Блок Б13

К тому времени, как Энид вставила ключ в замок и открыла дверь квартиры, её медицинский халат всё еще источал слабый больничный запах хлорки и столового жира. Она ненавидела приносить это с собой домой — этот стерильный налет, который, казалось, впитывался в кожу; в иные дни никакой душ не мог его смыть. Сегодня был как раз один из таких дней. Бьянка уже сидела на диване, скрестив ноги: одной рукой она прокручивала ленту в телефоне, а другой потягивала чай. Её соседка была воплощением спокойствия, замаскированного под скуку — всегда собранная, всегда безупречная, даже вне службы. Энид иногда гадала, родилась ли Бьянка такой невозмутимой или выучила это как второй язык. — Ты опоздала, — бросила Бьянка, не поднимая глаз. Энид скинула обувь у двери и с глухим стуком уронила сумку. — Перепроверяла карты перед уходом. В последний момент меня заставили еще раз измерить показатели у всех. Снова. — М-м, — отозвалась Бьянка. Затем её глаза резко поднялись, взгляд стал острым. — Ну и? Как там твоя девочка? Энид застыла на полпути к кухне. — Моя... кто? Бьянка отложила телефон с нарочитой медлительностью, её взгляд пригвоздил Энид к месту, словно бабочку к пенопласту. — Не прикидывайся дурочкой. Пациентка. Та, что с косами. Которая всплывает в каждом нашем разговоре, и не по разу. Энид мгновенно вспыхнула, жар разлился по шее. — Я не... она просто постоянно оказывается темой разговора, ясно? Она... запоминающаяся. Бьянка выгнула бровь. — Запоминающаяся, значит? Энид резко открыла холодильник, надеясь, что холодный воздух поможет остудить лицо. — Я не это имела в виду. Она... отличается от остальных. Она замечает такие вещи. Это не то чтобы я – — Именно так, — плавно перебила Бьянка. — Ты говоришь о ней так, будто она не просто очередная пациентка на твоей смене. А это значит, что тебе нужно взять себя в руки, пока это не сделал за тебя кто-то другой. Энид схватила бутылку воды, захлопнула холодильник сильнее, чем нужно, и повернулась к ней. — Я не делаю ничего плохого. Мы просто... иногда разговариваем. Бьянка откинулась на спинку дивана, балансируя чашкой на коленях. — И о чём же именно вы двое говорите? Энид замялась. Она вспомнила, как взгляд Уэнсдей прошивал её защиту, словно игла; как слова звучали иначе, когда исходили из этого плоского, монотонного голоса. Вспомнила розы в саду, нелепую попытку дать «пять» после ужина и то единственное случайное замечание, от которого щеки до сих пор горели спустя несколько часов. — Она спрашивала о моей жизни, — призналась Энид. — Чем я занимаюсь вне больницы. У неё... у неё талант превращать любой вопрос в вызов — будто если я не отвечу, то я что-то скрываю. Но это не игра в одни ворота, она тоже... — Энид осеклась и покачала головой. — Это не важно. Выражение лица Бьянки стало жестким, холодным и оценивающим. — Она с тобой флиртовала? Энид чуть не поперхнулась водой. — Нет! Не совсем. Она просто... формулирует вещи так, что кажется... — Она замолчала, приложив ладонь к горячей щеке. — Ладно, может, совсем немного. Бьянка тяжело и медленно вздохнула. — Энид. Ты не можешь позволить этому продолжаться. — Я и не поощряю это! — быстро возразила Энид. — Я это пресекла. Ну, пыталась. Она просто... неумолима. — Вот в чём и проблема. Ты медсестра. Она – пациентка. Эта черта – не формальность. — Тон Бьянки был твердым, но не злым, словно она оттаскивала Энид от края чего-то, о существовании чего та даже не подозревала. Энид плюхнулась в кресло напротив, сжимая бутылку. — Я знаю. Знаю. Просто... она другая. У меня никогда не было таких пациентов. Бьянка наклонила голову. — В чем именно «другая»? Энид на мгновение уставилась в потолок, подбирая слова. — Она не просто отвечает на вопросы, она их препарирует. Будто пытается разобрать меня на части, посмотреть, как я устроена. Половину времени это ужасно раздражает, но в остальное время... — Она замолчала, прикусив губу. — В остальное время мне кажется, что она действительно меня видит. Не форму. Меня. Тишина затянулась. Бьянка поставила чашку и наклонилась вперед, упершись локтями в колени. — Именно поэтому тебе нужно это прекратить. Потому что тебе приятно, что тебя заметили, и потому что она достаточно умна, чтобы этим воспользоваться. Ты думаешь, она не способна тобой манипулировать? У Энид скрутило живот. Конечно, Уэнсдей была способна. В этом и была половина проблемы. — Я не глупая, Бьянка. Я не собираюсь влюбляться в пациентку. — Никто никогда не думает, что это случится, — мягко сказала Бьянка. — Но границы стираются быстрее, чем ты думаешь, особенно с кем-то, кто умеет на них давить. Энид еще глубже вжалась в кресло, чувствуя, как вина давит на ребра. — Так что мне делать? — Завтра, — отрезала Бьянка, — ты установишь границы. Дашь понять, что ваши разговоры должны быть исключительно профессиональными. Никаких рассказов о личной жизни, никаких ответных реакций на её замечания. Просто держись кратко и клинически сухо. Поняла? Энид медленно кивнула, хотя от этой мысли в груди стало тяжело. — Поняла. Бьянка еще немного понаблюдала за ней, прежде чем удовлетворенно откинуться назад. — Вот и славно. Потому что мне нравится наша квартира, и я не хочу искать новую соседку из-за того, что тебя уволили. Энид слабо рассмеялась, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Спасибо за поддержку. — Потом поблагодаришь, — бросила Бьянка, снова берясь за телефон. — А теперь иди в душ. От тебя несет больницей. Энид поднялась, сжимая бутылку воды. Она знала, что Бьянка права. Абсолютно права. Но когда она шла в свою комнату, голос Уэнсдей продолжал звучать в её голове – тревожный из-за того, что он заставлял её чувствовать себя одновременно под пристальным наблюдением и в центре чьего-то внимания. И ей очень не нравилось то, как сильно она уже боялась завтрашнего разговора. На следующее утро Энид проснулась с наставлениями Бьянки в голове, которые кружились, словно мошки: «Установи границы, держись профессионально, не давай ей вывести тебя из равновесия». Она повторяла их себе всю дорогу, крепко сжимая руль. Однако чем ближе она подъезжала к Уиллоу-Хилл, тем сильнее сжимался желудок. Больница возвышалась перед ней, как и всегда: её безупречно белый фасад тщетно пытался скрыть тот факт, что это клетка, разодетая в роскошь. Охранник на служебном входе рассеянно кивнул ей, когда она приложила пропуск, и Энид убеждала себя, что всё в порядке. С ней всё будет хорошо. Но как только она вошла в отделение, атмосфера изменилась. Пациенты отдыхали в своих привычных углах: кто-то делал вид, что читает, кто-то смотрел телевизор остекленевшим взглядом. Калеб что-то бормотал себе под нос, Нолан нервно теребил руки, а Таша склонилась над скетчбуком. А потом была Уэнсдей. Она сидела у окна с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях, словно королева на троне. Её черные глаза скользнули к Энид, как только та вошла. Взгляд был недолгим, всего пару секунд, но он ударил в грудь холодным лезвием. Пульс Энид сбился. Она заставила свой голос звучать сухо и деловито, ставя сумку на пост. — Добрый день всем. Нолан энергично помахал рукой. — Энид! Привет! Знаешь, что я… — Не сейчас, Нолан, — прорычал Калеб. Энид всё равно ободряюще улыбнулась Нолану, а затем открыла портативный компьютер, чтобы проверить обновления и начать обход. Она взяла аппарат для измерения давления и направилась через комнату. «Профессионализм... Именно то, что вбивала мне в голову Бьянка». Но когда она подошла к столу Уэнсдей, она замялась. Уэнсдей приподняла подбородок. — Ты пришла измерить показатели или поговорить? Энид сглотнула. Граница. Граница. — Я здесь ради показателей, — сказала она тоном более твердым, чем ощущала. Она закрепила манжету на её левой руке и нажала кнопку. — И, э-э... есть еще кое-что. Уэнсдей приподняла бровь. — Как зловеще. Энид прижала планшет к груди, будто он мог помочь ей удержать равновесие. — Нам нужно ограничить наши разговоры. Сохранять профессионализм. Медицинские вопросы, терапия – и только в этом роде. — Она прочистила горло, слова лились слишком быстро. — Хватит... всего остального. На мгновение Уэнсдей замерла. Её лицо не изменилось. Только эти черные глаза в упор смотрели на неё, не мигая. Наконец она произнесла: — Понятно. Сердце Энид болезненно колотилось. — Хорошо. Я просто не хочу... — Она замолчала, ненавидя то, как растерянно звучит её голос. — Так будет лучше. Уэнсдей наклонила голову, с любопытством изучая её. — Очень хорошо. Клиническая тишина. Профессиональная дистанция. Ты выразилась предельно ясно. Её голос был ровным, монотонным, почти слишком покладистым. Энид должна была почувствовать облегчение. Вместо этого что-то больно кольнуло в груди. Словно она задула свечу в темной комнате и теперь не видела собственных рук. Она уткнулась в тележку, записывая цифры с экрана и делая вид, будто не замечает, что Уэнсдей всё еще наблюдает за ней. Остальная часть смены пронеслась в привычном ритме. Групповая терапия, арт-терапия, приглушенный гул пациентов — но Энид не могла избавиться от тяжести того разговора. Она сделала то, что велела Бьянка; то, что считала правильным. Но каждый раз, когда она проходила мимо окна и ловила взглядом неподвижную фигуру Уэнсдей, это чувство тяжести становилось всё глубже. Это должно было ощущаться как контроль. Вместо этого ощущалось как потеря. Уэнсдей Аддамс не была чужда отказам. Она слышала их от одноклассников, учителей, а иногда и от полиции. Чаще всего это проявлялось в попытках отмахнуться от неё, когда люди не могли выносить её присутствия или тяжести её слов. Но это... Энид Синклер, стоящая над ней с решительным румянцем на лице и настаивающая на ограничении общения... Это было нечто иное. Уэнсдей приняла это спокойно. Кивок, краткий ответ — её обычное самообладание было при ней. Но под поверхностью эти слова застряли. Они не просто задели её. Они остались там, словно заноза под кожей. «Профессиональная дистанция». Это было абсурдно. Она только начала прощупывать границы Энид, изучать её реакции, наблюдать, как быстро та краснеет или теряется. Обрывать это сейчас казалось... преждевременным. Расточительным. Уэнсдей сидела у окна весь день, сохраняя неподвижность, но её мысли были неспокойны. Она обдумывала стратегию. Стоит ли полностью игнорировать Энид, наказывая её безразличием? Или стоит играть вдолгую: внешне подчиниться, фиксируя каждую оплошность медсестры, пока у той не останется иного выбора, кроме как нарушить собственные правила? Эта мысль приносила удовлетворение. И всё же её было недостаточно, чтобы стереть легкое беспокойство. К вечеру в гостиной воцарился привычный хаос. Нолан болтал с Ташей о новой стратегии решения головоломок, Калеб учился делать оригами, а медсёстры на посту обменивались тихими записями. Именно Калеб первым нарушил привычную картину. Он встал, его широкие плечи заполнили пространство, когда он направился к ней. Уэнсдей не шелохнулась, даже не отвела взгляда от решетчатого окна. Она подождала, пока его тень упадет на неё, и только тогда моргнула. — Мы с тобой, — сказал Калеб, — не такие, как остальные. — Какая наблюдательность, — пробормотала Уэнсдей. Он усмехнулся. — Я серьезно. Ты видишь всё четко. Без притворства, без прикрас. Все остальные здесь хотят казаться вежливыми. Но не ты, и я это очень уважаю. Это притягательное качество. — Я не просила твоего уважения. — Может, и нет. — Он облокотился на спинку стула напротив неё. — Но оно у тебя есть. И я думаю, тебе бы пригодился союзник вроде меня. Нам стоит побольше общаться и говорить. Не просто обмениваться колкостями. Уэнсдей наконец повернула голову, изучая его. Калеб был опасен, как тупое оружие: эффективно ломает кости, но бесполезно для точного разреза. Он хотел её союза, возможно, одобрения. Или же просто хотел обладать чем-то, что, как ему казалось, отражало его самого. Обычно она бы сразу пресекла эту мысль, уничтожив его одной фразой — она и так уже пыталась это делать раньше. Но слова Энид всё еще не давали ей покоя. Профессиональная дистанция. Ограничить наше общение. Энид отстранилась. Калеб наклонился ближе. Это вызвало нечто неожиданное. Не симпатию и не чувство родства, а вспышку раздражения, похожую на ревность в черных тонах. Уэнсдей придала лицу нейтральное выражение. — И что я получу, узнав тебя поближе? — Напарника, — просто ответил Калеб. — Того, кто не вздрогнет. Кто будет стоять на своем. Ты же не скажешь, что тебе не скучно до смерти среди этого стада овец? Губы Уэнсдей слегка изогнулись – намек на улыбку, которая улыбкой не являлась. — Ты переоцениваешь свою значимость. Но, возможно, я пока подыграю тебе. Калеб расплылся в довольной улыбке. — Знал, что ты посмотришь на это с моей точки зрения. Она позволила ему пребывать в этой иллюзии. Пусть верит, что он что-то выиграл. Ей пришло в голову, что в Калебе было что-то, напоминавшее ей Хьюго, и горло перехватило, но... Нет. Хьюго нет. Он ушел, ушел, ушел — Но когда Калеб отошел, самодовольно бормоча что-то себе под нос, взгляд Уэнсдей снова скользнул к посту медсестер. К светлым кудрям, склонившимся над бумагами; заколка-подсолнух ловила свет. Энид Синклер, которая провела черту и оставила Уэнсдей со вкусом отказа на губах. Уэнсдей сложила руки на коленях. Внешне она была неподвижна, но мысли крутились: почему отказ Энид казался более значимым, чем настойчивость Калеба? Почему тишина казалась тяжелее, чем его шум? У неё не было ответа. Пока нет. Но она его найдет. В отделении воцарилось вечернее затишье. Из телевизора доносился закадровый смех; некоторые пациенты проверяли, сколько объятий им сойдет с рук, пока медсестры не заметят нарушение правила «никаких касаний». Нолан громко болтал с теми, кто не обращал на него внимания. Уэнсдей сосредоточилась на письме в своем блокноте. Ничего серьезного, просто бессвязные мысли, которые немного снимали накопившееся напряжение. Она не писала уже целую вечность. И снова пришел Калеб. Он не умел подходить тихо — тактичность отсутствовала в его словаре. Его ботинки скрипели по линолеуму, пока он не вырос рядом с ней. — Тебе стоит заглянуть ко мне в палату в свободное время, — сказал он низким голосом, будто сообщая общую тайну. — Мы могли бы поговорить без медсестер. Уэнсдей не подняла глаз. — Твое предложение подразумевает, что я приму приглашение в твое пространство. Я бы скорее залезла в ящик морга. По крайней мере, там компания будет тише. Калеб рассмеялся, ничуть не смутившись. — Холодно. Мне это нравится. Ладно, может, не сегодня. Но когда-нибудь. Тебе надоест сидеть тут в одиночестве. Уэнсдей написала еще несколько слов, не шелохнувшись. — Одиночество – это не наказание. Это способ самосохранения. Он плюхнулся в кресло напротив неё, развалившись так, будто владел всем этим местом. — У тебя есть свои истории, Аддамс. Это написано на твоем личике, и я хочу знать их все. Её глаза вскинулись – черные и режущие. — Истории? — Настоящие. — Его улыбка стала шире. — Всякое незаконное дерьмо. Жуткие вещи. Ты не похожа на тех, кто играет по правилам, так что – что самое худшее ты совершила? Уэнсдей постучала огрызком карандаша по бумаге, оставив на ней след. — С чего бы мне рассказывать тебе о своих приключениях? — Потому что я пойму, — настаивал Калеб. — Я участвовал в драках. Угонял машины. Ввязывался в такое, во что не следовало. Все остальные здесь ведут себя как сломанные игрушки. А ты? Ты не сломана. В тебе есть эта острота, как в той жуткой девочке из фильма ужасов. Так что давай, выдай мне что-нибудь. Её голос был холодным. — Тебе нужны кровь и скандалы, потому что это всё, что ты способен понять. Твое любопытство так же ограничено, как и твой словарный запас. Калеб наклонился вперед, опершись локтями на стол. — Не сдерживайся. Спорим, ты кому-то навредила. А может, и чего похуже. Уэнсдей с щелчком закрыла блокнот. — Боль – понятие относительное. Кому-то достаточно легкого толчка, чтобы пошла кровь. Другим нужно лезвие. Но тебе не нужна правда. Тебе нужна театральность. — Может, мне и правда нравится театральность. — Его улыбка снова стала волчьей. — Из тебя вышел бы отличный сообщник. — Мне не нужен напарник, — равнодушно отрезала Уэнсдей. Это на мгновение заставило его замолчать. Но он быстро собрался и попробовал другой подход. — А как насчет семьи? Они знают тебя настоящую? Или ты всё держишь под замком? — Они знают меня лучше, чем я сама, — ответила она. — Они это поощряют. Это его сбило с толку. Он моргнул, почти разочарованно. — Значит, их ничем не шокировать? Даже тобой? Уэнсдей наклонила голову. — Ты думаешь, что шок – это мера глубины. Ты считаешь, что тьма ценна только тогда, когда ею размахивают как оружием. В этом твоя ошибка. Калеб нахмурился. — И что тогда? Что еще в тебе есть? Её взгляд всего на секунду скользнул к посту медсестер. Энид склонилась над планшетом, кудри падали ей на лицо, а цветочная заколка блестела на розовом халате. Энид спрашивала, чем она занимается в свободное время. Пишет ли она, какую еду любит, ходила ли когда-нибудь в походы. Вопросы обычные, раздражающе обыденные, и всё же они тревожили её сильнее, чем требования Калеба предъявить кровь. Энид хотела знать, кто она такая, а не просто что она сделала. Горло Уэнсдей сжалось, хотя лицо осталось непроницаемым. Она снова посмотрела на Калеба. — Я не трачу свою правду на тех, кто не способен её осознать. Его улыбка померкла, но он быстро взял себя в руки. — Как хочешь. Рано или поздно ты заговоришь. Ты слишком интересная, чтобы молчать. Он оттолкнулся от стола, довольный собственным мнением, и поплелся в свой угол. Уэнсдей продолжила записывать мысли, нажимая на карандаш так сильно, что тонкая бумага рвалась. Снаружи она казалась всё такой же неизменной и недосягаемой. Но внутри этот контраст грыз её. Калеб хотел признаний. Энид хотела разговора. Калеб видел в ней зрелище. Энид видела в ней человека. Калеб предложил партнерство. Энид предложила... что-то, чему Уэнсдей отказывалась давать имя. Уэнсдей уставилась в свой дневник, не зная, что и думать об этой бессмысленной череде слов. Тишина была лучше его шума. Но отсутствие Энид давило куда сильнее.