Peek-a-boo!

Катя абсолютно точно оставляла свой дневник в ящике стола — сделав последнюю запись, спрятала его под кипой бумажек и канцелярских принадлежностей. Книжечка в зелёной обложке просто-таки утонула среди скрепок, скобок, ластиков, зажимов для бумаг, огрызков карандашей. А теперь она её там не находила. Покружив по своему «кабинету», Пушкарёва зажала уши ладонями — ледяными от нервов. За стеной собирались члены совета директоров, которые вот-вот узнают правду… Нет, сначала они поболтают о своих делах — о грядущей свадьбе Киры и Андрея, о новом костюме Маргариты Рудольфовны, о здоровье Павла Олеговича. Милко расскажет о новых идеях, о внезапно посетившем его вдохновении, о новых мОделях. А потом Катя всё испортит. Акционеры откроют папки с отчётом, всё ещё улыбаясь какой-нибудь искромётной шутке Малиновского, вчитаются… Пока Пушкарёва будет потеть, бледнеть, краснеть. Драть кожу на пальцах, кусать губы, дышать через раз, хотя она готовилась! Репетировала перед зеркалом, репетировала перед Зорькиным — правда, шёпотом, чтобы папа не услышал. Десять раз переписывала заявление по собственному, представляла, как торжественно вручит его шефу. Или трусливо подкинет ему на стол, а сама сбежит. Даже думала о том, чтобы «заболеть» и на совет не явиться, но Жданов достал бы её в таком случае и из постели, и с больничной койки. Может быть, и на тот свет добрался бы, распихивая чертей и ангелов локтями, в поисках своей секретарши. Исключительно потому, что та торчит ему красивый отчёт с изумительными цифрами. Иных причин нет. И никогда не было, а всё, что было… — Катенька, вы готовы? Что-то потеряли? — Дорогой друг и президент просунул голову в её каморку, весь заходить не стал — не царское, видимо, дело. Катя смахнула со лба прядки, выпавшие из причёски. — Ничего, Андрей… Палыч. Всё хорошо, я уже иду. — По одному известному направлению. Бодрым солдатским маршем, как папочка учил. Прикинув, что кроме неё в кабинете никого быть не могло — кому захочется лишний раз дышать пылью? — да и не отлучалась она никуда особо, всё вертелась как белка от компьютера к ксероксу, Катя решила поверить в версию, что дневник просто по привычке сунула в сумку, а не в стол. Но времени проверять уже не было — Жданов дышал в спину, призывно распахнутые двери конференц-зала ждали только её. Всё личное стоило оставить на потом, какой-нибудь другой Кате Пушкарёвой — альтернативно-параллельной, сахарно-сопливой, нервно-накрученной. А пока — только сухие цифры. Серьёзный бизнес и никаких чувств, кроме сосущего под ложечкой. — А где… — Скользнув взглядом по суду присяжных, глубоко-рыжей макушки она не обнаружила, хотя её носитель, пожалуй, был одним из немногих акционеров, которых стоит воспринимать всерьёз. Воропаев был непредсказуемым, умным, опасным. Воропаев был занозой в ждановской заднице, но пушкарёвской иногда тоже перепадало: когда Александр Юрьевич появлялся в стенах компании, методично оплёвывал ядом всех на пути к президентскому кабинету, а затем втекал тенью в Катину каморку и… — Александр Юрьевич к нам не присоединится? Жданов-младший пожал плечами, Роман Дмитрич оглядел помещение, словно впервые его видел. Мысли вице-президента явно были где-то не здесь. Возможно, под юбкой у какой-нибудь бабочки. — Саша в командировке, — больше всем остальным, чем Пушкарёвой, сообщила Кира, прокручивая кольцо на пальце. Тоже нервничает, интересно, почему? Ведь её жених ей совсем не изменяет, он же с Катей! Пока рядом с Андреем этот зубастый цербер, ни одна бабочка не присядет сверху, ни одна рыбка не прошмыгнёт через рукав или штанину к дорогому президентскому телу!.. Потом, Катя, всё потом. Учитывая, что Воропаева нет — и это замечательно! — ей достанется на один испепеляющий взгляд меньше. Что, в целом, ситуацию не сильно улучшало. — Екатерина Валерьевна, я думаю, вы можете направить отчёт Александру по электронной почте, — мягко предложил Павел Олегович, притягивая к себе чёрную папку. Только что он мило болтал с будущей невесткой об ужасной лондонской погоде, а сейчас открывает, сейчас читает, сейчас… продолжает улыбаться. А Екатерина Валерьевна не дышит. Вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула, отгородившись им от членов совета директоров, переводит взгляд с одного холёного лица на другое. Кажется, Кристина Юрьевна снова подколола губы, а у Маргариты Рудольфовны кончики бровей натянулись повыше. Жданов-старший в своей извечной чёрной водолазке, поправляет на носу очки — точно таким же жестом, как и его отпрыск. Милко даже не старается вникать, только игриво перешёптывается со старшей Воропаевой о чём-то своём. Роман Дмитрич лениво перелистывает страницы, а Андрей… — Как вы можете видеть, компания уверенно движется к успеху, предыдущая коллекция замечательно продалась, — светится. Ликует и бликует стёклами очков, почти любовно поглаживая прозрачные файлики. — Впереди у нас сотрудничество с Японией, думаю, мы даже сможем отправить туда своего представителя. Он указал кончиком шариковой ручки на свою невесту. Ну да, Пушкарёву на Мадагаскар к лемурам, а Воропаеву — к само́й Фудзияме, мартышкам на горячих источниках блох вычёсывать. Всех распределил господин президент! Только… где? Где удивление? Испуг, истерика? Швыряние попавшими под руку предметами, вытрясание души из одной чересчур своенравной секретарши? Почему температура в конференц-зале ещё не упала до нуля и никого не выносят с инфарктом ногами вперёд? — Э-э, Роман Дмитрич, можно? — Катя, поймав взгляд маркетолога, кивнула на папку с отчётом. Себе копию она класть не стала, и так наизусть выучила всю эту чушь, пока сочиняла. Да и реальные цифры въелись в сетчатку… Малиновский протянул ей папку несколько удивлённо. — Спасибо. Чёрный пластик под пальцами, белые листы перед глазами, в стройных колонках и строчках… Блядь. — Что-что, Екатерина Валерьевна? — Переспросил Андрей, отрываясь от лучезарного бахвальства перед родителями. Кажется, она подумала вслух, слава богу, негромко. Кажется, она перепутала папки, слава… кому? Какая собака её отвлекла и сбила с праведной идеи признаться во всех грехах, заодно и эту сладкую парочку по левый локоть на эшафот за собой потянуть? Воропаева же нет сегодня. А он ведь догадывался. По крайней мере, в последнюю их встречу вид у Александра Юрьевича был миролюбивый и довольный, что очень подозрительно! Даже особо не кусался, так — клацнул зубами и облизнулся, словно что-то предвкушал. Учитывая его положение и наличие связей, мог и выяснить реальную ситуацию, в которой оказалось ЗимаЛетто. И, разумеется, придержать это знание до дня X, чтобы эффект был внушительнее. — Ничего, Андрей Палыч, вы правы — идея с точкой в Токио, конечно, очень смелая, но при достаточном финансировании и успешных переговорах реализуемая. Естественно, не сразу, но компания может выйти не только на восточноевропейский, но и восточноазиатский рынок. Лет так через двести, каким-то чудом. Когда фирма разгребёт Авгиевы конюшни долгов, восстановит репутацию после не самых удачных коллекций, найдёт себе хороших юристов не на аутсорсе, а ин-хаус, парочку адекватных финансовых директоров, вице-президента без нелегальных идей и работников административного этажа без неудержимой склонности к распитию кофе и выяснению отношений в рабочее время. — Екатерина Валерьевна, это вы как всегда составляли отчёт? — Маргарита Рудольфовна улыбнулась ей идеально вежливо, выверенно, сразу видно — бывшая актриса. Куда лучшая, чем Пушкарёва — у той и пот над губой уже выступил, и глаз дёргается от нервов, и чёрный пластик под пальцами отчаянно скрипит, сжимаемый. — Такой большой объём работы и в одиночку… Как же вы справляетесь? Зелёные глаза прохладно очертили её фигуру, задерживаясь на сизой блузочке с рюшками, на бесформенной юбке и отсутствующем маникюре. — Почему же одна, — откашлявшись, Катя прижала папку к груди, словно та могла послужить бронежилетом на случай, если Воропаев всё же ворвётся в конференц-зал, потрясая реальным отчётом и огнестрелом. — Это была командная работа. Обвела взглядом неразлучников — куда же без их творчества?.. с одним его примером Катя успела ознакомиться с месяц назад, — главу отдела продаж, искренних усилий которой было недостаточно, чтобы откопать всё глубже закапывающую себя компанию. Дизайнера, что, несмотря на регулярные перформансы и хлопанье дверьми, своё дело знал — отрисовывал эскизы, сбивал в списочек необходимые материалы, со своей ОлЕчкой муштровал манекенщиц, даже парочку выгнал за неподдержание модельных параметров и нарушение рабочей дисциплины — пара несчастных мотыльков не справились и всё-таки подлетели слишком близко к местному светочу, забыв про необходимость отрабатывать подиумную походку. Возможно, в деле также была замешана бдительная Кира Юрьевна, но на этаже были слышны только напутствующие проклятия с характерным акцентом. — Это замечательно, что у вас тут сложилась команда, — ознакомившись с последним листком, кивнул Павел Олегович и стянул очки, смотря куда-то сквозь Пушкарёву. — В нашем деле это очень важно, вот, помнится, мы с Юрой… Очень невежливо не спрашивая разрешения, Катя развернулась на выход, всё ещё разглядывая отчёт. Тот самый, который она сама составляла (ладно, с помощью Коли, ибо к совету совсем зашивалась, заливаясь кофе, слезами — казалось бы, отплакала уже своё! но нет, — и клятвенными обещаниями самой себе обязательно разлюбить Андрея Жданова) и множила на казённом принтере. Цифры действительно были изумительными и очень смелыми. Нет, в теории ЗимаЛетто могло выйти на такой уровень. Сразу после японского контракта и коллаборации с Гуччи. — Катенька, а вы… — Её локтя коснулся дорогой президент, но Катенька, тряхнув рукой, даже не обернулась. Сначала локоть, затем плечо, шея, которую он расцеловывал, плечи, которые сжимал своими лапищами… Глаза, в которые Пушкарёва уже устала призывно смотреть, немо умоляя Жданова п.о.н.я.т.ь. Наконец сообразить, почему верная помощница и — ха! — любовница ему уже месяц яйца выкручивает. Практически в лоб орёт: «я всё знаю!», но Андрей Палыч упрям во всём — решил когда-то, что Катя — доверчивая дура, теперь хоть обнамекайся. — У меня много работы. — Уже зубы сводит от этой идиотской отмазки. Когда у неё этой работы было мало? — Если вы не возражаете, я пойду. Уйти требовалось срочно. Но стремительный побег, как и торжественное отчаливание тапочками вперёд откладывались — следовало разобраться. Во всём. Почему на столе оказались не те, то есть те, но всё равно не те отчёты? Куда делись настоящие, особенно два экземпляра с инструкцией по применению развесивших уши дурнушек? Кто их забрал или украл? Кто ещё теперь в курсе реального положения дел в компании и Катиного незавидного положения подножного коврика? Куда делся дневник? На последний вопрос Пушкарёва надеялась найти ответ незамедлительно: вот же каморка, вот стол, вот сумка под ним… Сейчас она откроет её, пороется и среди блистеров с таблетками — от головы, от живота, от сердца, — листочков с заметками, выпавших из кошелька монеток, россыпи шпилек найдёт зелёную книжицу. Впишет туда какую-нибудь умную мысль, поставит жирную точку, а затем, доработав день в этом заведении, где каждое утро начинается одинаково — с горчащего кофе и приторной лжи, — поставит точку в отношениях… что ж, это действительно были отношения — больные, насквозь лживые, дурацкие — с Андреем. Инструкцию она выложит ему на стол вместе с открытками и мягкими игрушками. Или зачитает вслух, предъявляя в порядке упоминания плюшевые вещдоки. Может, ни слова не скажет, просто молча уйдёт — в конце концов, Катю ждёт Юлиана, обещавшая сделать чудо и вырвать Пушкарёву из душащих лап ледяной Москвы. В отпуск хотелось очень сильно. Ещё в психоневрологический диспансер и на исповедь к батюшке. Свой собственный ей точно голову открутит за такие фортели, так что придётся обойтись тем, что по идее должен быть беспристрастным и отпустить ей все грехи. — Где? — Выдохнула вслух, вывалив содержимое сумки на стол. Дневника не было. — Где? В ящике его тоже не оказалось. Как и под столом, и на полке. Полка, полка… — Где? — Полностью отдавая себе отчёт, что выглядит как полоумная, Пушкарёва залезла в щель между стеллажом и стеной. Именно туда она запихнула злосчастный пакет с шедевром эпистолярного жанра авторства Роман Дмитрича и его — да, именно его! — подарками. Пусто. Ничего. Только пыль — на полке, на полу, на Катиных пальцах. Хотя, подождите… В пыли на полу — уборщицы явно игнорировали эту часть президентского кабинета, а у Кати не было сил на самостоятельную уборку, — явно виднелся след. Нечёткий, едва заметный, но след от обуви. Следопыт из Пушкарёвой был так себе, но, возможно, это была туфля. Туфель — мужской, судя по размеру (куда больше пушкарёвского тридцать седьмого). Опустившись на жалобно скрипнувший офисный стул, она прикрыла глаза. Думала, что хуже уже не будет? Что собрание будет худшим — не считая того момента — событием этого дня, месяца, квартала? Ха! За дверью приглушённо бубнили голоса членов совета директоров, звенели кофейные чашки и бутылки с водой, стучали каблуки — Викторию опять гоняли за конфетами и бутербродами. Малиновский снова шутил, Милко голосил про японскую коллекцию: «…есть у мЕня Одна знакомая Икона моды — Чио-Чио-сан!», Кристине удалось развеселить наконец свою сестру. Брат им настроение не портил, мерзкая секретарша убралась в свой чулан и глаза не мозолила… Красота! На автомате протерев пальцы влажной салфеткой и даже не удосужившись попасть ею в мусорное ведро под столом, Катя уставилась невидящим взглядом в экран компьютера. Даже открыла какой-то экселевский документ, потыкала курсором в ячейки… Настроение было нерабочее настолько, что идея сбежать прямо сейчас казалась всё соблазнительнее. А, может, всё-таки?.. К Андрею она подошла, когда Ждановы покинули офис, поцелуями и рукопожатиями попрощавшись со всеми, Вуканович упорхнул в свою мастерскую — не иначе, кимоно шить, — Кира, клюнув жениха в щёку с торжествующим «можешь же, когда хочешь» при свидетеле в виде застывшей в дверном проёме кладовки Кати, выплыла в приёмную в объятия своей подруги. Наверное, сейчас будут обсуждать ждановский триумф за йогуртовыми пирожными. У Пушкарёвой тоже всё вроде в шоколаде, но если принюхаться… — Катюш, — бархатно-баритоновое мазнуло по её щеке. Оттянуло ворот блузки, щекотно лизнуло кожу шеи. — Вы молодец, впрочем, как всегда. Чего ещё от вас можно было ожидать? Он оказался рядом слишком быстро, Катя просто не успела выбрать из подборки пассивно-агрессивных ответов нужный. Она с того злополучного дня вообще много их придумала, некоторыми успешно пользовалась, но сейчас, когда горячие пальцы оглаживают скулу, а в ухо льётся отвратительный отравленный мёд и коленки подгибаются — так слабо, так позорно… — А разговоров-то было… И стоило мне нервы трепать? А, Кать? Я даже успел представить, как вы показываете акционерам реальный отчёт мне назло. — Без очков его лицо такое знакомое, а выражение на нём тёплое, внимательное. Вчера он с таким же тыкался ей носом в шею, кружил по кабинету и не отпускал домой. Пытался прорваться через папку с бумагами, через Катины шарф и пальто, через стену, что она вокруг себя возвела. Упорно бодался с ней, всё больше растрёпывая себе чёрную чёлку, а Пушкарёвой — весь её неприступный образ. Сложно было оставаться Снежной Королевой, когда внутри и внизу всё горело от ощущения рук на коже, губ на губах, его запаха в носоглотке. — Что вы, как я могла? — Горько усмехнулась она. Всё же нашла в себе силы заглянуть в лукавые карие глаза. Надо же, ни грамма злости, ни капли недоверия, ни толики омерзения, каков актёр!.. А вдруг это он спёр дневник, пакет и реальные отчёты? — Подставить наше общее дело… Мы ведь команда. Особенно в постели. Классический тройничок: она, он и его верный конь, пёс, козёл, скотина, моральный урод, аморальный шут друг и вице-президент. — Вот и славно, — огладив её плечи, Жданов отстал. — …вы что-то хотели? — Д-да, я… — Смелее, Пушкарёва, кто тут ему целый месяц нервы делал? — Я хотела бы отпроситься на сегодня, на остаток дня. Я… Она глубоко вдохнула, собирая себя в более-менее вразумительную кучку. Ещё немного лжи, ещё капелька притворства. — Андрей, — сократив дистанцию между ними, Катя приникла к его груди, — я очень устала. Вот это было правдой. Последние несколько месяцев выдались адскими, да что уж там — вся её карьера в ЗимаЛетто! — Маргарита Рудольфовна была права, что касается отчётов — я почти всё делаю одна. Это большой объём информации, который надо перелопатить, и это утомительно, и я… — Хорошо, — прервал её сбивчивый полушёпот Андрей, всё ещё улыбаясь, довольный сегодняшним представлением. Как по нотам, господин Жданов! Осталось отправить свою мартышку в тёплые края. — Отдыхай. Ты этого заслужила как никто другой. И чмокнул в лоб почти по-отечески. Господи, как же горько… Кое-как собравшись, Пушкарёва выперлась на выход. Даже не стала отвечать удивлённым — куда это она собралась в разгар рабочего дня?! — женсоветчицам, только устало отмахнулась. Киру тоже проигнорировала — и брови её выгнутые, и тон по стеклу режущий. Подтяфкивающую рядом Клочкову, пытающегося пошутить и убрать кислую мину с Катиного лица Федю. Алгоритм действий был простой: спуститься до подземной парковки, залезть в машину, опционально — побиться головой об руль, уехать… куда? Родители будут задавать вопросы, Андрей ждёт её завтра, Юлиана тоже ждёт, ведь Катя сказала, что уволится сегодня и перейдёт работать под её крыло. Может, на больничный уйти? На такой, с которого возвращаются загорелыми и отдохнувшими? Или с лестницы сигануть и ногу сломать — чтобы точно был повод сложить лапки и ничего не делать?.. Нет, так она будет заперта в одной квартире с родителями. Их заботу и на здоровых ногах переносить было тяжко, а уж в гипсе… Поигрывая ключами и прислушиваясь к их звону, эхом отскакивающему от стен парковки, Пушкарёва выцепила взглядом свою машину. И на кой они с Колей такую взяли? Огромная, пафосная, дорогущая. Одни понты, а умения водить или хотя бы внешне соответствовать такой тачке — по нулям. — Эх-х, — судорожно вздохнув, Катя двинулась между припаркованными рядом машинами и споткнулась обо что-то. Устояла, оперевшись ладонями на собственный автомобиль, но испугаться успела. Сейчас бы собирала очки и брекеты по бетонному полу. — …?! Под её ногами ничего не было. Пустота — только пол. Чёрные шины машин, трещинки в бетоне. Покрутившись на месте, Пушкарёва прислушалась — шуршание. Непонятное шуршание из ниоткуда — ничего в окружающем мире не могло издавать такой звук. Может, в карманах что-то?.. Нет. И в сумке нет. Влево, вправо, вокруг себя — подол Катиного пальто точно что-то задевал, что-то бумажное… — Бред какой-то, — выплюнув себе под нос, она пнула мыском сапога прозрачный воздух над полом парковки. Реальность слегка задрожала. Исказилась — словно чья-то рука смяла ткань пространства. В нескольких сантиметрах от пола, где только что побывала её нога, мелькнул бумажный уголок пакета. — Боже. Она явно перетрудилась и теперь её мучают галлюцинации. Точно, сошла с ума от переработок! Глаза устали, мозг не соображает и глючит — дорисовывает то, чего нет, то, что не существует, то, что… Пакет! Вот же он, только что тут был — определённо был, смятый, пыльный, тёмно-зелёный. Прямо как обложка её дневника… На пробу пнув воздух ещё раз, Пушкарёва застыла с поднятой ногой под тихий шелест падающих на бетонный пол открыток, конвертиков, валентинок. И пиджака — чёрного, мужского. Прям как та туфля. — Какая туфля? — Она снова начала говорить вслух. Совсем заработалась девочка. Настолько, чтобы сперва не понять, что реплика-то не её. — Что? — Катя снова завертелась. Теперь уже слуховая галлюцинация раздалась в паре метров от неё, где-то за багажником автомобиля. Обогнув его, Пушкарёва осторожно огляделась. — Кто здесь? Эй!.. Не смешно. Федь, ты?.. Вылезай. Ответом ей послужил едва слышный шорох. — Ну, или прибей меня здесь, я так больше не могу… — Разблокировав двери своей машины, Катя открыла заднюю дверь и плюхнулась на сидение, рассматривая неожиданную находку перед собой. Задавать вопросы самой себе было страшно. — Федь, я так устала, ты не представляешь. Каждый день я мечтаю о том, что всё это обязательно закончится, только оно не кончается… Я не знаю, что делать: бежать или остаться? Молчать или сказать, что мне делать с родителями, с Колькой, с Андреем… Палычем, с собой. И почему я даже сейчас, когда брежу, ставлю себя на последнее место? А, Федь? Пихнув сапогом пакет, Катя снова убедилась в его реальности. Лежит себе, такой потрёпанный, с отпечатками чьих-то ладоней в пыльном налёте. И пиджак ещё этот… Подняв вещицу, Пушкарёва осмотрела лацканы, карманы, подкладку. Обычный предмет гардероба. Сигареты в левом кармане, во внутреннем — зажигалка и клубничный леденец. Закинув конфетку в рот — даже если отрава, хуже уже не будет, — она поднесла пиджак к лицу. — Хм… — Пахло знакомо. Почти выветрившийся мужской парфюм: подгоревшие деревяшки, табак, какая-то сладкая специя. Где же она его — как это правильно говорить? — могла слышать? — Нравится? — Прошептало где-то совсем рядом, заставляя её выронить вещь. Под бешеный стук собственного сердца в груди Пушкарёва заозиралась. В салоне было пусто, может, невидимый шутник прячется в багажнике? Вскочив, она потопталась по малиновским открыткам, вскинула крышку багажника одной рукой — раньше так не получалось, тяжёлая, зараза, но адреналин электрическим током прошивал тело, искрил на языке, вибрацией отдавал в глаза. Пора было расправиться с этой неведомой хренью! Багажник был так же пуст, вокруг никого не наблюдалось. Покружив вокруг массивных бетонных колонн, Катя воздела глаза к потолку: есть ли тут камеры? И фиксируют ли они её безумие? А можно ли через них говорить? — Блядь… — Во второй раз за день прошипела себе под нос помощница президента модного дома ЗимаЛетто. Ситуация начала откровенно бесить. В сущности, можно было закинуть пакет в машину, да и уехать уже куда подальше, но Пушкарёва всегда была любопытной девочкой. — Где же ты? — Какой грязный рот… — Снова этот шёпот, глубокий, точно мужской и… игривый? Он с ней играется! Это чёртово приведение, плод пушкарёвского воспалённого воображения смеет играть, когда ей так плохо, когда её всё бесит, когда весь мир кажется враждебным, чужие взгляды обжигают кожу, прикосновения Андрея оставляют на одежде подпалины, на губах — горечь, в душе — мутный осадок. Кружа вокруг машины, Катя почти чувствует азарт. Сюрреализм происходящего бодрит, подстёгивает хлыстом, заставляет высунуть голову из болота, в которое она самостоятельно себя загнала. Ставший уже знакомым аромат мужского парфюма мелькнул своими парфюмерными нотами где-то совсем рядом. За собственным громким дыханием и стуком каблуков Пушкарёва не слышала чужих телодвижений, слои одежды мешали, в них становилось жарко. Кинув берет, шарф и, чуть подумав, пальто в салон, она снова огляделась. Так, пакет надо всё-таки убрать, а то во второй раз потерять его… Едва Катя наклонилась, дабы собрать рассыпавшиеся открытки, её зада что-то коснулось, словно ей кто-то дал очень лёгкого пинка. Резко развернувшись, она впечаталась макушкой в зеркало бокового вида стоящей рядом машины. Шипя, разогнулась и прищурилась: так, следов на полу не видно, звуков посторонних тоже нет — видимо, человек-невидимка затаился где-то. Вопрос, где? Вдавив очки в переносицу, Катя напрягла глаза. Колонна, вторая, белый автомобиль, серый — Кирин, чья-та синяя машина, слегка покоцанная. Несколько небольших чёрных, большой джип, красная с висящими на зеркале заднего вида игрушками в виде игральных костей. Порш Андрея, а рядом, кажется, машина Малиновского. Рядом с Катиной — большая чёрная иномарка, с другой стороны — цвета мокрого асфальта… Да вот же. Участок воздуха в метре от неё — подобрался совсем близко, сволочь! — едва заметно рябил, как при сильной жаре. Стараясь сделать вид, что ничего не заметила, Пушкарёва медленно двинулась в противоположную сторону. Запах сладковатого табака и коричных палочек в футляре из красного дерева последовал за ней — почуяла, когда пару раз обернулась, чтобы её преследователь (или жертва) не расслаблялся. Сделала вид, что почти потеряла надежду отыскать невидимку, даже всхлипнула, навернув пару кругов около близстоящих автомобилей. Глаз на затылке у Кати, конечно, не было, но вот спина явно чувствовала чужое присутствие за ней. Теперь, когда она привыкла к незримому присутствию кого-то, стало значительно проще. Например, немного расслабиться и выдохнуть. Например, встав посреди парковки, потянуться руками вверх, покачаться из стороны в сторону, разминаясь. Например, резко развернувшись на середине шага, метнуться вперёд и налететь на что-то. На кого-то — твёрдого, тёплого, выплюнувшего на выдохе: — Дрянь! — Попался. — Сама не веря в свой успех, вытаращилась в воздух Катя. Пространство перед ней рябило и изгибалось, а ещё издавало звуки и пахло. Воропаевым. И звучал недовольный сдавленный «ох!» как Воропаев. Выражался так же. — Александр Юрьевич?.. — Осторожно уточнила она у пустоты. — Вы же в командировке? Пустота перестала рябить, зато к Пушкарёвой явно подошла ближе. Пустота обдала её щёку горячим смешком: — А вы, Екатерина Валерьевна, в двух шагах от Кащенко. С кем вы разговариваете? Кате даже не нужно его видеть, чтобы знать: ухмыляется рыжий засранец абсолютно бессовестно. Наверняка выгнул одну бровь, смотрит так пронзительно-изучающе, словно перед ним экспонат из кунсткамеры. В общем-то, по мнению некоторых обитателей башни, именно это Пушкарёва из себя и представляла. — С призраком Александра Воропаева, очевидно, — задрав подбородок, Катя посмотрела туда, где по идее должны быть его глаза. — Что, кто-то всё-таки не выдержал и избавил мир от вас? — Вы полагаете, такие люди есть? — Пустота снова усмехнулась. Двинулась куда-то вбок, судя по ряби в воздухе. Катя двинулась следом. — Я же само очарование. А ещё вежливость, дружелюбие и альтруизм. — Спешу вас разочаровать, — голос раздался над Катиным ухом, когда она накинула пальто обратно себе на плечи и подняла с пола пиджак, теперь понятно, чей. — Я живее всех живых, просто… невидимый. Воропаев звучал несколько устало. Как будто у него уже было время, чтобы пройти хотя бы парочку стадий принятия. Сгребя в кучу плюшевых зайцев, собачек и обезьянок, Катя швырнула их на заднее сидение Инфинити. Нужно будет отвезти на помойку, а лучше сжечь. — И… как давно вы пребываете в этом состоянии? — Покосившись на наручные часики, Пушкарёва вздохнула. Чемодан в Египет придётся собирать в два раза быстрее, чем планировалось. Возможно, времени на объяснения с родителями не останется вообще… Итак, больничный? За спиной раздался шум — пустота протягивала ей смятые листки, исписанные округлым почерком. Подхватив их, Пушкарёва пристально вгляделась в предполагаемые наглые воропаевские глаза: — Читали? Понравилось? — Нет. — Воздух снова зарябил, словно Воропаев пожал плечами. — Крайне посредственное и разочаровывающее чтиво. — Кстати, как это работает? — Листки появились из воздуха. Буквально. Но сейчас Катя их видела. — Вы… делаете невидимым всё, к чему прикоснётесь? Кончик её шарфа завис в воздухе. Стёк с плеч, устремился куда-то вверх… Обвился вокруг чужой шеи удавкой, но не исчез. — Таким свойством обладаю только я и моя одежда. — Пояснила пустота. — Конкретно эта, костюм и пальто… — И туфли, — добавила Катя, с осторожным любопытством рассматривая свой аксессуар. Под её протянутой ладонью шерстяная ткань вполне реальна, так же, как реально ощущение ткани чужого пальто и… рубашки? Опустив руку ниже, она наткнулась на невидимую пряжку ремня, на пояс брюк. — Не стесняйтесь, Екатерина Валерьевна, лапайте. Что мне ещё остаётся? — Риторически вопросил прозрачный Александр, фыркая. Пушкарёва поспешила отдёрнуть руку и вернуть себе шарф. — Собаки меня уже облаяли — наверное, запах чуют, а человека не видят, вот и бесятся. Чуть машина не сбила и вы… уезжайте. — Что? Но стало совсем тихо. Часы показывали официальное начало обеденного перерыва, сейчас все, кто припарковался, ломанутся сюда. Первый лифт уже приближался, гулко гудя в шахте. Не дай бог Кира с Викой или, что хуже, Андрей! Единственный, кого сейчас хотела бы видеть Катя, это Воропаев — и то, только для того, чтобы восстановить градус нормальности этого мира и больше не пытаться угадать, с какой стороны он к ней подойдёт. Видеть его в стенах компании порой было достаточно пугающим, а уж не видеть при условии, что он видит её… Упаковавшись в салон, Пушкарёва стартанула на максимально возможной в таких условиях скорости. Прочь, прочь из этого проклятого места с его интригами, романами, Романами, сплетнями, финансовыми махинациями и паранормальными явлениями! …выдохнуть она смогла только после того, как пересекла Дорогомиловский мост и промчалась мимо строящегося Сити. Остановившись на светофоре, буквально заставила себя сделать глубокий выдох, ибо сосредоточенная на том, чтобы выбраться из чёртовой башни, даже не дышала. Вытерев каплю пота, стекающую по виску, Катя вдохнула полной грудью и подпрыгнула на сидении: — И-ик! Её берет парил между водительским и пассажирским креслом, кокетливо тряся розовым помпоном. — Что, забыли уже про меня, Екатерина Валерьевна? Как невежливо! — Пробасила в притворном удивлении пустота. Пушкарёва потёрла грудную клетку — сердце снова колотилось как бешеное. — Вы!.. Я думала, вы остались там! — Обернулась она назад. Помпон ударил её по носу и берет упал ей на колени. Судя по шороху, Воропаев откинулся на спинку сидения, уместившись прямо поверх пакета с творчеством Малиновского. Впрочем, только этого оно и заслуживало. — Да зачем мне там оставаться? — Невидимый Воропаев вскинул невидимую бровь. — Не настолько я люблю нашу компанию, чтобы в любом состоянии там околачиваться. — Но вы там были! Сегодня, — вдавив педаль газа, Пушкарёва направила машину дальше по улице. — Вы… Вы украли пакет и… мой дневник! Где он? Она чуть не потеряла управление. Хрен с ней, с инструкцией и любовными письмами, но её личные записи… Если Воропаев и с ними ознакомился, то можно въезжать на полной скорости вон в то чудесное бетонное ограждение. Или вот в этот замечательный столб. — Зелёный такой? — Уточнила пустота и, зарябив, явила откуда-то из своих недр записную книжку. Пушкарёва выгнула руку назад, ожидая почувствовать вес дневника в ней. — Я так и понял, что это дневник. — Вы читали? — Никогда бы не подумала, что сможет отчитывать Александра Юрьевича таким голосом, но с недавних пор Катя поверила в себя и ещё в парочку ненормальных вещей. — Александр. Юрьевич. Вы. Читали? Записная книжка всё же легла ей в ладонь, а кончиков пальцев коснулось чужое дыхание. Смеющееся и горячее. — Нет. Не совсем, — если она слегка двинет рукой, то заедет ему по зубам. Соблазн был велик. — Я открыл на первой странице, увидел дату, множество «я, мне, моё» и понял, что это ваши личные записи, а не рабочий ежедневник. На том и закрыл. Катя, не скрывая облегчения, выдохнула. Всё же немножко совести по воропаевским сусекам наскрести можно было. Или? — Не обольщайтесь. — Хмыкнуло за спиной, вторя её подозрениям. — Это не потому, что я глубоко уважаю вас как личность и женщину. Просто до ваших сопливых мемуаров мне нет никакого дела. Рабочие записи были бы куда полезнее, только зря бумагу мараете. Подавив желание вписаться именно этой стороной машины в какой-нибудь выступ потвёрже, Пушкарёва криво улыбнулась, отмечая в зеркале заднего вида, насколько это её уродует. Хотя, казалось бы — куда уж больше? Как там, Роман Дмитрич? «Железная пасть ненасытной страшилки?» — Обязательно воспользуюсь вашим советом. Там как раз осталось немного чистых страниц, новый дневник обязательно буду вести исключительно о работе… — …и совсем не об интрижках с почти женатым начальником и финансовых преступлениях! — Продолжил за неё Александр, дыша ей в затылок. — Дневник я и правда не читал, зато этот шедевр… — Листки инструкции на пару секунд зависли в воздухе. — …изучил, как и содержание всего этого дерьма. На пол машины полетели из порванного пакета тошнотворно-розовые, издевательски-блестящие открытки со стихами, комплиментами и признаниями. — Возник вопрос: а вы, Катенька, не охренели? — Голос из пустоты зазвучал громче, заполняя весь салон едкой правдой. Ведь Катенька действительно в какой-то момент своей жизни охренела — настолько, что поверила в любовь. — Кем вы себя возомнили? Джорданом Белфортом? М-м, забайкальская Фрина, снизойдите до меня, ответьте. Чем вы свели с ума Андрюшу — финансовой аналитикой или тем, что прячете под этими тряпками? За юбку Катю дёрнула невидимая рука. Злые слёзы скапливались в уголках глаз и жгли кожу своими дорожками. Скотина! Исчез с лица земли, нихрена не может, кроме как воровать чужие вещи и гавкаться с собаками, а туда же. Непробиваемая вы тварь, Александр Юрьевич, и… пожалуй, единственная тварь, с которой Пушкарёвой ничего не стоит поговорить честно. — Вы правда хотите знать? — До дома оставалось минут пятнадцать. Через пятнадцать минут Катя остановит машину, выкинет из салона себя, гору малиновского мусора, Воропаева за его невидимую шкирку. Ворвётся домой, покидает трусы и деньги в первую попавшуюся сумку и исчезнет. Виноградова говорила, конкурс будет идти неделю… Что ж, возможно придётся потеряться в пустыне. Или подставить темечко какому-нибудь бешеному верблюду, пусть тюкнет. В Воропаева назад полетела записная книжка. Судя по звуку, она попала — пустота на заднем сидении застонала после глухого удара. Выгадав момент, Катя обернулась на своего странного пассажира. — Читайте. Это дополнит недостающие детали.