаза были слишком широко распахнуты, беспокойные. Светлые волны волос, стянутые в самый небрежный пучок, отказывались усмиряться. Она сплюнула, прополоскала рот, вытерла лицо полотенцем и прошептала зеркалу, как сумасшедшая: — Возьми себя в руки. Но она не могла. Не после того, что случилось вчера. Не после того, как Уэнсдей Аддамс вздрогнула от её прикосновения. Не после того, как сердце Энид сжалось так сильно, что казалось, внутри неё что-то ломается. Она говорила себе - нет, обещала себе, — что с этим покончено. Что она будет вести себя профессионально, оставаться в безопасности. Что она возведёт стены такой высоты, что даже взгляд Уэнсдей не сможет их преодолеть. Но потом она сидела там, напротив неё за столом, и выпалила, что скучает по их разговорам, как какая-то отчаянная идиотка. А Уэнсдей вместо того, чтобы уничтожить её едким замечанием, просто... посмотрела на неё. Без насмешки или холода, просто замерла. Она слушала. Это было хуже, чем отказ. Потому что это означало, что надежда всё ещё жива. Бьянка заметила. Разумеется, заметила. Когда Энид ввалилась в их крошечную квартиру после смены, Бьянка уже свернулась калачиком на диване, крася ногти в радужно-синий цвет, который мерцал при каждом движении пальцев. Её глаза мазнули по Энид, когда та бросила сумку у двери и рухнула в ближайшее кресло. — Ты в последнее время притихла, — сказала Бьянка, дуя на ногти. — Как-то слишком тихо для тебя. В чём дело? Энид заставила себя рассмеяться. — Я просто устала. Длинные смены. Вот и всё. Бьянка вскинула идеально выщипанную бровь. — У тебя всегда длинные смены. Обычно ты приходишь домой и распинаешься о том, как Нолан прячет пакетики соли под матрасом, или как Калеб пытается убедить всех, что готовит революцию. А теперь ты просто... киснешь. — Я не кисну. — Ты буквально киснешь прямо сейчас. Энид схватила декоративную подушку и уткнулась в неё лицом, простоная. — Ладно. Может быть. Но это не... тебе не о чем беспокоиться. Бьянка позволила тишине растянуться. Когда она снова заговорила, её голос стал острее: — Это из-за твоей пациентки? Подушка приглушила вскрик Энид. Она резко отбросила её, вцепившись в неё как в щит. — Что? Нет! С чего ты вообще... — Ты упоминала её раньше, — спокойно сказала Бьянка, снова дуя на ногти. — А теперь о ней — ни слова. — Я просто выпускала пар. — Ты светилась. Энид почувствовала, как жар подступает к шее. — Я не светилась. Бьянка наконец отставила лак и посмотрела на неё в упор. — Что бы это ни было, Энид, завязывай с этим. Ты не можешь позволить себе такую ошибку. Не в нашей работе. И не с кем-то вроде неё. Энид тяжело сглотнула, подушка бессильно лежала у неё на коленях. Ей хотелось спорить, отрицать, сказать, что Бьянка всё поняла неправильно. Но правда тяжёлым грузом осела на языке, и всё, что она смогла — это кивнуть, как трусиха. — Да, — прошептала она. — Ты права. Бьянка не стала давить. Она никогда не делала этого, когда Энид была в таком состоянии. Она просто вернулась к своим ногтям, но её молчание было громче любых слов. На следующий день Энид попыталась отвлечься привычной рутиной. Она перехватила кофе с Йоко во время их пересекающихся перерывов. Йоко была той самой «крутой подругой», которой место на обложке модного журнала, а не в психиатрическом отделении (она работала в другом крыле больницы). Йоко развалилась в кабинке, водрузив солнечные очки на голову, и потягивала ледяной чай через трубочку. — Ты где-то в миллионе миль отсюда, — сказала Йоко, щурясь на неё поверх стакана. — Что стряслось? Энид теребила бумажный ободок на стакане кофе. Она не планировала никому рассказывать. Но взгляд Йоко был слишком прямым, слишком всезнающим, и слова выплеснулись прежде, чем она успела их остановить. — Мне... кое-кто нравится. Йоко тут же расплылась в ухмылке. — О-о-о. Наконец-то. Кто это? Я его знаю? Энид запаниковала. — Нет! В смысле, нет, ты не знаешь. Всё... сложно. — Сложно — типа «он женат» или сложно — типа «он живет в другой стране»? — Сложно – типа... — Она замолчала, уставившись в кофе. — Типа я вообще не должна этого чувствовать. Йоко откинулась на спинку сиденья, усмехаясь. — Запретная любовь. Классическая Энид. Тебя всегда тянуло не к тем людям. — Вовсе нет! — Помнишь второй курс? Твоего напарника по лаборатории, у которого была девушка? Или того парня из музыкального магазина, которому оказалось сорок? Энид застонала. — Можно мы не будем выкапывать всё моё кладбище плохих решений? — Ладно. Но кто бы это ни был, ты выглядишь так, будто сейчас взорвёшься, если не дашь этому волю. Мой совет: перестань накручивать. Просто действуй. Живём один раз. Энид уставилась на неё, ошеломлённая. — Это всё? Это твой совет? — Ага. Хочешь ещё? Ладно: не попадись полиции, не дай разбить себе сердце, если сможешь, и напиши мне сразу же, как только что-то предпримешь. Дразнящая ухмылка Йоко должна была облегчить ситуацию, но Энид лишь кивнула, чувствуя, как вина снова подступает к горлу. Потому что Йоко не знала. Не могла знать. И если бы узнала, её советом не было бы «действуй». Она бы, как и Бьянка, посоветовала бежать в противоположную сторону. Но Энид не могла бежать. Не тогда, когда каждая смена возвращала её на орбиту Уэнсдей Аддамс. Не тогда, когда каждое отрывистое слово, каждый немигающий взгляд, каждый случайный проблеск уязвимости рушили все её осторожные обещания. Она падала, и не знала, как остановиться. Уэнсдей Аддамс не любила терять контроль над своими мыслями. Это была слабость. Трещина в её тщательно выверенной тишине. И всё же со вчерашнего вечера тишина стала невозможной. Она не могла перестать прокручивать это снова и снова. Тот вздох, то, как её тело предало её, когда рука Синклер коснулась её плеча. Это было ничто. Должно было быть ничем. Но выражение лица Энид после этого — широко раскрытые, почти раненые глаза — продолжало терзать её. Она сидела с открытым блокнотом, но слова не желали складываться правильно. Карандаш замер в руке, выцарапывая обрывки фраз на странице: вторжение. отдача. нежеланное, нежеланное, нежеланное... Она нажала на грифель так сильно, что кончик сломался. Пятно графита расплылось по бумаге. Она закрыла блокнот с резким хлопком. Вокруг гудел «Уиллоу Хилл». Калеба перевели в другое отделение, так что пока она была в безопасности, хотя чувствовала тревогу, когда к ней подходили другие. Она держала голову опущенной. Она и так дала ему слишком много. Над столом скользнула тень. — Уэнсдей. Она подняла взгляд. Энид стояла там, с фиолетовыми блёстками в уголках глаз, прижимая планшет к груди — нервная привычка. Её тон был слишком непринуждённым, слишком гладким, что сразу вызвало у Уэнсдей подозрения. — К тебе пришли, — сказала Энид. Глаза Уэнсдей сузились. — Кто? Энид заколебалась ровно настолько, чтобы это стало заметно. — Твои родители. Это была ложь. Уэнсдей поняла это по тому, как её голубые глаза слегка скользнули в сторону, по тому, как она переступила с ноги на ногу. Она видела, как Энид блефует, пытаясь уговорить Нолана поесть или успокоить Ташу, но на этот раз всё было иначе. Уэнсдей могла бы разоблачить её на месте. Должна была. Но вместо этого она поднялась, сунув блокнот под мышку. — Веди. Путь к саду был длиннее обычного; в коридорах медсёстры бросали на них короткие кивки. Энид шла рядом, поначалу молча. Слишком тихо. Наконец Уэнсдей прервала молчание: — Ты солгала. Энид взглянула на неё, вина вспыхнула в её глазах прежде, чем она успела её скрыть. — Возможно. Но ты никогда не бываешь на улице, если только не с семьёй. Я подумала, тебе не помешает свежий воздух. Уэнсдей изучала её профиль, изгиб челюсти, то, как сжимались её губы, когда она нервничала. — Значит, ты использовала моих родственников как предлог, чтобы выманить меня на солнечный свет. Смех Энид был мягким, неровным. — Когда ты так говоришь, это звучит ужасно. — Это и есть ужасно, — сказала Уэнсдей, но в её голосе не было привычной резкости. Она не знала, почему. Они вышли в сад. Живые изгороди возвышались, отбрасывая тени на гравийные дорожки. Розы цвели в упрямом вызове стерильным стенам лечебницы. Уэнсдей вдохнула, позволяя свежему воздуху вытеснить химический застой из лёгких. Энид прошла на несколько шагов вперёд, затем замедлилась, чтобы их шаги вошли в ритм. — Я просто... хотела поговорить. Без всех этих взглядов. Чтобы ты не притворялась твёрдым, несокрушимым камнем. У Уэнсдей сжалось в груди. Ей следовало бы высмеять эту сентиментальность. Вместо этого она услышала собственный голос: — Камни трескаются. Нужно только знать, куда нанести удар. Энид повернула голову, их взгляды встретились. Она была поражена этой честностью. — И где же эта трещина? Уэнсдей отвела взгляд на розы. Их шипы слабо блестели, и она задумалась, почему на территорию больницы допустили столь явную угрозу. — Ты предполагаешь, что она всего одна. Какое-то время они шли молча, гравий хрустел под ногами. Присутствие Энид давило на неё — не нежелательное, а просто... ощутимое. Это тревожило её сильнее, чем угрозы Калеба. Наконец Энид тихо, но уверенно произнесла: — Я ненавижу смотреть, как ты притворяешься недосягаемой. Потому что я в это не верю. Ни на секунду. Слова ударили сильнее, чем должны были. Уэнсдей замедлила шаг, остановившись у розовых кустов. Она смотрела на кроваво-красные лепестки — в солнечном свете они казались ярче, чем заслуживали. Горло перехватило. — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — призналась она. Голос был мягче, чем ей хотелось. Энид нерешительно подошла ближе, пока они не оказались плечом к плечу. — Ничего. Просто... не отталкивай меня больше. Пульс Уэнсдей предал её, участившись. Она чувствовала тепло Энид — слишком близко, слишком сильно. Ей хотелось уйти, отступить, но она не могла. Гравий тихо хрустел под их подошвами. В саду стояла тишина, гудящая в самых костях. Розы склонялись в лучах вечернего света, их шипы ловили серебро на стеблях. Энид полностью повернулась к ней; планшет был забыт, руки расслабленно висели, будто она не знала, куда их деть. Она замялась, покусывая нижнюю губу — так она всегда делала, когда искала слова. Но слов не было. Вместо этого её глаза, голубые и спокойные, замерли на Уэнсдей, словно та была единственным, на что стоило смотреть во всей лечебнице. В груди Уэнсдей что-то натянулось. Она знала этот взгляд. Осознание пришло медленно и холодно: Энид сейчас подойдёт ближе. И она подошла. Осторожно, неуверенно, как мотылёк, кружащий вокруг пламени, но пока не решающийся его коснуться. Её рука нервно сжалась. Сначала качнулись плечи, затем приподнялся подбородок, волосы слегка упали вперёд. Дюйм за дюймом, сокращая дистанцию. У Уэнсдей перехватило дыхание. Сердце предательски колотилось о рёбра — так громко, что Энид наверняка слышала. Она не отступила. Должна была, всегда так делала, но тело предало её неподвижностью; ноги словно приросли к гравию. Она смотрела, как губы Энид замерли совсем рядом, так близко, что воздух между ними, казалось, пульсировал жаром. В этот миг она поняла, что хочет этого. Хочет этого контакта, этой тишины, этого невозможного тепла. Это знание потрясло её сильнее, чем угрозы Калеба, сильнее, чем тень Хьюго. Она не была готова к такому. Когда Энид наконец преодолела последнее расстояние, поцелуй был мягким. Пульс Уэнсдей сбился. Она закрыла глаза прежде, чем успела приказать себе обратное. На мгновение она словно зависла в этой странной новизне. Прикосновение губ было нежным, мир сузился до одной-единственной точки касания. Это не было жестоко. Это было совсем не так, как она ожидала. Она позволила этому случиться. Нервничая, теряя равновесие, чувствуя, как потеют ладони от бешеного стука сердца — но она позволила. Энид отстранилась первой. Всего на дюйм — достаточно, чтобы прохладный воздух ворвался между ними, жестокий в своём возвращении. Дрожащее дыхание медсестры коснулось щеки Уэнсдей. Уэнсдей медленно открыла глаза. Слишком медленно. У неё возникло пугающее подозрение: если она пошевелится слишком быстро, момент разлетится вдребезги, как хрупкое стекло, выпавшее из рук. Энид смотрела на неё широко раскрытыми глазами, голубыми и ищущими, будто сама была в ужасе от того, что сделала. Её губы приоткрылись, слова явно теснились где-то внутри, но ни одно не вырвалось наружу. Уэнсдей была благодарна за эту тишину. Она была ей нужна. Сердце всё ещё колотилось, непривычный жар полз по шее к груди. Она ненавидела то, насколько прозрачной сейчас была. Её голос, когда она заговорила, не был привычным острым монотонным лезвием. Он был ровнее её пульса, но мягче, почти беззащитнее. — Ты... планировала это. Энид вздрогнула, краска залила её лицо. — Я... нет, то есть… может быть. Я просто... — Она замолчала, прижав руку к груди, будто пытаясь удержать сердце на месте. — Я хотела. Прости, если это... — Не надо. — Слово сорвалось с губ Уэнсдей прежде, чем она успела его обдумать. Она сама не знала, что именно запрещает. Извинение, отступление или мысль о том, что она сама этого не хотела. Воздух между ними снова натянулся. Губы Энид дрогнули в призраке улыбки — нервной, неуверенной. — Значит... ты не злишься? «Злишься». Это слово было слишком мелким для того, что бушевало в ней. Она не злилась, она была повержена. Каждая стена, которую она так тщательно выстраивала, сдвинулась, давая трещину, в которую просачивался свет. И она ненавидела себя за то, что хочет большего. — Нет, — наконец сказала Уэнсдей. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось, сквозь напряжение в горле. — Не злюсь. Энид выдохнула смешок — полуоблегчение, полуневерие. Она потянулась было, чтобы снова коснуться Уэнсдей, но остановилась, сжав пальцы в кулак. — Я не должна была... Я знаю, что не должна была. Но это казалось... — Скажи это, — Уэнсдей слегка наклонилась вперёд, удерживая её взглядом своих чёрных глаз. Энид прерывисто вздохнула. — Я чувствовала себя... в безопасности, — прошептала она. Казалось, это слово удивило её саму не меньше, чем Уэнсдей. Она сглотнула и поспешно продолжила, голос дрожал, но был искренним: — Не в безопасности в смысле «ты не можешь причинить мне боль». Можешь, я знаю. А в безопасности в смысле «ты не станешь». Будто впервые кто-то действительно увидел меня, и я не была невидимкой. Уэнсдей замерла. Это признание сковало её грудь невидимыми цепями. Ей хотелось усмехнуться, стереть этот пафос в пыль. Хотелось отрицать, что её собственное сердце бьётся дико и часто. Но она не могла. Губы Энид изогнулись в крошечной, грустной улыбке. — И когда я поцеловала тебя сейчас... это казалось правильным. Будто я нашла то, чего сама не знала, что искала. Уэнсдей стояла неподвижно, каждая мышца была напряжена под тяжестью момента. Она не помнила, когда в последний раз кто-то признавался ей в чём-то с такой пугающей ясностью. Горло сжалось. Она нашла голос только усилием воли. — И теперь, когда ты произнесла это вслух... тебе страшно? Глаза Энид мерцали в тусклом свете. — Да, — призналась она. — Но не настолько, чтобы я пожалела об этом. Впервые за много лет у Уэнсдей Аддамс не нашлось немедленного ответа. Она лишь чувствовала призрачное тепло губ Энид, всё ещё прижатых к её собственным, и осознание того, что хочет почувствовать это снова. Губы Уэнсдей всё ещё покалывало, хотя она убеждала себя, что это просто нервы работают неправильно — побочный эффект близости. Воздух между ними казался иным, хотя в саду ничего не изменилось. Живые изгороди всё так же щетинились стражами, розы всё так же тяжело склоняли головы, источая аромат, небо оставалось бледным. Но мир стал другим, будто одна безрассудная медсестра перерисовала все границы одним касанием губ. Энид выглядела потрясённой. Не то чтобы виноватой, скорее придавленной осознанием того, что она прыгнула, не проверив, есть ли под ногами земля. Её пальцы терзали край планшета, пока ламинат не заскрипел. Уэнсдей слышала её дыхание — мягкое, сбивчивое, будто она пыталась что-то сказать и не могла. Уэнсдей ненавидела тишину, если не она была её хозяйкой. Она пошевелила пальцами и заговорила первой, хотя в голосе не было привычного яда. — Ты переступила собственную черту. Энид тихо рассмеялась. — Я знаю. — Её взгляд метнулся к лицу Уэнсдей, ища там хоть какой-то ответ. — И ты меня не оттолкнула. — Я подумывала об этом. — Тон Уэнсдей был суше, чем ей хотелось. Она смотрела на живую изгородь, а не на девушку. — Я не думала, — голос Энид был поспешным, сбивающимся, но затем выровнялся. — Хотя нет. Это неправда. Я думала об этом постоянно. Я просто... не смогла остановиться. Уэнсдей наконец повернулась. Голубые глаза встретились с чёрными, и Уэнсдей почувствовала, как воздух в лёгких предательски замер. Щёки Энид полыхали красным. Уэнсдей не могла придумать ни одной колкости. Только признание — немое, внутреннее, — что она тоже этого хотела. — Я не умею соблюдать границы, — тихо сказала Энид. — Я говорю себе, что умею, возвожу их, даже устанавливаю правила. Но потом ты... — Она замолчала, поджав губы. — Когда ты смотришь на меня так, как сейчас, это не кажется неправильным. Это кажется... — Она покачала головой, злясь на саму себя. — Боже, я не должна была этого говорить. Уэнсдей наклонила голову. — Говори. Если ты сейчас наложишь на себя цензуру, ты никогда не простишь своему языку этот бунт. Горло Энид дернулось. На миг показалось, что она отступит, снова спрячется за профессионализм. Но затем она прошептала: — Это было правильно. Слова вонзились в кожу Уэнсдей, как крючья. Ей хотелось отпрянуть, съязвить, разрезать этот момент на лоскуты, пока он не вырезал в ней слишком глубокую рану. Вместо этого она почти незаметно качнулась вперёд, завороженная этим признанием. — Дай определение слову «правильно», — сказала она тише, чем намеревалась. Губы Энид изогнулись в хрупкую линию. — Будто... я каким-то образом должна была найти тебя и почувствовать всё это. Уэнсдей медленно моргнула, пытаясь упорядочить хаос в голове. Никто никогда не признавался ей в таком. Люди боялись её, или восхищались её тьмой как зрелищем, или пытались использовать её острые углы, чтобы заточить свои собственные. Но никто не говорил, что чувствует себя «правильно» в её присутствии. Что скучал по ней. Это было абсурдно и опасно. И всё же её руки слегка дрожали. — Ты дура, — наконец сказала Уэнсдей. Слова должны были прозвучать жестоко, но дали трещину. — Искренняя, безнадёжная дура. Энид издала дрожащий смешок. — Наверное. Но, по крайней мере, я честна. Честна. Желудок Уэнсдей свело от этого слова. Оно было чужеродным в её мире. И всё же оно лежало между ними, как хрупкий артефакт, к которому ни одна из них не осмеливалась прикоснуться. Она вдохнула — глубоко, размеренно. — Если ты продолжишь потакать этому... безрассудству, оно тебя уничтожит. Ты Она понимаешь? Глаза Энид не дрогнули. — Мне всё равно. Это потрясло Уэнсдей сильнее, чем сам поцелуй. Она отвела взгляд на изгородь, на небо, которое насмехалось над ними своим бледным равнодушием. Её голос, когда она заговорила, был тише шелеста листьев. — А мне – нет. Энид замерла. Она наклонилась ближе, будто не веря своим ушам. — Что? Но Уэнсдей не стала повторять. Она выпрямила спину, скрестив руки поверх блокнота, который сама не заметила, как вынесла на улицу. Броня вернулась — тонкая, но рабочая. — Отведите меня обратно, медсестра Синклер. Губы Энид приоткрылись, затем снова плотно сомкнулись. Она медленно выпрямилась, не сводя глаз с Уэнсдей, будто боялась, что та исчезнет. Её рука дернулась, будто она хотела снова дотронуться до неё, но она сдержалась. Вместо этого она собралась с силами, ступила на гравийную дорожку и пошла впереди. Пока они шли, сердце Уэнсдей отказывалось замедляться. Лицо оставалось неподвижным, тело — под контролем, но внутри она знала: сегодня что-то сломалось. Что-то, что больше никогда не закроется.