Peek-a-boo!

Сзади зашелестели исписанные её собственной рукой страницы. Пока она перестраивалась в другую полосу и объезжала чьё-то небольшое ДТП, Воропаев успел скептически хмыкнуть, едко фыркнуть, тяжело вздохнуть, раздражённо цокнуть… — Я требую краткого пересказа, Екатерина Валерьевна, — в плечо ей ткнулся невидимый палец. В зеркале Пушкарёва всё ещё отражалась, значит, простое прикосновение не работает. Дневник тоже не исчез — так и завис на невидимых коленках. — Читать аж с прошлого апреля… я не настолько мазохист. Итак, вы пришли в ЗимаЛетто и сразу же влюбились в Андрюшу. Это где-то в июле, верно? Он зашуршал страницами. Катя сжала зубы. — «Я буду служить ему, буду делать всё, что он захочет… Я стану его тенью», — процитировал голос на заднем сидении. — О самоуважении и списке должностных обязанностей вы тогда ещё, стало быть, не слышали? — Только вчера удосужилась ознакомиться, — скривилась Пушкарёва. И так ещё полсотни страниц, если не больше. — Всё руки как-то не доходили. В голосе Александра послышалось шутливое примирение: — Ах, ну да! Ваши руки определённо были заняты другим — составлением липовых финансовых отчётов, например… «Разве можно полюбить такую бестолочь?.. Я дура, я поверила в гадание…» И что же вам такого нагадали, позвольте поинтересоваться? Une vie d'amour? Катя молча проглотила комок в горле.

— Сразу после совета директоров я объявлю об отмене свадьбы, и у нас с тобой всё будет по-другому, Катя.

Возможно, ей стоило остаться? Может быть, задержись она на полчаса — всего-то нужно было бы пережить ностальгические разглагольствования Павла Олеговича, подобострастные смешки Урядова и возбуждённое стрекотание Кристины Юрьевны, — Андрей действительно встал бы из-за стола (а затем на одно колено, прямо как в тех дурацких фантазиях сентябрьской Кати) и во всеуслышание заявил про рокировку: Пушкарёву в невесты, Воропаеву — в униженные и оскорблённые брошенки? Но он не встал. Не объявил и по-другому у них… На самом деле, будет. Вот тут не соврал — Катя больше ни на минуту не задержится на этой блядской работе. Продаст машину, которая пугает своим ревущим мотором и навороченной приборной панелью — чисто космический корабль, в папиной «ласточке» всё куда проще! Катя совсем по-другому посмотрит на отношения. На мужчин, на понятие чести и верности, на дружбу: червячок вины старательно вертелся в грудной клетке — нельзя было втягивать во всё это Колю. То, что Зорькин ради неё вписался в авантюру с подставной фирмой, дорогого стоит. Да и до этого ночей не спал, помогал бизнес-планы исправлять. От родителей отмазывал, подкармливал московскими булочками. А она ему портфелем по голове и ядовитым «ты думаешь, Вика на тебя клюнет?» по самооценке. — «Сегодня я почувствовала, что нужна ему, только он этого еще не понимает», — процитировал кошачий баритон с наигранным придыханием. — Да-а, Андрюша у нас такой… «Я готова провести в этой каморке всю свою жизнь, чтобы заслужить его уважение. Я постоянно буду рядом с ним. Это уже счастье!» Призыв заткнуться застрял в глотке. Сама же, своими руками — вот этими, дрожащими, — разрешила Воропаеву экзекуцию, расписалась в активном согласии, чувствуя, как внутри, царапая лёгкие, словно трескается стекло, горло чешется — дери, не дери его ногтями над воротничком блузки… — «Я люблю его каждой клеточкой, я дышу им, я живу только мыслями о нем…» — Едкий голос на заднем сидении запнулся, Александр Юрьевич заткнулся. Вероятно, переваривал саму концепцию того, что такая, как она, вообще позволила себе испытывать подобные чувства. Посмела мечтать, дура! — «Не знаю, как люди расстаются на годы, когда даже две минуты кажутся вечностью», — продолжила Пушкарёва за него, остановив машину на очередном светофоре. — «Даже если его план спасения компании провалится, я возьму вину на себя, …и пусть я пострадаю от этого, главное, чтоб у него всё было хорошо. Мне так страшно, но я не могу, не имею права подвести Андрея». Как будто это могло её оправдать в воропаевских глазах! — «Мне так хочется, чтобы он видел во мне женщину, но я для него все равно что калькулятор или письменный стол, я его рабочий инструмент. Он может запереть меня в кабинете и забыть об этом», — не прогадал Страх и Ужас ЗимаЛетто, выбрав нужную запись. Даже откашлялся специально, дабы голос звучал чище. — Интересное сочетание получается, Екатерина Валерьевна: слепой самонадеянный идиот и не менее слепая отчаянная… — Идиотка? — Бросьте, — фыркнул Александр, — в модном бизнесе вы разбираетесь плохо, жизненного опыта у вас мало, отсюда и эти фантастические заблуждения, что собачья преданность чем-то поможет… А я вас, между прочим, предупреждал. Нервный смешок вырвался громко, на грани с икотой. — «Троя, может быть, стояла б и поныне», — покивала она в зеркало заднего вида. Пустота повертела её дневник в невидимых руках, перелистнула несколько страниц. — Я не договорил. Так вот, вы не идиотка, по этому поводу можете голову пеплом не посыпать… «А вдруг он точно также решит избавиться от меня? А вдруг я стану просто любовницей? Просто любовницей-секретаршей, которая годами ждёт своего часа? Верной и преданной… Чемодан без ручки. И надоел, и выбросить жалко». Видите? Вы были в двух мыслях от правильного ответа. И развернул записную книжку декабрьскими страницами к Кате. Отразившиеся в зеркале зелёные чернила заставили вздрогнуть — вот она и дождалась, стала тем самым чемоданом. Винтажным ридикюлем, который Жданов закинул на балкон к лыжам и закруткам с помидорами. И всё, что ей осталось — покрываться пылью и ждать, когда вновь понадобится хозяину. Этот совет прошёл без сучка, без задоринки, но сколько впереди ещё таких, на которых придётся лгать, пока компания не вышла из кризиса?.. — «Он тоже любит меня. Любит и никогда не предаст, никогда не сможет меня обидеть», — продекламировал Воропаев и снова затянул паузу, вероятно, чтобы Пушкарёва прочувствовала всю комичность ситуации. — «Я люблю его и испытываю то, что, наверное, называется желанием». «Наверное», Екатерина Валерьевна?.. Позвольте поделиться мудростью, которой меня в своё время одарила старшая сестра: если это не стопроцентное «да», это стопроцентное «нет». Полумеры в этом плане попахивают либо насилием, либо самоистязанием. Надеюсь, у вас не со всеми так? Что. он. несёт? Выкрутив руль, Катя чуть не вписалась в соседний автомобиль, но столкновения избежала. Ремень безопасности больно впился в грудь, а с заднего сидения на пол полетели открытки. Александр шумно выдохнул: — Если планируете убиться и забрать меня с собой, сделайте это на отлично, как вы умеете. — Не терпите полумер? — Выгнув бровь, обернулась она. — «Мне теперь не страшна Кира! А другие женщины, которые так и норовят утащить его?.. Андрей, он ведь податливый и слабый. Вдруг кому-то удастся отнять его у меня?» — Процитировал Воропаев в ответ, улыбаясь, судя по тону. Перспектива устроить зачёт по двойному суициду начала обретать конкретные очертания. — Знаете, кто ещё об этом переживает? Кира. Эта противная Ки-ира, официальная невеста, чёрт бы её побрал, да, Екатерина Валерьевна?.. Не нужно так кривиться, вы тут своей рукой писали, что цените в людях честность! — Это когда? — Поправив очки, Пушкарёва снова переключила внимание на дорогу. До дома оставалось всего ничего, а никакой план она так и не сообразила. Что сказать родителям? Как объяснить больной, загнанный вид, спешку, внезапно понадобившийся чемодан? Время. Ей нужно ещё немного времени. Воропаев прав: несмотря ни на что, Катя не идиотка. Обязательно что-нибудь придумает, со всем и со всеми разберётся, надо только перестать бежать, отвлекаться и распыляться на ненужные дела и людей. — Двадцать пятое января, — соизволил нормально ответить Александр, даже просунул дневник между сидениями, судя по промявшейся бумаге, тыча пальцем в дату. — Когда ознакомились с этим шедевром, как я понимаю. В воздух взмыла прокля́тая инструкция. — «Я не чувствую себя виноватой, моя совесть чиста!» Удивительные выверты сознания! — Закапало змеиным ядом за её плечом. — Врали, обманывали, документы подделывали, с чужим женихом встречались… И ни капли раскаяния? Уважаю. Уважения, впрочем, в том голосе было ни на грамм, а вот издёвки достаточно, чтобы сердце пропустило удар, а стеклянная крошка снова запершила в горле. — «Я устала всем врать. Если уж уходить, то так, чтобы не было стыдно потом за всё; но я так не сделаю, мне будет стыдно за то, что я подставила Андрея. Сделаю всё, как он хочет, а дальше уж пускай выпутывается сам», — зачитал Александр последнюю запись. — Там ещё было про «омерзительное существо», вы пропустили, — выплюнула Катя, крепче сжимая руль. Пустота не прокомментировала, продолжив листать страницы туда-сюда, а затем закрыла дневник. — «Всё кончено», Екатерина Валерьевна. — Записная книжка отправилась в общую кучу бумажного хлама. Катино плечо сжала невидимая ладонь. — Что же повлияло на ваше решение всё же предоставить настоящие отчёты? Про совесть не заикайтесь только, не поверю. — Мадагаскар. — И рассмеялась. — …я папу отправила на рынок за мясом, вечером будут манты. — Встретив Катю в дверях квартиры, принялась суетиться мама, не зная, то ли помочь шарфик стянуть, то ли попросить мусор вынести. — Колька забегал, но куда-то делся… А, по делам этой вашей МикаНоды пошёл, наверное! Александр дышал в спину и подталкивал, но молния на Катиных сапогах никак не хотела сотрудничать, так что пришлось придавить его задом к двери и разбираться с обувью, под мамин трёп. — Катюш, а ты чего так рано, случилось что? — Обеспокоенная мама подняла на неё свои чистые голубые глаза. В такие врать стыдно, но на правду у Пушкарёвой времени не было. — Я… кое-что забыла, для работы. — Наконец разувшись, она скинула пальто, стараясь издавать как можно больше шороху, чтобы присутствие постороннего не было слышно. — Сейчас заберу и уеду! — Ой, тебе с собой в лоточек вкусненького положить? — Захлопотала мама, проглатывая наживку. — А то время обеденное, наверняка не кушала. Макарошки с котлетами будешь?.. — Я бы предпочёл пюрешку, — шепнул Воропаев, когда за ними закрылась дверь Катиной комнаты. — Миленько. Это, вероятно, в сторону дизайнерских решений относительно её обители. Пожелтевшие обои в цветочек, продавленный диван, массивный шифоньер, в который помещается ворох убогих одёжек и один Андрей Палыч. А также старая спортивная сумка, пахнущая сушёной лаврушкой (мама закупалась специями для консервации) и мазью Вишневского (кто-то раздавил тюбик и плохо отмыл). — Куда собираетесь? — Светски поинтересовался мужчина и присел на диван. Плюшевый жираф покинул своё место на подлокотнике и взмыл в воздух. — Египет. — Бросила Катя за плечо, перебирая вещи. Шерсть, твид, рюшки… Для Африки самое то! Хотя не факт, что выгорит, но подготовиться стоило. Стараясь не светить перед Воропаевым бельём, она выгребла стопку из ящика. — А с работы вы отпросились? Или планируете бесследно исчезнуть? Чёрт. Посвящать Александра в свою мотивацию осчастливить совет директоров реальными цифрами Пушкарёва не стала — много чести, но подслушанные рассуждения Малиновского натолкнули на мысль: Роман предлагал отправить её в «командировку», пока всё уляжется и Андрей фиктивно женится на Кире… Одновременно с тем, Юлиана звала Катю с собой в Египет, отдохнуть и переключиться на новый вид деятельности — помощь в организации конкурса красоты. Специалиста Виноградова выбрала, конечно, замечательного — кто, как не Пушкарёва, разбирается в красоте? — но в целом идея была неплоха. — Зачем же бесследно? — Покрутив в руках новую пачку колготок, хмыкнула она. — Повод будет самый официальный, никаких фальсификаций. Осталось придумать, как покинуть квартиру с сумкой, чтобы это не вызвало вопросов. Пока она кружила по комнате и думала, Александр оставил в покое жирафа и, приоткрыв дверь, протиснулся в коридор. Спустя пару минут оттуда донёсся стук и мамино удивлённое: — Ой!.. Дверь!.. -атюш?! Катя, -верь на -ухне зах…лась! — Мамочка, иду! — Пользуясь моментом, она покидала в недра сумки мелочёвку и вынесла, стараясь не шуметь. Выкинув сумку на лестничную клетку, Пушкарёва обратила внимание на кухню: с замком было всё нормально, но дверь… Выкрашенное в белый дерево под пальцами дрожало — с той стороны стучала мама, а снаружи подпирал плечом Воропаев — наощупь всё выглядело именно так. Гений! Невыносимый подонок, но гений. Подав ему знак рукой, чтобы отошёл, она подёргала ручку для виду, затем распахнула дверь с видимым усилием. На неё практически выпала запыхавшаяся мать. — Сто раз говорила Валере починить замки! Или мастера вызвать, так нет же, всё сам!.. Фух, спасибо, доча. Вылетела из подъезда Катя ещё быстрее, чем залетела туда. Забросив сумку в багажник, плюхнулась за руль, подождала, пока откроется дверь с пассажирской стороны — велик был соблазн кинуть Воропаева, но тот мог и учудить что-нибудь, снова напугав маму… — Александр Юрьевич, я хотела сказать спасибо, — покинув родную улицу, Пушкарёва повернулась к невидимому пассажиру. — Так говорите, я слушаю, — отозвалась пустота, перебирая невидимыми пальцами выуженные с заднего сидения открытки. Дались они ему. — Вы хорошо придумали с дверью, правда, мама перепугалась… — С такой-то дочуркой ей не впервой, — хмыкнул призрачный пассажир и поднял одно из посланий Малиновского. — «Нашу ночь вспоминаю и от желания сгораю. Отказом меня не наказывай, мы с тобою связаны». Зря не наказали, Андрюше полезен БДСМ. — Мне нужно безопасное место, где меня точно никто не будет искать. Мне нужно подумать. — Вдавив педаль газа, устремила их вперёд Катя. И, улучив момент, многозначительно глянула на попутчика. — Пушкарёва, нет! — Абсолютно правильно он истолковал её намёк. — Обойдётесь, даже не рассчитывайте!..

***

Присев на подоконник и подкурив сигарету — практика показала, что она-то невидимой не становится, так и зависает в воздухе и медленно тлеет, поэтому на улице пришлось отказаться от этой привычки, хотя рука тянулась, — Александр принялся разглядывать вышагивающую по его гостиной Екатерину Валерьевну. Меря комнату взвинченным маршем, она крутила в руках допотопный мобильник и пожирала свою нижнюю губу. Ту, что выпирает и создаёт впечатление неправильного прикуса. Ту, что так и хочется прикусить, оттянуть зубами, слизать выступившую капельку крови, наблюдая, как Пушкарёва морщится, а на вечно выпученных — чего она постоянно боится, к чему готовится? — глазах выступают слёзы. — Юлиана, добрый день… Да, я помню, я как раз по этому поводу… — Обхватив себя одной рукой, Екатерина прижала мобильный телефон к уху. — У меня не получится с вами поехать именно сегодня, простите. Планы немного поменялись… Мне нужен день, может быть, два, и я к вам присоединюсь. Выпалила и снова тревожно заозиралась, как полчаса назад, когда впервые переступила порог воропаевской квартиры. Словно ожидала увидеть тут пыточные устройства или головы поверженных соперников, торчащие из стен подобно оленьим. Может быть, гору кокаина, коллекцию холодного оружия или плёток, парочку давно не кормленных ротвейлеров, алтарь для жертвоприношений… Но жилище Александра оказалось обычным, скучным. Ничего общего с пушкарёвскими фантазиями на его счёт. — …мне очень стыдно вас подводить, я же обещала. Просто я сегодня не смогла, ну, вы понимаете, — шепнула Екатерина, прикрывая глаза, и наугад села на подлокотник дивана. Не попала — сверзилась задом на ковёр, что падение, впрочем, не смягчил. Девчонка всхлипнула то ли от боли, то ли от обиды. — Вы были правы насчёт того, что мне нужно отдохнуть и переключиться, но я не знаю, насколько смогу быть полезной в таком состоянии… Воропаев выдохнул облачко дыма. — …я очень устала. Мне нужно побыть одной, если честно, мне бы очень хотелось, чтобы… чтобы все от меня отстали, понимаете? — Виноградову в трубке он не слышал, но по опыту — понять она могла. Пиарщица была хитро сделанной и едкой, но и мышке-норушке была вполне способна искренне посочувствовать. — Ещё немного и я взорвусь, я сделаю что-то… страшное или глупое, я так больше не могу… Вы уверены? Мне бы не хотелось причинять вам неудобств… Точно? Хорошо, спасибо! Сбросив звонок, Екатерина откинулась на спину, теряя мобильник в длинном пушистом ворсе ковра. Сделав последнюю затяжку, Александр вдавил окурок в хрустальную пепельницу и подплыл призраком к распростёртой на полу девушке. — Всё, отпросились? — Скрестив невидимые руки на груди, сверху-вниз уточнил он. Взгляд покрасневших карих глаз заметался по воздуху в попытке разглядеть хозяина квартиры. — Будьте осторожны, у Юлианы Филипповны отменная память и очень тяжёлый зонтик. Эту подставу она вам ещё обязательно припомнит. — Думаю, я как-нибудь переживу, — выдохнула Екатерина и вытянула руку, чтобы коснуться его брюк. — Тем более, что она предложила мне всё равно поехать и отдохнуть, обещала не нагружать ничем. Это так странно… Вы есть, но вас как бы нет. Я хотела бы так же. — Исчезнуть после всего, что натворили? — Ядовито хмыкнул Александр. — Сбежать хотите, Екатерина Валерьевна, засунуть голову в песок? Но вы же в курсе, что ваша задница останется на поверхности? Нет уж, будьте добры всё исправить. — А иначе? — Иначе на электронную почту Павлу Олеговичу… помните такого?.. придёт электронный вариант настоящего отчёта. Чья же чудесная головка полетит с плеч в таком случае?.. Угадали. Ваша. И ваш дорогой Андрюша за вас не впишется. Что он там вам обещал — любовь до гроба, расстаться с Кирой, отменить свадьбу? И как успехи? Екатерина у его ног зажмурилась, хотя следовало бы закрыть уши. — Потрясающий ответ, я впечатлён. Вам всё равно придётся встретиться с последствиями своих действий и посмотреть в глаза тем, кого вы обманули. А прежде того, встретиться с самой собой — такой неидеальной, неправедной… Человечной. Уверены, что не хотите? Может, хоть так эволюционируете. Ладонь отпустила его штанину и обессиленно упала на ковёр. Пушкарёва выглядела безумно уставшей и повзрослевшей лет на десять. Под глазами залегла тень, а между бровей — морщинка. Линия рта поплыла куда-то вниз, волосы растрепались, и на вороте старомодной блузки не хватало парочки пуговиц. — А вы, я смотрю, уже в своём познании преисполнились? — Надо же, лежит еле живая, а всё пытается кусаться! Респект, Екатерина Валерьевна. — Столкнулись со своей человечной частью? И как, понравилось? Александр поморщился, впрочем, Пушкарёва этого видеть не могла. Зато явно слышала его тяжёлый выдох, шаги до домашнего бара, откуда он вытащил бутылку Courvoisier. Поднявшись с ковра, понаблюдала, как он достал хрустальный бокал, плеснул в него коньяка и залпом выпил. — Я в восторге от всех своих частей, Екатерина Валерьевна. — Как же хорошо, что она не видит его лица, а то обязательно углядела бы в нём что-нибудь компрометирующее… — И от себя в любом виде. Он рукой с зажатым в ней бокалом описал воздух вокруг себя. В самом деле, в его ситуации был плюс — никто не донимал. На работе Александр ушёл в отпуск, для сестёр и знакомых — уехал в командировку, а по факту просто отдыхал дома, заказывая доставку еды и прося курьеров оставить заказ у двери. Гулял невидимый среди людей, не задеваемый ничьими взглядами. Были там, конечно, и свои сложности — всё же люди иногда замечали и реагировали на открывающиеся сами собой двери, на странный порыв ветра, толкающий их, на раздающийся звук шагов при отсутствии кого-либо, кто мог бы его издавать. — Вам плеснуть немного? — Вашего самомнения или коньяка? — Окончательно собрав свои конечности по полу, Пушкарёва присела на диван. Александр ответил бы ей выразительным взглядом, да эта функция была временно недоступна. Он надеялся, что временно. Ведь переглядываться с Екатериной Валерьевной, изучать её и видеть, как она ёжится, как нервничает, как на самом деле пытается показаться лучше, чем есть… Да, это определённо скрашивало его пребывание в стенах компании. — Обойдётесь коньяком, — нарыв в вазочке с конфетами горькую шоколадку, он придвинул к гостье бокал и сладость. Пора было уже придать цвет Екатерине Валерьевне, ведь заливалась смущением она просто прекрасно. — Спасибо, Александр Юрьевич, — смотря абсолютно не в ту сторону, кивнула Пушкарёва и принялась разворачивать шоколадку. Прожевав угощение, она смяла шарик из фольги и, подумав, кинула наугад. Почти попала — он пролетел в нескольких сантиметрах от воропаевского уха. — Не припомню, чтобы просил вас чувствовать себя как дома. В моей фирме уже наследить успели, решили переключиться на квартиру? — Конечно, только этой мыслью и жила — насвинячить у вас в гостиной. — Снова огрызнулась она, но пятую точку от дивана оторвала и пошла поднимать фольгу. — Не замечала за вами склонность бубнить подобно старому деду. — Зато я заметил вашу склонность одеваться подобно моей бабке. — Ореховые глаза за стёклами очков на уровне его плеча плеснули какой-то детской обидой. — Зря кривитесь, замечательная была женщина. — Может быть, мне вообще счесть это комплиментом? — Надулась как мышь на крупу, снова выпятив эту свою дурацкую губу. Странно — правильный же у неё прикус, Александр успел рассмотреть, пока зажимал Екатерину Валерьевну в чулане, гордо именуемом кабинетом финансового директора модного дома. — …не нужно. Лучше расскажите, что с вами произошло. — Вам правда интересно? — Плеснув себе ещё коньяка и найдя ещё одну шоколадку для гостьи, он плюхнулся в кресло. — Откровенность на откровенность. Зараза. Деви́ца выжидающе уставилась на него. Его история выйдет, конечно, куда фантастичнее её мемуаров… Хотя по уровню самоуверенного дебилизма они шли нос к носу. — Не поверите, но в кои-то веки решил проявить благородство, — начал Александр, смакуя алкоголь. После случившегося его преследовал холод, какой-то абсолютно потусторонний, не похожий на обычное обморожение. Ледяной ветер ходил сквозняком где-то под рёбрами, а горло першило, словно планировало отхаркнуть лёд вперемешку с кровью. Температуру Воропаев себе мерил — тридцать шесть и шесть, но всё равно пил сиропы, сосал леденцы, дышал над картошкой (потом жрал, заглушая душевный раздрай, и запивал перцовой настойкой), гуглил симптомы в интернете. На очередной статье про рак всего деда решил к мировой паутине больше не обращаться, а рассмотреть вариант уйти с концами на «больничный», благо в списке номеров значился номер знакомого терапевта, который пусть и не за коробку «Коркунова», но за вполне подъёмную сумму нарисует справку о не смертельной, но заразной и тяжело протекающей болезни. А потом получилось и в отпуск уйти, кажется, кое-кто в министерстве вздохнул с облегчением. — Я гулял здесь недалеко, на набережной. В какой-то момент заметил, что в воде кто-то барахтается и тонет, то ли собака, то ли… Не знаю. — Глаза, как и мозги, его в тот момент знатно подвели. — Довольно близко к берегу, так что я рискнул. Идиот. — Вы не умеете плавать? — Пушкарёва подалась вперёд, готовая, видимо, услышать, как он захлебнулся и утонул, а затем воскрес и теперь призраком мается среди живых. В эту версию было бы даже проще поверить, в конце концов, вера в привидения и духов — не что-то новое и оригинальное. Смерив её многозначительным молчанием, Воропаев вздохнул: — Конечно, умею. Но вы сами-то попробуйте в февральский мороз поплавать. Я же не морж. — Так и кинулись в пальто? — Ага, это в зимнем-то, тяжёлом, тёплом. В таком только на дно идти. — Нет, снял, конечно. Потом, когда никого не достал… — Александр запнулся, сожалея то ли о совершённой глупости, то ли о не свершившемся подвиге, и покрутил бокал, чтобы по карамельной поверхности пошли круги. — …когда вылез ни с чем, завернулся в пальто и пошёл домой. Полагаю, дело в воде, уж не знаю, что за отходы туда сливают. Пушкарёва сжала губы, словно планировала ляпнуть, что после этого заплыва концентрация ядовитых веществ на кубометр воды значительно повысилась и дело вовсе не в недобросовестных корпорациях с токсичным производством. — Дома одежду постирал и просушил. — Сделав ещё один глоток, он отставил бокал и развалился в кресле — благо, сейчас не было необходимости сидеть прилично. — Даже сперва не заметил, что что-то не так. В ванной прогрелся, завалился спать, уже приготовившись к пневмонии. А с утра не отразился в зеркале… Н-да, лучше уж пневмония. — Погодите, — нахмурилась Катя, вынимая изо рта так и не откушенную шоколадку, — вы не отражаетесь в зеркалах, но вы себя просто так видите? Воропаев вытянул руку перед собой: сиреневого цвета рубашка, синяк на запястье, родинка у большого пальца, синеющие под кожей вены. — Вижу. Когда мажусь пеной для бритья, в зеркале вижу очертания лица, да и вообще — если на мне какие-то посторонние субстанции или вещи. Пушкарёва смущённо оглядела его фигуру. — А еда и напитки в вас просто исчезают… Простите, но раз уж мы об этом заговорили… — И слава богу. — Помог ей Александр, видя её мучения. — Никогда не был фанатом боди-хорроров.

***

Передышка вышла приличная — в два с половиной часа длиной, за которые Пушкарёва успела договориться с Виноградовой, налакаться коньяка так, чтобы приятно вело, и объесться горьким шоколадом. Сочувственно — искренне, правда! — покивать Александру, всё ещё сомневаясь в услышанном, однако, глаза её не подводили, да и собственные руки тоже — потянувшись за конфетой к вазе, Катя наткнулась на чужую горячую ладонь. Воропаев был осязаем, слышим и всё так же невыносим, но хотя бы из квартиры не гнал, видимо, смирившись с оккупировавшей её Пушкарёвой. Или же затаился для очередного коварного броска, правда, согревшейся Екатерине Валерьевне пока было не до этого — у неё намечался второй акт божественной комедии, зашедшей на восьмой круг. — …Кать, ну какой отпуск? — Раздалось недовольство по ту сторону. Она практически воочию увидела, как Жданов поморщился. — Вы хотите оставить нас в такое сложное время? А кто за вас будет работать? Пушкарёвского уха что-то коснулось, но, повернув голову, она ничего не увидела… Конечно же. Воропаев стоял буквально над душой и грел уши. — А что, компания держится на одной мне? — Не сдержала она раздражённого вздоха. Александр тихо хмыкнул за её плечом. — Я уйду, и всё рухнет?.. Андрей Палыч, мне кажется, я сделала достаточно, последние восемь месяцев работая по восемнадцать часов в день, практически без выходных и в неподходящих для работы условиях. Внутри начинала подниматься злость в кои-то веки не из-за дурацких инструкций, любовного обмана, пустых признаний и разбившихся надежд. — И это за зарплату в два раза меньше, чем у ничего не делающей Виктории. Я понимаю, она подруга вашей невесты, но… — «Я понимаю, что у вас есть невеста, которую вы никогда не бросите. Я понимаю, что вам было очень смешно, когда вы дарили мне открытки, подписанные чужой рукой, зачитывали вслух признания, терпели мою глупость. Должно быть, смеялись надо мной, пока я не слышу. Я понимаю, что я всё это чем-то заслужила. Я вас прекрасно понимаю, Андрей Палыч.» В ответ её оглушило — даже Воропаев отпрянул — раздражённым: — Какая Виктория, что вы несёте?.. Катя, я предлагал вам нормальный кабинет — вы отказались. Зарплату я вам повысил и, если вы не забыли, вы вообще-то владеете нами… Кать, вы владеете мной. Она обречённо прикрыла глаза. Только не это. Не сейчас и не при таком зрителе. — Всего две недели, — не желая никак комментировать, продолжила Пушкарёва. — И я вернусь к работе. От меня не будет никакого толка, если я выгорю и выдохнусь с концами, Андрей… Палыч. — Бо-оже, сколько трагизма, какая драма, какие страсти, — саркастично шепнуло совсем рядом. Катя наугад двинула локтем — попала то ли по руке, то ли по ноге. — Ну не знаю, Кать, — Жданов в трубке звучал несколько нерешительно, видимо, специально её маринуя и доводя. — То, что этот совет директоров прошёл успешно, ещё ничего не значит. В любой момент может объявиться Воропаев, потребовать отчётность, вы сможете ещё раз скормить ему завтрак?.. Не дай бог какая-нибудь проверка… — Завтрак — это неплохо, но я предлагаю поужинать, — раздалось ей на ухо, свободное от мобильника. Воропаев практически касался раковины губами, и это не могло не вызывать отклик. Хотелось отскочить, хотелось заорать и дать ему пощёчину, пусть и по невидимой морде. Хотелось наоборот — податься навстречу и посмотреть, что будет, какие действия он предпримет дальше, когда мерзкая дурнушка сама к нему полезет. — Такими темпами проверку на компанию нашлю я или проще — отошлю настоящий отчёт Павлу Олеговичу и Александру Юрьевичу. — Последнему спасибо за идею, очень вовремя, а главное — убийственно для ждановских нервных клеток. — …да, это шантаж. Согласна, очень радикально и грубо… Сама от себя такого не ожидала, Андрей Палыч. И юркнула за дверь спальни, захлопывая и проворачивая замок прежде, чем Воропаев успеет туда протиснуться. Им давно следовало поговорить наедине, без видимых и невидимых свидетелей. — Андрей, я… — Для верности ещё и пробравшись на балкон, следя за дверью спальни через стекло, Пушкарёва присела на кресло в углу. Видимо, здесь Александр Юрьевич предпочитал курить, судя по пепельнице и зажигалке, валяющимся на подоконнике. — …я слышу. И ты меня послушай. В последнее время Жданов избрал несколько иную тактику: улыбался как дурак, шептал признания в любви — сбивчивые, ни разу не романтичные, простые такие — прямо ей в губы, и твердил, что влюбился в неё. Надо же, не прошло и года! Господин президент соизволил вспомнить, что согласно плану должен убедить помощницу в своих искренних чувствах… И с огромным трудом пришлось признать, что Кате это нравилось. Очень редко, но всё же казалось, что Жданов честен — очень честно целует её, говорит о том, как она ему дорога, как нужна. Пишет открытки как будто бы сам, без указки Малиновского — они куда более прямолинейные, топорные. Прямо как сам Жданов, любитель столкновений в лобовую. — Я приведу человека, который будет вам помогать вместо меня. Этому человеку я доверяю как себе… — Не скажет ей Коля за это спасибо, ой не скажет. Подхватив зажигалку, Катя щёлкнула до огонька. Отпустила колёсико — и огонёк пропал, как и у неё иссяк весь запал. Запас злости на этого мужчину, на его друга, на врага… Для убогой страшилки она собрала вокруг себя слишком много представителей сильного пола. — Андрей, я устала. Мне нужно отдохнуть, я имею на это право. Тебе… нравится меня мучить? — Кать, а тебе? — Бархатно мурлыкнул в трубку Жданов. Пушкарёва думала, что за последний месяц приучила себя ненавидеть эти нотки в его голосе, но, видимо, гранит науки ей ещё грызть и грызть. Благо, зубы железные. — Нравится меня мучить?.. Ладно. Разрешаю. И рассмеялся так легко, словно не было никаких кризисов, залогов и подлогов, интрижек и инструкций. Словно не хотел от неё избавиться, отправив к очкастым лемурам. — Спасибо. Возможно, у ЗимаЛетто появятся новые возможности и знакомства… Считай это командировкой.