Блок Б13

Следующий день тянулся мучительно медленно. Уэнсдей взяла за правило игнорировать Нолана, чтобы не поощрять иллюзию дружбы. Прямо перед обедом появился инструктор по йоге, чтобы провести «просветляющее исцеление корневой чакры». Из устаревшего бумбокса доносилась успокаивающая музыка, а инструктор начала занятие с «минутки благодарности». Один за другим пациенты перечисляли то, за за что они были признательны. Калеб адресовал свой комментарий Уэнсдей. — Я благодарен, что к нам наконец-то присоединился кто-то с такой же железной волей, как у меня, какой бы крошечной она ни была. Ее глаза сузились. Он ответил коротким кивком. — Хорошо, Калеб, — сказала Лианн, та самая мисс Йога, сложив ладони. — Приятно замечать тех, кто рядом, верно? Дайте им понять, что их ценят! — Ее взгляд остановился на Уэнсдей. — Хочешь быть следующей? — Нет. — Ну ладно. Уэнсдей не стала утруждать себя упражнениями, вместо этого она оценивала физические возможности каждого. Ради собственного развлечения она представляла, как застряла бы с ними в лесу в игре в «ножевые салочки». У Калеба была развита верхняя часть тела, но не хватало выносливости, остальные же отстали бы от него еще раньше. Жалкое зрелище. Ей не хотелось этого признавать, но отсутствие еды начало сказываться. Во время обеда зашла медсестра, чтобы «поболтать». — Мы понимаем, что на новом месте бывает трудно адаптироваться, но нам действительно нужно, чтобы ты начала есть, прежде чем мы примем меры предосторожности, — сказала медсестра Холли. Ее тон был приятным, но механическим, словно она зачитывала инструкцию. — Вы ведете себя так, будто вам не все равно, — холодно ответила Уэнсдей. — Конечно, нам не все равно. Это наша работа! Но Уэнсдей знала: дело скорее в том, чтобы обезопасить себя от гнева начальства, чем в искреннем беспокойстве. Персонал не был совсем уж бессердечным, но им не хватало настоящей эмпатии. Скорее всего, это защитный механизм: если они будут принимать всё слишком близко к сердцу, постоянные выписки и рецидивы просто опустошат их. В отделении оставалось уныло до тех пор, пока не пришла дневная смена. Именно тогда Энид изменила саму атмосферу. Холли слабо улыбнулась, что-то черкнула в блокноте, будто каждый вдох Уэнсдей требовал протокола, и оставила её в покое. Ровно в три часа раздался стук. — Юху, это я! Энид проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь. Уэнсдей продолжала лежать, но повернулась на бок, чтобы посмотреть на неё. — Когда у тебя выходные? Энид театрально ахнула. — Ты уже пытаешься от меня избавиться? После того, как я подарила тебе растение? — Мне интересно, будешь ли ты здесь, когда я уйду. Срок принудительного содержания — семьдесят два часа, верно? Значит, завтра вечером я должна быть на свободе. Энид вздохнула, нерешительно подошла к кровати и опустилась на край. — Послушай... завтра тебя не выпустят. Большинство остаются здесь на пару недель, а то и на месяц. Мы хотим убедиться, что человек готов к возвращению. Пока что ты не ешь, не участвуешь в группах и выглядишь абсолютно подавленной. Я бы не доверила тебе пойти домой – вдруг ты снова попытаешься покончить с собой. Уэнсдей подозревала нечто подобное, но мягкий голос Энид все равно задел за живое. В её броне появилась крошечная трещина. — Значит, мне нужно поесть и убедить тебя, что это моё обычное состояние? Можешь спросить у моей семьи. Уверена, они с радостью подтвердят. — Я чувствую, когда люди лгут, так что даже не пытайся. Ты можешь быть мрачной, но это, — Энид указала на неё, — это не ты. Не совсем. Уэнсдей заметила, как близко они сидят, и выпрямилась, скрестив ноги так, чтобы её колено намеренно коснулось бедра Энид. Та не шелохнулась, хотя её глаза отчаянно пытались не смотреть вниз. — Выбраться отсюда будет проще простого, — сказала Уэнсдей с непоколебимой решимостью. Она вкрадется в это бедное, растерянное сердце Энид, заставит её поверить в своё исцеление и выйдет на свободу. За ужином Энид то и дело поглядывала через весь зал на то, как Уэнсдей неохотно ковыряет макароны с сыром. На вкус они напоминали пластик и ложились в желудок тяжелым комом, но она заставила себя глотать. Ей хотелось что-то доказать и Энид, и персоналу. Когда она закончила, Энид предложила ей «дай пять». Уэнсдей лишь прищурилась. — Ладно, может, в другой раз. И еще... к тебе пришли. Родители ждут на территории, если хочешь их увидеть. Можешь отказаться, конечно. Но бонус в том, что ты проведешь целый час на улице. Я буду присматривать, но отойду подальше, чтобы вы могли поговорить наедине. — Я не против капельки поднадзорной свободы, — ответила Уэнсдей, тщательно скрывая облегчение. Ей уже осточертело пялиться в окно. Энид вывела её на улицу. Уэнсдей тут же принялась искать пути к отступлению. Внутри всё было слишком надежно, но снаружи семья могла бы помочь. Она бы легко обогнала Энид. Поездка в лифте прошла в тишине, пока Уэнсдей не покосилась на медсестру. Энид прочистила горло. Снаружи Гомес широко раскинул руки, словно представляя великое чудо. — Рад тебя видеть, моя маленькая гадюка! Дядя Фестер так гордился бы твоим первым психиатрическим начинанием! — Мортиша несла большую черную дорожную сумку с вещами Уэнсдей. Она слабо улыбнулась и жестом пригласила следовать за ними в сад. Территория оказалась больше, чем ожидалось: высокие живые изгороди, сочная трава, даже розарий. Повсюду росли деревья, хотя ни одно не было достаточно высоким, чтобы с него можно было разглядеть, что за стенами. Для побега нужны инструменты. Мать заметила этот расчет в её глазах. — Дорогая, как бы нам ни хотелось, чтобы ты вернулась домой, мы не можем забрать тебя сейчас. — С дядей Фестером у вас проблем не возникло. Вы дважды проносили ему электрошокер и веревку, чтобы устроить побег. — Да, но обстоятельства были иными. Он был опасен для окружающих, а не для самого себя. Мы... мы не можем тебя потерять. — Голос Мортиши дрогнул. Она отвела взгляд. — Отец? — тон Уэнсдей прозвучал более умоляюще, чем ей хотелось. Здесь, на воле, она чувствовала себя меньше и слабее, чем в палате. Гомес тяжело вздохнул и покачал головой. — Твоя мать права. Если бы ты оказалась здесь из-за безумия на почве убийства, мы бы уже планировали твой побег! Но это... Терпение, querida. — Энид? Энид тут же встрепенулась и быстро подошла. — Что случилось? — Пожалуйста, скажи моим родителям, чтобы они ушли. Я больше не желаю с ними разговаривать, но всё равно хочу остаться на улице. Ты можешь присмотреть за мной в одиночку? Или нам стоит соврать и сказать, что ты моя близняшка? Аддамсы обменялись взглядами и приняли её отказ. — Надеюсь, скоро мы помиримся, еще до рождения малыша. Мы оставим твои вещи у двери, — мягко сказала Мортиша. Когда они скрылись из виду, Энид вздохнула и пошла с Уэнсдей дальше в сад. — У тебя скоро появится братик или сестренка. Рада? Уэнсдей злобно посмотрела на неё, опускаясь на скамью у роз. — В тот день, когда я узнала о плоде, я решила, что миру вполне достаточно и одной Уэнсдей. — Оу. — Энид села рядом, пиная траву своими белыми кроссовками. — Чем ты занимаешься в свободное время? Вне этой унылой больницы у тебя должна быть какая-то жизнь. — Уэнсдей откинулась на спинку скамьи, не сводя с неё глаз. Энид заерзала, пытаясь выдержать этот взгляд. — Ну... я читаю, когда лень что-то делать. По выходным встречаюсь с друзьями или хожу в походы. Наверное, я «дитя природы». Но работа отнимает кучу времени. Иногда вкалываю семь дней подряд, прежде чем получу два выходных. На самом деле, я очень много работаю. — Она тихо рассмеялась над собой. — Нет никого на примете? Глаза Энид округлились. — Нет... пока не нашла того самого. А у тебя? — Она тут же поморщилась. — Ой, прости, это, наверное, было лишним... — Никогда. Я никогда не была на свиданиях. Большинство людей не способны вынести Аддамса. — Ты ведешь себя так, будто тобой невозможно наслаждаться, но это не так, Уэнсдей. Взгляд Энид смягчился, и Уэнсдей почувствовала стеснение в груди – дыхание перехватило. Тишина была напряженной для Энид, но блаженной для Уэнсдей. Она наблюдала, как блондинка нервно вертит в руках свою заколку-подсолнух, а затем теребит пальцы, не понимая, не зашла ли слишком далеко. — Энид? — Та медленно закрыла глаза, словно готовясь к удару. — Да? — Тебе трудно сохранять самообладание рядом со мной. Почему? Энид покраснела до корней волос. — Э-э... — она откашлялась. — Ты очень проницательная, а я идиотка. — В её глазах заблестели слезы. — Клянусь, я обычно не такая. Я не сижу целыми днями в полном смятении и раздражении из-за пациента. Такого никогда раньше не было. Уэнсдей, которая обычно наслаждалась чужим дискомфортом, почувствовала легкий укол вины. Или, может, это всё те пластиковые макароны. — Мне не следовало спрашивать. Оставь свои тревоги для кого-нибудь другого, — бросила она равнодушно. — Но покер-фейс у тебя никудышный. — Я... да. Я совсем не умею скрывать чувства. Давай вернемся, пока у нас обеих не возникло проблем. Мне нельзя быть здесь без твоих посетителей. Можем мы, — она запнулась, тяжело сглотнув, — просто забыть мою реакцию? Я очень дорожу этой работой. — Я не из тех, кто целует и бежит рассказывать. — Но мы даже не целовались, это... — Пока нет. — Уэнсдей! — взвизгнула Энид, вспыхнув невероятным оттенком розового; у неё горели даже уши. Уэнсдей одарила её удовлетворенным взглядом и больше не проронила ни слова. Путь обратно в лифте прошел в натянутом молчании. Энид бормотала себе под нос: — Это нелепо. Меня точно уволят.