Блок Б13

Утро наступило с таким светом, который оскорблял любого, в ком было хоть полкапли чувства атмосферы. Бледный, размазанный по решетчатым окнам, словно мел, он обнажал каждый изъян вощеных полов и каждую трещину в краске. Воздух пах горелым кофе и смирением. Уэнсдей сидела за одним из жестких пластиковых столов в общей комнате; блокнот лежал перед ней, словно обвинение. Сегодня она еще не касалась его, но всегда носила с собой — это была страховка. Дешевая картонная обложка и страницы тоньше воздуха напоминали ей о начальной школе. Она провела пальцем по спирали, размышляя, не согнуть ли ее — просто чтобы напомнить персоналу, как выглядит фатальная ошибка в суждениях. Отделение жило в своих привычных, раздражающих ритмах. Нолан уже занял место поближе к телевизору; он подпрыгивал на одной ноге, как пойманный кролик, и бормотал что-то о шахматных стратегиях. В другом конце комнаты Таша склонилась над своим альбомом — черное каре закрывало лицо, пока она с тихой преданностью водила графитом по бумаге. Калеб возвышался в своем углу, скрестив руки; его взгляд сканировал пространство так, словно он владел этим местом — хищно и громко даже в тишине. Он настороженно поглядывал на Уэнсдей. А еще была Мири, которая кружила между столов. Она навязчиво тасовала карты — щёлк-щёлк-щёлк — ее руки казались размытым вихрем беспокойной энергии. Каждый ее проход по комнате сопровождался бормотанием: обрывки мыслей вырывались без всякого контекста. Кто-то из пациентов ее игнорировал. Кто-то пялился. — Спирали опасны, — снова пробормотала Мири, проходя мимо стола Уэнсдей, словно блокнот сам притянул ее взгляд. — Ими можно кого-нибудь задушить. Они об этом не думают. — Ее мозг, казалось, застрял в бесконечном цикле. Уэнсдей едва заметно вскинула подбородок. — Хочешь, я продемонстрирую? Мири улыбнулась, обнажив слегка кривые зубы. — Может, позже. — Она крутанула карту между пальцами и побрела дальше. По крайней мере, она была интересной. Персонал был совсем другим. Их шаги звучали слишком ярко, голоса были слишком отполированными и фальшивыми. Они двигались как надзиратели, притворяющиеся пастухами. Уэнсдей уже отметила утреннюю медсестру — Холли, ту самую, в мятно-зеленой форме и с эмоциональным теплом сломанного торгового автомата. Улыбка Холли никогда не касалась глаз, а когда она что-то строчила в планшете, то делала это с таким рвением, будто пересчитывала скот, а не людей. Все это заметили. Пропавшая вилка из палаты Калеба (ту, что он обещал «вернуть» после ужина) была обнаружена во время вчерашнего обхода. Мелочи всегда разрушали институты, и этот не был исключением. Напряжение повисло в воздухе. Персонал пытался выглядеть невозмутимым, но Уэнсдей видела, как рука Холли задерживается на замках чуть дольше, как другая медсестра дважды перепроверяет тележку. Страх. Хорошо. Они заслужили эту тревогу. Уэнсдей сохраняла каменное лицо и молчала. Но внутри ее мысли бурлили. Кожа на руке все еще помнила фантомное жжение от хватки Калеба — оскорбление, на которое ей не позволили ответить. Воспоминание о его ухмылке сменилось чем-то гораздо более древним. Тень Хьюго — мальчика, который когда-то верил, что ее тьма принадлежит ему. Она ненавидела, что Калеб смог вызвать этого призрака, пусть и случайно. Завтрак был привычным ужасом: овсянка, напоминающая промышленный клей, водянистый сок и тосты со вкусом картона. Уэнсдей ковыряла еду, не притрагиваясь к ней, и позволяла Нолану болтать целых три минуты, прежде чем одарила его таким холодным взглядом, что он сбежал на полуслове. Это была ее единственная победа за сегодня. Теперь комната затрепетала от послезавтракашнего беспокойства; пациенты скользили в свои привычные ритуалы. Уэнсдей сидела неподвижно, прижав ладони к блокноту. Ее поза была жесткой, словно высеченной из камня. Сама ее неподвижность была бунтом в комнате, созданной для того, чтобы занимать людей делом. Дверь в дальнем конце щелкнула. Энид Синклер вошла вместе с остальной дневной сменой. Светло-голубая форма была слишком веселой для этого места, кудри ловили свет, а заколку-подсолнух сменил радужный значок, все так же упрямо сидевший на груди. Атмосфера изменилась почти мгновенно. Некоторые пациенты оживились. Нолан замахал рукой, будто увидел знаменитость. Даже Таша подняла взгляд, и ее карандаш замер. Уэнсдей не отрывала глаз от стола. Но она знала всё. Она всегда знала. Голос Синклер звучал тепло там, где у других был сухой долг. Она приветствовала пациентов по именам, присаживалась на корточки, чтобы говорить с ними на одном уровне, и задерживалась дольше, чем того требовала эффективность. Это было непрофессионально и сентиментально. Именно поэтому все ее слушали. Уэнсдей одновременно презирала это и завидовала этому. Она не шевельнулась, когда Энид приблизилась с тележкой для измерения давления. Она даже не подняла глаз, пока медсестра не остановилась у ее стола. Энид прижала планшет к боку, и выражение ее лица было мягче, чем следовало. — Добрый день, — сказала Энид. Уэнсдей встретила ее взгляд; ее черные глаза не моргали. — Дай определение «дню». Для меня это похоже на чистилище. Губы Энид дернулись в чем-то среднем между улыбкой и вздохом. — Тогда назовем это чистилищем. Мне все равно нужно измерить твои показатели. Она положила манжету на стол, ожидая. Уэнсдей медленно протянула руку, словно подставляя ее для казни. Манжета надулась с мягким механическим гулом, сдавливая руку. Глаза Энид были прикованы к экрану, но Уэнсдей заметила, как они то и дело мелькают вверх, изучая ее лицо короткими, украдкими взглядами. — Цифры в норме, — пробормотала Энид. — Но... можно спросить кое-что? Уэнсдей приподняла бровь. — Ты уже спрашиваешь. Энид замялась, затем наклонилась чуть ближе. — Что-то случилось прошлой ночью или сегодня утром? Ты кажешься... другой этим утром. Ложь уже была готова сорваться с языка Уэнсдей. — Нет. Глаза Энид слегка сузились, голубая радужка стала острой даже в этом люминесцентном свете. Она не поверила. Она прижала планшет к груди, как щит. — Уэнсдей... И вдруг, слишком внезапно, она потянулась к ней — кончики ее пальцев коснулись плеча Уэнсдей. Уэнсдей вздрогнула. Почти незаметно, но неоспоримо. Энид застыла, ее рука повисла в воздухе. Выражение ее лица на секунду стало непроницаемым: боль, замешательство, вина. Она медленно отдернула руку и сложила ее на планшете. — Ладно, — мягко сказала Энид. — Ладно. Я не буду настаивать. Уэнсдей убрала руку и положила ее на колени. Ее пульс был ровным, но тело предавало ее: напряжение в мышцах было слишком явным, эхо этого прикосновения все еще ползло по коже. Она ненавидела это. Ненавидела больше всего то, что Энид это видела. Медсестра не стала давить. Она просто записала цифры — почерк был аккуратным и быстрым, — кивнула Уэнсдей и перешла к следующему пациенту. Но Уэнсдей все еще чувствовала остатки этого момента, тяжелые, как туман. Она с ненужной силой открыла блокнот, и карандаш впился в бумагу. Наблюдение: Прикосновение — это вторжение, даже когда оно непреднамеренно. Я отпрянула, как добыча, хотя я не жертва. Синклер это видела. Она всегда видит слишком много. Линия разорвала страницу, едва не пробив ее насквозь. На другом конце комнаты Энид тихо рассмеялась над чем-то, что сказал Нолан; ее голос был низким и тёплым. Он зацепился за слух Уэнсдей, как крючок. Она захлопнула блокнот, не желая записывать то, что следовало дальше. Уэнсдей устала от повторений. Пациенты разбрелись по своим углам, их привычки были достаточно предсказуемы, чтобы Уэнсдей могла просчитать их, даже не глядя. Она оставалась за столом, не открывая блокнота. Ее пальцы замерли над картонной обложкой, но она медлила. Слова внутри могли показаться слабостью, если бы она увидела их слишком рано. Радужный значок первым появился в ее поле зрения. Энид двигалась по палате, проверяя пациентов с тем же ритмом тепла, который Уэнсдей презирала за его эффективность. Она присела рядом с Ноланом, слушая его с терпением, которое убило бы любого другого в этой комнате, затем слабо улыбнулась рисунку Таши, хотя та даже не подняла головы. С Калебом она провела больше времени; ее голос был спокойным и ровным, она направляла его ворчание, пока оно не утихло. А потом она подошла к Уэнсдей. — Привет, — тихо сказала Энид, отодвигая стул напротив без всякого разрешения. Она положила планшет на стол, скрестила руки и слегка наклонилась вперед, словно пытаясь сократить пропасть, которую Уэнсдей вырыла между собой и миром. Уэнсдей смотрела на нее так, словно изучала насекомое, приколотое булавкой под стеклом. — Я думала, мы договорились, что допустимы только профессиональные разговоры. Энид медленно выдохнула, откидывая локон с щеки. — Договорились. Но я не думаю, что полное игнорирование друг друга – это профессионально. Пальцы Уэнсдей один раз стукнули по блокноту. — Ты противоречишь сама себе. — Может быть. — Губы Энид изогнулись, но улыбка продержалась недолго. Ее глаза сегодня были острее, словно она пришла с решимостью, спрятанной под медицинским халатом. — Но я не могу просто игнорировать твою реакцию. То вздрагивание. Это не было «ничем», Уэнсдей. Уэнсдей напряглась. Она не ожидала, что та поднимет этот вопрос так прямо. — Прикосновение – это вторжение. Ты вторглась. Энид поморщилась, но не отступила. — Я не пыталась. Я просто хотела, чтобы ты знала, что я рядом. А ты выглядела... Не знаю. Ненормально. Взгляд Уэнсдей похолодел. — И ты считаешь, что это обязывает тебя тянуться ко мне, словно какая-то сентиментальная героиня мелодрамы? — Я не это имела в виду. — Слова Энид сорвались быстро, затем замедлились, когда она взяла себя в руки. — Послушай, я понимаю, ты не хочешь подпускать людей. Я уважаю это. Но ты мне врешь. Губы Уэнсдей сжались в тонкую линию. — Что-то случилось прошлой ночью, — мягко сказала Энид. — Я не знаю что, но ты другая. Можешь отрицать сколько угодно, но я это вижу. Ты не сможешь отпугнуть меня так просто. Уэнсдей взвешивала варианты. Она могла бы удвоить ложь, закутаться в нее, пока она не задушила любопытство Энид. Или она могла бы что-то сказать. Полуправду – достаточно острую, чтобы ранить, но недостаточно глубокую, чтобы раскрыться. Она не выбрала ни то, ни другое. — Твое настойчивое желание препарировать меня утомительно, — наконец сказала Уэнсдей. — Ты медсестра, а не следователь. Энид слегка откинулась назад, но взгляда не отвела. — Может и так, но я не могу просто это выключить. Ты мой пациент, и, нравится тебе это или нет, мне не все равно. Я скучаю по тем временам, когда мы действительно разговаривали, а не когда ты ведешь себя так, будто я – враг. Уэнсдей моргнула один раз, медленно. — Ты скучаешь по этому? Энид слегка покраснела, румянец незваным гостем поднялся на щеках. — Я не это имела в виду. Я просто.. наши разговоры... они казались настоящими. А здесь мало что кажется настоящим. Уэнсдей наклонила голову, ее черные глаза были спокойны. — Если ты ищешь подлинности, ты умрешь с голоду в этом месте. Энид одарила ее полуулыбкой – мягкой и грустной. — Может быть. Но я думаю, что ты более настоящая, чем хочешь казаться. Это вызвало едва заметное движение в уголке рта Уэнсдей — не совсем ухмылку, не совсем веселье. — Ты на редкость настойчива, медсестра Синклер. — Просто Энид, — сказала та прежде, чем успела себя остановить. Уэнсдей позволила тишине затянуться, а затем наконец чуть наклонила голову. — Хорошо. Энид. Звук собственного имени на языке Уэнсдей поразил ее сильнее, чем она ожидала. Она прочистила горло, неловко возясь с планшетом. — Мне пора... проверить остальных. Она встала слишком быстро, стул со скрипом отъехал назад, и она укатила свою тележку. Но перед уходом она еще раз взглянула на Уэнсдей, лицо которой, как всегда, оставалось маской. Уэнсдей смотрела ей вслед, с силой вдавливая пальцы в обложку блокнота. Она хотела отбросить это, подшить к делу «сентиментальной чуши», свести к нулю. Но слова остались. Я скучаю по тем временам, когда мы действительно разговаривали. Она ненавидела то, как сильно они к ней прилипли. Свободное время в Уиллоу-Хилл было издевкой. Не было ничего «свободного» в том, чтобы мерить шагами одни и те же квадратные метры, и ничего освобождающего в выборе между карточными играми с недостающими картами и созерцанием телевизора, пока его закадровый смех не начнет просачиваться в кости. Уэнсдей сидела за столом; блокнот был закрыт, но лежал под рукой. Ранее ей удалось сделать две записи, обе достаточно ядовитые, чтобы на время удовлетворить ее. Теперь же она позволила неподвижности стать ее бунтом. Венерина мухоловка стояла на комоде в ее комнате. Она думала о ней не раз за день: ее зеленые челюсти были терпеливы, ее голод был честным. В отличие от большинства обитателей этого места, она не притворялась. Она просто ждала. Уэнсдей позволила глазам полуприкрыться. Если замереть достаточно сильно, можно было почти представить, что она снаружи, под настоящим небом, слушает шепот воронов вместо окружающего шума. Звук шагов разрушил иллюзию. Тише, чем тяжелая поступь Калеба, легче, чем быстрые круги Мири. Ей не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это. Энид. Когда она наконец подняла взгляд, медсестра балансировала маленькой пластиковой бутылкой дистиллированной воды в одной руке, прижимая планшет другой. Ее форма выглядела помятой после долгой смены, но значок упрямо держался на месте. — Привет, — тихо сказала Энид, останавливаясь у стола. — Я принесла это для твоего растения. Знаю, что вода из-под крана здесь для него не очень. Уэнсдей посмотрела на бутылку, как на древний артефакт. — Снова контрабанда. Ты пытаешься добиться увольнения? Губы Энид изогнулись в слабой улыбке. — Похоже, я люблю риск. — Она поставила бутылку на стол между ними. — Подумала, что ты захочешь сама сделать это позже. Чтобы оно не погибло. Пальцы Уэнсдей коснулись бутылки, затем отстранились. — Ты возлагаешь на меня слишком много ответственности. Я уже убивала растения раньше. — Ага, но, держу пари, не случайно, — ответила Энид, не задумываясь ни на секунду. Рот Уэнсдей дернулся вопреки ее воле. — Значит, ты признаешь, что думаешь обо мне худшее. — Я признаю, что предполагаю правду, — сказала Энид, опускаясь на стул напротив. Она положила руки на стол, плечи ее слегка поникли, словно она таскала за собой весь этот день и только сейчас смогла его отпустить. На мгновение повисла тишина. Уэнсдей позволила ей затянуться, наслаждаясь тем, как это нервирует большинство людей. Но Энид не заполняла пустоту болтовней. Она просто смотрела — ее взгляд был твердым, голубым, как осколки стекла, которые находят в подворотнях, где бьют бутылки. — Ты солгала раньше, — наконец сказала Энид. Уэнсдей приподняла бровь. — Ты повторяешься. — Я знаю, — признала Энид. — Но я не могу просто так это оставить. Ты вздрогнула, Уэнсдей. Ты никогда не вздрагиваешь, а потом ты солгала. Что-то случилось. Уэнсдей откинулась на спинку стула, скрестив руки. — И ты ждешь, что я исповедаюсь тебе, как ребенок, пойманный с рукой в банке с печеньем? — Я жду, что ты мне доверишься, — сказала Энид. Ее голос был устало-спокойным. Доверие. Это слово горчило на языке Уэнсдей. — Доверие – для тех, кто любит разочарования. Энид медленно покачала головой. — Ты всегда говоришь так, будто все это сделка. Будто если ты впустишь кого-то, он заберет всё. Но это работает не так. Глаза Уэнсдей сузились. — И какие у тебя познания в этом вопросе? Энид замялась, затем слегка пожала плечами. — Я просто знаю, что чувствуешь себя лучше, когда кто-то тебя видит. Даже если совсем недолго. Эти слова ударили сильнее, чем должны были. Уэнсдей крепче сжала свои руки, ногти едва заметно впились в ткань. Она вспомнила голос Калеба, требующий зрелищ. Подумала о Хьюго, превращающим ее молчание в покорность. А потом вспомнила Энид, задававшую простые, абсурдные вопросы: «Ты пишешь? Ты ходишь в походы? Что ты ешь дома?» — словно ответы имели значение. — Ты сентиментальна, — наконец сказала Уэнсдей. — Это слабость. Улыбка Энид была слабой, скорее мечтательной, чем веселой. — Но я скучаю по этому. Уэнсдей наклонила голову. — Скучаешь по чему? — По нашим маленьким разговорам, — призналась Энид, ее голос стал тише. — Даже если они были немного неловкими и наверняка сводили тебя с ума. Я скучаю по ним. На мгновение Уэнсдей не нашлась что ответить. Слова скрутились в груди, незнакомые и нежеланные. Ей следовало бы пресечь их на корню, пронзить на месте. Вместо этого она ловила себя на том, что смотрит на Энид, запоминая точный угол ее улыбки, изгиб плеч, то, как ее руки нервно теребили планшет, пока она храбро говорила. — Ты говоришь так, будто что-то потеряла, — наконец сказала Уэнсдей. — А разве нет? — спросила Энид. — Ты отстранилась. Решила, что мы снова чужие. И я позволила тебе это сделать, потому что думала, что так безопаснее для нас обеих, но мне это не нравится. Уэнсдей сделала один медленный, размеренный вдох. Она хотела сказать ей, что безопасность – это иллюзия, что границы лишь отсрочивают предательство, что близость – это ловушка. Вместо этого она услышала собственный голос: — Чужие не приносят контрабандную воду для растений. Смех Энид был тихим, удивленным, настоящим. — Пожалуй, нет. Они снова сидели в тишине, но на этот раз она не была напряженной. Она растянулась, почти комфортная, — как отблеск костра после того, как пламя уже погасло. Энид взглянула на часы, вздохнула и отодвинула стул. — Мне пора заканчивать обход. Но... спасибо, что не проигнорировала меня. Голос Уэнсдей был ровным: — Я рассматривала такой вариант. — Ага, я знаю. — Улыбка Энид была мимолетной, кривой и почти вызывающей. — Увидимся позже, Уэнсдей. Она ушла. Уэнсдей задержала взгляд дольше, чем следовало, а затем резко перевела его на бутылку с водой. Она сунула ее в складки одежды на коленях, пальцы крепко сжали пластик. Она подумала о растении, ждущем ее в комнате. Оно было живым. Оно было терпеливым. Оно было опасным. И оно было ее. Дневная групповая сессия собралась с той же неизбежностью, что и казнь. Персонал выкатил круг пластиковых стульев — слишком ярких для этого белоснежного места — и выкрикивал имена, пока отделение не заняло свои места. Уэнсдей сидела за столом. Вокруг нее другие пациенты заняли привычные позиции: Нолан дергался слева; Таша сидела прямо напротив, положив блокнот на колени вопреки вздоху терапевта; Мири развалилась боком, спрятав карты в кармане худи. Доктор Альварес вошел последним с планшетом в руках; его тон был ровным, искусственно спокойным. — Сегодняшняя тема, — сказал он, устраиваясь в кресле, — доверие. Рот Уэнсдей почти оскалился. Разумеется. Альварес произнес свое обычное вступление, затем повернулся к группе: — Кому здесь трудно доверять? Руки поднимались медленно. Нолан первым — его рука взметнулась вверх прежде, чем он осознал, что больше никто не шевелится. Калеб следующим — намеренно, скорее заявляя о себе, чем отвечая. Таша продолжала рисовать, ее карандаш скрежетал по бумаге, но глаза поднялись — молчаливое согласие. Уэнсдей не шевельнулась. — Доверие – это шутка, — отрезал Калеб, откинувшись на спинку стула. — Тебя бьют в спину, как только ты подпускаешь кого-то близко. Лучше держать ухо востро. Альварес кивнул, его голос был теплым: — То есть для тебя доверие ощущается небезопасным. Калеб хохотнул. — Небезопасным? Нет. Глупым. — Он глянул в сторону, зацепившись взглядом за Уэнсдей. — Некоторые из нас знают, что «играть в хороших» не стоит. Глаза терапевта тоже метнулись к ней, приглашая к разговору: — Уэнсдей? Хочешь ответить? Она наклонила голову, косы скользнули по плечам. — Доверие – это контракт, который большинство людей никогда не выполняет. Я предпочитаю вообще его не подписывать. Мири резко хлопнула один раз. — Наконец-то капля честности. — Она вытащила карту из кармана и бросила на пол. Пиковая дама упала лицом вверх прямо между ними. Нолан заерзал на стуле. — А я вот слишком доверяю людям. В этом моя проблема. Я говорю «да», верю всему, что мне говорят, а потом это бьет по мне же. — Тебе нравится фейерверк, даже если он тебя обжигает, — пробормотала Мири. Нолан моргнул. — Э-э... Наверное? Альварес пытался направить дискуссию, спрашивая о детстве, о безопасности, о том, что значит доверие в семьях. Большинство ответов были нерешительными, заученными или просто сопровождались пожиманием плеч. Калеб продолжал встревать, повторяя на разные лады свое утверждение: доверие – это слабость, доверие – это смерть. Каждый раз его взгляд скользил к Уэнсдей, вызывая ее на спор или согласие. Она не реагировала. Не сразу. Вместо этого она позволила своему взгляду почти лениво скользнуть к углу, где стояли медсестры. Синклер была там. Ее голубые глаза были устремлены на группу с большим вниманием, чем кто-либо заслуживал. Она должна была просто наблюдать, оставаться отстраненной, но Уэнсдей чувствовала тяжесть ее взгляда, словно давление на кожу. Когда Альварес снова повернулся к ней и мягко спросил: «Что ты думаешь, Уэнсдей, что для тебя значит доверие?», она ответила, не отводя взгляда от Энид. — Доверие – это приглашение к предательству, — сказала она. — Кто-то выдает себя за надежного человека, чтобы завлечь тебя, но в итоге слова остаются просто словами. Все может измениться в любой момент. Ее слова упали в круг, как разбитое стекло. Нолан издал тихий звук — нечто среднее между благоговением и дискомфортом. Калеб довольно ухмыльнулся. Карандаш Таши замер. Мири пробормотала: «Истинно так», и швырнула на пол еще одну карту. Но не ухмылка Калеба и не шум Нолана зацепили Уэнсдей. Это было лицо Синклер – всего на секунду, вспышка чего-то. Не осуждение и не жалость, а что-то более тихое. Что-то, чему Уэнсдей не хотела давать имя. Альварес прочистил горло. — Это одна из точек зрения, — плавно произнес он. — Кто-то еще хочет высказаться? Группа продолжала говорить, но Уэнсдей едва их слышала. Калеб пустился в монолог о предательстве, Мири строила карточные метафоры, Нолан признавался в доверии к незнакомцам в автобусе, Таша рисовала, пока ее страница не заполнилась резкими линиями. Но Синклер оставалась в ее периферийном зрении. Каждый раз, когда взгляд Уэнсдей возвращался назад, она обнаруживала, что медсестра ждет – ее взгляд был твердым и слишком понимающим. К моменту, когда группа разошлась и пациенты поплыли вон, как мусор по течению, челюсть Уэнсдей ныла от напряжения. Она поднялась медленно, игнорируя ухмылку Калеба, когда тот пробормотал что-то о том, что «сразу видит своих». Она проигнорировала попытку Нолана пойти рядом. Проигнорировала щелканье карт Мири за спиной. Однако она не проигнорировала медсестру, преградившую ей путь. Синклер встала перед ней, небрежно прижимая планшет к боку. Голос ее был тихим и осторожным. — Ты на самом деле не веришь в то, что сказала там. Не во всё. Уэнсдей приподняла бровь. — Напротив. Я редко говорю то, во что не верю. — Тогда почему ты смотрела на меня, когда говорила это? — спросила Энид. Слова ударили, как лезвие. Выражение лица Уэнсдей не дрогнуло, но пульс участился. Она могла бы это отрицать. Должна была отрицать. Вместо этого она позволила тишине растянуться, пока та не стала ответом. Рот Энид слегка изогнулся — не в триумфе, а почти печально. Она отошла в сторону, пропуская Уэнсдей, и голос ее был едва слышным: — Я скучаю по тем временам, когда ты не пряталась за молчанием. Уэнсдей прошла мимо, не ответив. Но ее рука зудела от желания схватить блокнот. — Тебе не следует. — Перестань... отталкивать меня. Пожалуйста. Энид выглядела почти как побитый щенок. Уэнсдей ушла, оставив щенка страдать на улице. Когда наступила ночь, Уэнсдей сидела в стороне; блокнот балансировал на колене, карандаш замер над страницей. Вокруг нее отделение погружалось в ночное затишье. Ухмылка Калеба все еще липла к ее коже, как жир. Она игнорировала его с той же намеренной неподвижностью: если не признавать шум, в конце концов он рухнет под собственным весом. Но когда в комнату въехала тележка с лекарствами, поза Уэнсдей стала острее. В этот раз тележку толкала Синклер. Ее кудри были наполовину распущены, но шаги оставались твердыми. Она переходила от пациента к пациенту, шепча имена, протягивая стаканчики, ожидая со странной смесью твердости и нежности, пока каждая таблетка не будет проглочена. Очередь Уэнсдей наступила последней. Стаканчик тихо звякнул, когда Энид поставила его на стол. Рука ее была уверенной, но глаза выдавали беспокойство. — Твоя вечерняя доза, — тихо сказала она. Уэнсдей позволила тишине растянуться, пока голоса других пациентов не превратились в фоновый шум. Затем она взяла стаканчик, высыпала таблетку на язык и проглотила ее, не запивая. — Ты довольна? — спросила она. Энид моргнула. — Что? — Ты хочешь, чтобы я выполняла приказы – я подчиняюсь. Это должно приносить удовлетворение. Что-то мелькнуло на лице Энид — возможно, раздражение или боль, но голос остался ровным. — Дело не во мне. Дело в твоей безопасности. Уэнсдей откинулась назад, аккуратно сложив руки на коленях. — Безопасность — это просто еще одна клетка, только с мягкими стенками. — Да, наверное, — тихо признала Энид. — Но иногда клетки спасают людям жизнь. Их взгляды встретились. Уэнсдей ожидала, что та отступит, натянет дежурную улыбку и перейдет к следующему делу. Вместо этого Энид замялась. Она переступила с ноги на ногу и наклонилась чуть ближе. — Ты не имела в виду всё, что сказала сегодня в группе. — Голос ее был низким, не обвиняющим и не жалостливым. — Я это видела. Брови Уэнсдей слегка приподнялись. — Я польщена тем, что ты веришь, будто читаешь меня лучше, чем я сама. Энид не отступила. — Я знаю, когда кто-то врет, чтобы оттолкнуть других. Ты смотрела прямо на меня, когда говорила, что тебе не нужно доверие. Это было не про них. Это было про меня. Слова приземлились слишком точно. На мгновение Уэнсдей замолчала. Отрицание, насмешка, молчание – все это было знакомо, но ничто не казалось достаточным. Рука Энид двинулась прежде, чем она успела подумать. Она потянулась и кончиками пальцев коснулись плеча Уэнсдей, словно пытаясь удержать ее. Уэнсдей вздрогнула. Не резко, не так сильно, чтобы привлечь внимание, но достаточно. Тело напряглось, дыхание перехватило, взгляд метнулся к месту касания. Энид застыла и мгновенно убрала руку. — Прости, — прошептала она. — Я не... я просто подумала... Уэнсдей заставила плечи снова замереть, голос ее был холоден: — Не извиняйся за инстинкт. Извиняйся за предположение. Губы Энид сжались. Тишина окутала их, став плотнее шума отделения. Затем тихо, почти неохотно, Энид произнесла: — Я скучаю по нашим разговорам. Это признание прозвучало весомее всего, что она говорила до этого. Оно было достаточно тихим, чтобы никто другой не услышал, но звучало как признание вины. Уэнсдей наклонила голову, изучая ее тем же взглядом, который берегла для мертвых образцов под стеклом. — Ты все время это повторяешь, но что ты имеешь в виду? Что значит «скучаешь по ним»? Потрудись объяснить. Энид кивнула, щеки ее покраснели. — Я знаю, я говорила, что нам нужно соблюдать профессионализм. Я серьезно. Я и сейчас так думаю. Но... не знаю. Когда ты действительно говоришь со мной, кажется, что ты позволяешь мне увидеть что-то настоящее. А когда ты закрываешься, кажется, что я теряю тебя снова. В груди Уэнсдей что-то сжалось, и она возненавидела это чувство. Ей следовало бы разнести эту сентиментальность в пух и прах, разрезать ее одним резким замечанием. Вместо этого она промолчала, позволяя тишине поглотить слова Энид целиком. Медсестра глубоко вздохнула, выпрямилась и вернула голосу деловой тон. — Впрочем. Это не твоя проблема. Просто... береги себя сегодня ночью, ладно? Она отвернулась и укатила тележку прежде, чем Уэнсдей успела ответить. Впервые за весь день Уэнсдей почувствовала, как ее самообладание пошатнулось. Вернувшись в комнату, под едва слышное гудение люминесцентного света, Уэнсдей увидела венерину мухоловку на комоде. Ее челюсти были приоткрыты в терпеливом ожидании. Уэнсдей села на кровать с блокнотом, карандаш был наготове. В этот раз слова не сопротивлялись. Они неровно выплескивались на страницу в вихре эмоций.

Она настаивает на стенах, но смотрит на меня так, будто умоляет взобраться на них. Она касается меня, и я вздрагиваю, но эхо этого касания звучит дольше, чем я хотела бы. Она утверждает, что скучает по нашим разговорам.

Глупо. Не имеет значения. И все же эта мысль прокручивается снова и снова, пока я не перестаю слышать что-либо другое.

Она писала все яростнее, карандаш резал бумагу.

Мири тасует карты. Нолан лепечет. Калеб рыщет. Все они вращаются вокруг своих одержимостей. Но только у нее хватило дерзости признаться в том, как ей не хватает моего присутствия.

Она замерла, глядя на написанное. Растение на комоде склонилось к свету. Горло Уэнсдей сжалось. Она перевернула страницу.

Если доверие — это клетка, то почему я хочу, чтобы она вошла в нее вместе со мной?

Вопрос жег. Она резко захлопнула блокнот, прежде чем успела ответить. Лежа на кровати, она смотрела в потолок, пока пульс не успокоился. Мухоловка терпеливо ждала — ее тихий голод был честнее, чем у большинства людей, которых она знала. Уэнсдей завидовала ей. Сон пришел неохотно, тяжелый от мыслей, которым она отказывалась давать имена. А когда она заснула, ей приснился ее дом, ее комната и Энид. Пальцы Энид снова лежали на ее плече. Но на этот раз Уэнсдей не отпрянула. Она прижалась к ним – всем телом прижалась к прикосновению Энид. Она проснулась с покалывающим жаром во всем теле, словно увидела нечто запретное. Несколько мгновений после пробуждения призрачные пальцы на плече все еще казались реальными для ее чувств.