Блок Б13

Утро не наступило, а просочилось в палату — тонкое и бесцветное, словно липкая пленка на всём вокруг. Уэнсдей сидела за пластиковым столом; ее блокнот был закрыт, а ладони покоились на обложке, будто она удерживала внутри что-то дикое. Она убеждала себя, что спокойна. Убеждала себя, что сны ничего не значат. Но это было не так. Кожа помнила прикосновение, которого никогда не было в реальности. Нолан пролетел через три стула, прежде чем рухнуть в один из них; его колени дрожали так, будто пытались вырваться из тела. — Они всё еще ищут ту вилку, — весело прощебетал он в пустоту. — Я же говорил им: проверьте бельепроводы. Люди смывают странные вещи, верно? Типа, типа... Мири возникла позади него, словно призрак; карты в ее руках шептались. — Вещи исчезают в канализации, если им так суждено. Некоторые возвращаются еще более смертоносными. Таша с тихим, решительным треском вырывала листы из блокнота, будто разрезала комнату на куски, которые могла бы расставить лучше. Калеб бродил по периметру, вызывающе расправив плечи — спектакль для публики, которая изо всех сил старалась не смотреть. Уэнсдей не отрывала взгляда от дешевой металлической спирали блокнота. Она почувствовала отсутствие Энид еще до того, как убедилась в нем. Не было голоса, который звучал так, будто никогда не учился подделывать заботу. Дневная смена прошла в мятной форме и резких голосах. Медсестра Ри провела обход: открывала ящики, заглядывала в мусорные корзины, отмечая что-то в листе с отработанной экономией движений. Уэнсдей решила, что Ри ей нравится именно потому, что в ее глазах тепло никогда не притворялось живым. — В общей комнате через пять минут, — бросила Ри, не дожидаясь ответа. Групповая терапия сегодня была похожа на сверло. Альварес пытался внедриться в «навыки преодоления». Нолан выдал путаный ответ о дыхательных техниках. Мири сказала, что считает мебель, чтобы унять тревогу. Таша один раз — всего один раз — подняла свой рисунок, показав клубок линий, которые, если долго смотреть, превращались в клетку. Калеб ухмылялся, когда дошла его очередь, бросая слова вроде «самоконтроль» и «дисциплина» с самоуверенностью человека, который считает, что оба понятия означают громкость голоса. Его взгляд то и дело соскальзывал на Уэнсдей — он тестировал ее, проверял, выжидал. Она не дала ему никакой реакции. К обеду воздух изменился. На вкус он стал металлическим. Или, может, это просто была кровь из прикушенной щеки — Уэнсдей сделала это в третий раз, когда Альварес произнес слово «безопасно». Прикатила тележка с чем-то бежевым, называвшим себя рагу. Уэнсдей взяла поднос для видимости, поставила его, не притрагиваясь к еде, и стала изучать пути отхода так, как другие люди размышляют о божественной благодати. Их было три: два очевидных и один, пригодный только если она готова обменять ребро на оконную защелку. Шум то нарастал, то затихал. Клацали металлические приборы. Телевизионный смех взрывался консервированными вспышками. Уэнсдей казалось: если она еще раз услышит эту женщину по имени Реба, она сорвется и вцепится кому-нибудь в горло. Она почувствовала его раньше, чем увидела. Тень Калеба перерезала стол, его ноги шаркали по полу с тем намеренным волочанием, которое он считал опасным. Он поставил свой поднос так, словно заявлял права на территорию. — Аддамс, — произнес он. Уэнсдей не подняла глаз. — Ты утомителен, как плесень. — Ты не вернулась прошлой ночью, — в его голосе звучала насмешка, будто он сам это решил. — Думаешь, персонал будет защищать тебя вечно? Ты не из таких. — Ты тоже, — отрезала она. — Ты – просто шум, которым они пользуются, чтобы проверить исправность пожарной сигнализации. Он наклонился, его дыхание пахло кофе и чем-то кислым. — Расскажи о себе. Я умираю от желания узнать, каким будет наше будущее. — Нет, — ответила она и наконец встретилась с ним взглядом. — Но я подарю тебе финал. Он моргнул один раз, медленно — мозг пытался догнать лезвие, которое она уже вогнала ему между ребер. Его ухмылка вернулась, став еще тоньше. — Ты всегда говоришь так, будто у тебя есть план. — Я так не говорю, — сказала она. — Я и есть план. В трех столах от них скрипнул стул. Нолан опрокинул сок, выругался. Карты Мири щелкали, падали, щелкали, падали. Ри переступила порог и замерла, чтобы переговорить с техником у двери. Комната натянулась, как кожа на барабане. Калеб выпрямился. Его правая рука скользнула под край подноса. Он вытащил нечто тонкое, серебристое и неправильное. Они нашли вилку. Он никогда ее не терял — просто скормил ее шву своего матраса и согнул, возвращая к жизни. Зубцы были вытянуты и скручены, пока два из них не стали одним — узким, как шип. Он держал ее так, будто с ней родился. Время треснуло, а затем с хлопком вернулось на место. Уэнсдей двинулась первой, потому что по-другому быть не могло. Ножки стула взвизгнули, когда она оттолкнулась. Блокнот стал щитом мгновенно, без раздумий; она вскинула его корешком вперед, чтобы перенаправить первый выпад. Заостренный зубец скользнул по картону и пробил его насквозь — страницы разошлись уродливым ртом. Второй удар был быстрее. Он метил в шею. Ошибка в расчетах. Ей нравилось, когда ее недооценивали. Она развернулась, приняв удар на предплечье, а не на горло. Боль пришла мгновенно, тепло залило рукав. Она почувствовала это раньше, чем увидела. — Стоять! — голос Ри хлестнул по комнате, как дубинка. — Калеб! Брось это! Нолан схватился за голову. — О боже, о боже... Карты Мири разлетелись по полу. — Я же говорила. Уэнсдей не собиралась отдавать этой комнате свою кровь. Она шагнула вперед, перехватила его запястье у сухожилий и вывернула с холодным, сосредоточенным изяществом. Импровизированное копье из вилки со звоном упало на линолеум. Оно закрутилось, звякнуло еще раз и укатилось под стул. Калеб зарычал, бросаясь на нее другой рукой. Она вскинула колено, попав ему в бедро, затем отпустила его и отступила с той сдержанностью, от которой ныла челюсть. Двое техников по безопасности ударили его сбоку и прижали к полу. Ри оказалась рядом — уже в перчатках, выкрикивая команды: принести аптечку, надавить на рану, освободить проход. Уэнсдей посмотрела на свою руку. Ткань разошлась одной ровной линией, которая могла бы порадовать ее, если бы не была ее собственной. Кровь проступала медленно, затем увереннее, затем хлынула. Комната качнулась. Не настолько, чтобы дать кому-то удовольствие увидеть ее падение, но достаточно, чтобы напомнить: у тел свои планы. — Сядь, — приказала Ри, направляя ее к стулу. — Держи руку выше уровня сердца. Не смотри на нее. Уэнсдей посмотрела. Разрез зиял длинным тонким ртом на дельтовидной мышце, уродливый в своей честности. Это явно ее не убьет, но швы были неизбежны, а инфекция — лишь вопросом времени. — Дави, — сказала Ри, вложив марлю в руку Уэнсдей. — Сейчас же. — Я предпочитаю истекать кровью на своих условиях, — ответила Уэнсдей, но все же прижала рану. Тепло пропитало салфетку, затем следующую, которую Ри шлепнула сверху. Где-то там Калеб кричал, что это она напала на него. Никто не слушал. Появились еще две медсестры. Одна подобрала вилку-пику металлическими щипцами, словно это был священный артефакт человеческой глупости. Другая очистила ближайший стол от разлитого рагу и чужой печали. Альварес замер в дверях с видом человека, наблюдающего, как записи его группы превращаются в труху. Двери лифта выплюнули кого-то. Шаги слишком быстрые, дыхание слишком сбитое. Энид. Ее глаза нашли Уэнсдей в мгновение ока. Краска сошла с ее лица так стремительно, будто вместе с ней исчез весь воздух. — Что случилось? — спросила она, уже стоя рядом с Уэнсдей и яростно обрабатывая руки антисептиком. — Арт-проект, — отозвалась Уэнсдей. Ее голос был спокойнее, чем пол под ее ногами. — Оригами из столовых приборов. Энид одарила ее взглядом, от которого завяли бы цветы. — Насколько всё плохо? Ответила Ри: — Глубоко. Рваная рана. Нужны швы. И, скорее всего, столбняк, если только в карте нет... — Данные обновлены, — отрезала Энид, не сводя глаз с Уэнсдей. Ее руки замерли в воздухе, прежде чем опуститься. — Можно мне?.. — Никаких касаний, пока не стабилизируем, — рявкнула Ри. Она повернулась к Уэнсдей: — Ты едешь в травмпункт. Там наложат швы, может, сделают рентген, если захотят проверить на инородные тела. — Я могу зашить здесь, — тихо, но упрямо сказала Энид. — Но учитывая это самодельное орудие... — В травмпункт, — повторила Ри. — Документы? — Она не ждала ответа. — Коляску. Живо. Уэнсдей подумала о том, чтобы отказаться от кресла. Гордость — уродливый бог. Она только берет и берет. Уэнсдей поправила марлю, стиснула зубы и один раз кивнула. — Я сама дойду до кресла, — сказала она, когда ближайший техник попытался ее подхватить. — Коснешься меня – потеряешь палец. Губы Энид дрогнули — возможно, от облегчения. — Я поеду с ней, — сказала она Ри. — Ты не в группе сопровождения, — заметила та. — Теперь в группе, — отрезала Энид и встала за спинку кресла прежде, чем кто-либо успел возразить. Они выехали под крики Калеба, на которого еще не подействовал успокоительный укол. Лифт доставил их на этаж, где всё пахло антисептиком и старым страхом. Энид вела коляску быстрыми, аккуратными поворотами. Металлические подножки звякнули на стыке пола; Уэнсдей подумала о венериной мухоловке и чистом щелчке ее челюстей. — Больно? — спросила Энид достаточно тихо, чтобы коридор не услышал. — Меня ткнули вилкой. Как думаешь? Энид прерывисто вздохнула. — Ты истекаешь кровью и всё равно упражняешься в остроумии. — В положении сидя, технически. На стойке регистрации им выдали номер, браслет и пачку избыточных вопросов. Как, когда, где, почему. Энид отвечала на большинство из них со скоростью человека, который выучил Уэнсдей наизусть без всякого разрешения. — Перевод из психиатрического отделения. Рваная рана плеча. Нападение с модифицированным предметом. Без потери сознания. Жизненные показатели были в норме. Антикоагулянты не принимает. Аллергии в базе не значится. — Ни одной, — добавила Уэнсдей, потому что если бы она не вставила хоть слово, ей казалось бы, что ее несет течением, на которое она не давала согласия. Энид надела перчатки и сняла промокшую марлю с такой нежностью, что Уэнсдей захотелось зарычать. Рана открыла свой влажный глаз. — Нужно как следует промыть, — сказала Энид скорее в пустоту, чем Уэнсдей. — Я могу орошать рану, пока не придет врач. — Ты всегда комментируешь свои действия? — спросила Уэнсдей. — Когда мне нужно убедить себя, что я делаю что-то полезное. — Ты делаешь, — сказала Уэнсдей прежде, чем успела взять слова назад. Голос прозвучал суше, чем она хотела, но в нем была правда. Руки Энид были тверды. Ее губы — нет. Уэнсдей нашла это сочетание невыносимо притягательным. Щеки Энид покраснели, и она сосредоточилась на лотке под раной и шприце с физраствором. Струя ударила холодно и резко. Казалось, будто кусаешь зиму. Уэнсдей не шевелилась. Она заслужила свой самоконтроль долгим путем и не собиралась тратить его просто так. — Прости, — пробормотала Энид. — За промывание? — отозвалась Уэнсдей. — Как безрассудно с твоей стороны. — За то, что не пришла раньше. — Слова вырвались сами собой. — Ри вызвала меня, но я застряла с отчетом об ошибке в лекарствах, которая была не моей, и пока я... — Не извиняйся, — сказала Уэнсдей. — Ты пришла. Энид моргнула слишком часто. — Ладно. Они работали в отточенном молчании, пока шаги не отодвинули занавеску и не появился ассистент врача — волосы убраны, взгляд деловой. Осмотр был тщательным, вопросы — милосердно лишены светской болтовни. — Нужны швы, — сказал он. — Местная анестезия, промывание, закрытие. Еще раз проверю на инородные тела. Прививка от столбняка свежая, так что сегодня обойдемся без уколов. Хорошие новости. — Наконец-то, — сказала Уэнсдей. — Хоть одна победа. Энид стояла у ее плеча — не касаясь, но рядом. Когда игла с анестетиком скользнула под кожу, Уэнсдей наблюдала за этим, не мигая. Боль сменилась давлением, давление — чувством натяжения. Набор для швов щелкнул. Нить потянулась. Началось закрытие раны. — Ты отлично справляешься, — сказал ассистент голосом, предназначенным для детей и пугливых животных. — Мне не нужна поддержка, — ответила Уэнсдей. Ассистент невольно улыбнулся. — Принято. Стежки ложились ровно, как линии созвездий. Уэнсдей следила за каждым узлом. Зашивание никогда не казалось ей актом доброты — скорее актом владения. Но это — нить, руки и тихое, неумолимое наведение порядка — царапнуло что-то внутри нее, и она ненавидела себя за это чувство. Когда всё было кончено, ассистент наклеил небольшую повязку и рассказал об уходе на языке настолько простом, что это граничило с оскорблением. Энид слушала так, будто это было священное писание. — Я подпишу документы на выписку, — сказала она. — Мы будем следить за инфекцией в отделении. Я... мы проследим, чтобы рана была чистой. Занавеска задернулась. Травмпункт снова поглотил их. Энид отставила лоток, сняла перчатки и энергично вымыла руки. Когда она обернулась, ее лицо было слишком открытым. — Ты меня напугала, — сказала она. Это могло прозвучать театрально. Но не прозвучало. Уэнсдей могла бы потянуться за насмешкой или за колючим словом. Вместо этого она услышала собственный вопрос: — Почему? — Потому что ты вздрогнула, — признание Энид было болезненно искренним. — Потому что я коснулась твоего плеча, а ты дернулась так, будто я тебя обожгла. Тогда я не знала почему, но когда увидела кровь... — Она сглотнула. — Я подумала о том, что ты сказала прошлым вечером. О доверии. О приглашениях. Я подумала.. боже, я подумала, что кто-то сделал с тобой то, на что ты не давала согласия. И я... — Хватит, — сказала Уэнсдей. Энид замолчала. Шум коридора превратился в глухой гул. В обогревателе что-то тихо щелкнуло, ритмично, как метроном. Уэнсдей опустила глаза на повязку, затем на руки Энид — всё еще влажные после раковины. Чистые и отчаянно желающие быть полезными. — Хьюго, — произнесла Уэнсдей, и ей не понравился вкус этого имени. — Ты его не знаешь. И не узнаешь. Но он научил меня, что некоторые считают тишину дверью, которую оставили открытой специально для них. Калеб хотел это проверить. Они разные, но поют одну и ту же ноту. У Энид перехватило дыхание. — Уэнсдей... — Это не приглашение, — добавила Уэнсдей и поняла, что это не совсем правда. — Не для расспросов. — Хорошо, — выдохнула Энид. Ее глаза блестели в тусклом свете. Она сделала полшага вперед и замерла. — Можно мне?.. — Нет, — рефлекторно напряглась Уэнсдей. Руки Энид дрогнули, а затем замерли на краю столика на колесиках. Она кивнула, словно готовясь к удару и стараясь не вздрогнуть первой. — Хорошо. Это слово отозвалось в костях Уэнсдей как-то неправильно. Оно звучало как отступление. Как лязг закрывающихся дверей палаты. Она могла позволить этому закончиться здесь. Должна была. Вместо этого она произнесла очень тихо: — Мне страшно. Температура в комнате будто изменилась. Энид вскинула голову, ее взгляд был испуганным, нежным и пугающим одновременно. — Тебе не обязательно быть такой. — Я всегда всё контролировала. Но Хьюго... а теперь Калеб... — Уэнсдей говорила негромко, и в ее голосе была едва заметная дрожь. Пальцы Энид оторвались от столика. Они снова зависли рядом с плечом Уэнсдей, спрашивая без слов. Уэнсдей смотрела на эти руки, будто они были одновременно и ловушкой, и приманкой. — Не надо... — начала она и осеклась. Это слово пришло из старого свода правил, который она написала для себя в тринадцать лет, когда верила, что контроль – единственная стоящая валюта. — Ты можешь сказать «нет», — прошептала Энид. — Я услышу. Я всегда тебя услышу. Уэнсдей не сказала «нет». Ладонь Энид легла на ее здоровое плечо. Это прикосновение стало якорем, брошенным в комнате, которая весь день ходила ходуном. Тело Уэнсдей по привычке напряглось, но затем на долю секунды обмякло, когда поняло, что опасности нет. В горле запершило. Она не знала почему. — Всё в порядке, — пробормотала Энид. Это было не так, ничто не было в порядке, но слова больше не казались ложью. — Сейчас ты в безопасности. — Она наклонилась к ней, раскрывая объятия. Это было не столько объятие, сколько смена атмосферы. Энид придвинулась ближе — ровно настолько, чтобы их лбы почти соприкоснулись, — а затем отпрянула, словно внезапная вспышка молнии напомнила ей о ее должностных инструкциях. Эта пустота причинила боль — такую, за которую Уэнсдей позже накажет себя сама. Они посмотрели друг на друга. На одну недобрую секунду всё совпало: угол, расстояние, заряд статики в белом воздухе. Уэнсдей почувствовала, как желание надвигается, словно грозовой фронт. Во рту появился привкус дождя, который еще не начался. Это больше не было игрой — она зашла слишком далеко и теперь хотела этого. Хотела ее. Взгляд Энид упал на губы Уэнсдей и метнулся обратно, будто она поймала себя на краю обрыва. Уэнсдей тихо выдохнула и посмотрела на губы Энид. Впервые в жизни ей захотелось кого-то поцеловать. Это чувство ударило в грудь, как кулак, и Уэнсдей не знала, бояться его или принять. Ее губы приоткрылись в немом, вопросительном приглашении. — Я не могу, — выдохнула Энид – то ли молитва, то ли рана. — Ты же знаешь, я не могу. Голос Уэнсдей был тише, чем она могла себе представить: — Ты говоришь, что не можешь, но это не значит, что ты не хочешь. Энид отступила, словно само движение могло вернуть мир на свои места. Ее руки нашли занятие: поправить повязку, подтянуть слинг, который настоял надеть врач, проверить документы на выписку — будто слова на бумаге могли изменить свой смысл, если на них долго смотреть. Она прочистила горло. — Нам пора возвращаться наверх. Ри ждет отчет. Уэнсдей один раз кивнула. Она отыскала в себе ту часть, которая любила маршировать навстречу расстрельной команде, и заставила ее работать. — Коляска? Энид выдавила подобие улыбки. — Тебе это не понравится. — Я ненавижу всё, — ответила Уэнсдей. — Но я сама выбираю причины. Они покатились обратно через бледные внутренности больницы — звонки лифта, писк дверей — в отделение, где звуки замков казались громче, чем раньше. Ри выслушала сухой, четкий отчет Энид и не сказала ничего лишнего. Альварес маячил у поста медсестер; его глаза задавали вопросы, которые рот не решался произнести. Охрана уже переправила Калеба в другую часть здания, к проблемам совсем другого цвета. В ее комнате венерина мухоловка ждала на комоде, равнодушная к крови, именам и правилам. Энид поставила рядом бутылку с дистиллированной водой. — Тебе нужно что-нибудь еще? — спросила она, задерживаясь в дверном проеме так, как делают люди, которые уже решили уйти, но еще не напомнили об этом своим ногам. Уэнсдей обдумывала ответ. Она думала о лжи, которая звучит как железо, и о правде, которая звучит как мольба. Она вспомнила то безымянное нечто в груди, которое развернулось от прикосновения и теперь отказывалось засыпать. — Делай свою работу, — наконец произнесла она. Слова вышли слишком мягкими для оружия. Губы Энид дрогнули в улыбке, которую она себе не позволила. — Хорошо. Она повернулась, чтобы уйти. Уэнсдей остановила ее, сама того не планируя: — Энид. Медсестра снова обернулась — мягкая и внимательная. — Не извиняйся завтра, — сказала Уэнсдей. — За сегодня. Глаза Энид засияли так, что свет в комнате показался глупым. — Не буду. Дверь закрылась. Отделение продолжало притворяться местом, где люди учатся лучше переносить надзор. Уэнсдей сидела на краю кровати и смотрела на маленький, беспощадный рот растения. Она подняла бутылку и позволила мерной струе капать в почву — достаточно медленно, чтобы это казалось контролем, достаточно уверенно, чтобы это считалось заботой. Разрез пульсировал под повязкой. Пульс отзывался в ответ. Где-то в конце коридора Нолан слишком громко смеялся ни над чем. Мири снова считала окна. Здание выдохнуло. Уэнсдей легла, косы коснулись наволочки. Она смотрела в потолок, пока узор плитки в темноте не превратился в неясные тени. Она не стала называть то, чего хотело ее тело. Не стала называть то, что Энид только что дала ей и в чем тут же отказала. Но она знала с холодной, яркой уверенностью — так истина наконец занимает свое место, — что желание и страх поселились в ней в одной комнате. И они никуда не уйдут. И что в следующий раз, когда кто-то потянется к ней, она сама выберет: открыться или укусить. В любом случае, больше никто не примет ее молчание за приглашение войти.