Шипы для семерых

«Они трогают меня везде. И я начинаю забывать, где заканчивается насилие и начинается… что?»

Сынмин почти не спал этой ночью.

Он лежал в своей огромной кровати под балдахином, уставившись в потолок, и прокручивал в голове вчерашний вечер снова и снова. Не шлепки — их ещё не было. А Феликс. Его пальцы на щеке. Дыхание в сантиметре от губ. И эти слова: «Когда захочешь — мы будем здесь». Сынмин перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Между ног было влажно и горячо. Он не прикасался к себе — ни разу за все дни в особняке. Боялся, что если начнёт, то не сможет остановиться. Боялся, что доставит им удовольствие, кончая от их же прикосновений. Но тело жило своей жизнью. И сегодня утром оно требовало. Он заставил себя встать, принял ледяной душ, смывая чужой запах и собственное возбуждение. Вода обжигала холодом, но внутри всё равно горело. На завтрак он спустился, как обычно — с каменным лицом и кругами под глазами. Утро. Завтрак в особняке. Семеро альф уже сидели за столом. Хёнджин поднял голову, увидел Сынмина и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой хотелось то ли бежать, то ли падать на колени. — Цветочек, иди сюда, — позвал он, похлопав по колену. Сынмин замер. — У меня есть стул. — Сегодня стул занят. Иди сюда. — В голосе Хёнджина не было приказа. Было обещание. — Хорошо тебе будет. Сынмин посмотрел на других альф. Никто не вмешивался. Бан Чан пил кофе, делая вид, что читает газету. Феликс ковырял вилкой яичницу. Чанбин хмуро смотрел в окно. Они не помогут. Даже если захотят. Сынмин медленно подошёл к Хёнджину. Альфа взял его за талию, развернул и усадил к себе на колени — боком, как куклу. Сынмин оказался прижатым к широкой груди, его бедро касалось паха альфы. Тот был возбуждён — твёрдый, горячий, явный. — Доброе утро, — прошептал Хёнджин ему прямо в ухо, обдав горячим дыханием. — Хорошо спал? — Нет, — честно ответил Сынмин. — Я знаю. Я слышал, как ты ворочался. — Альфа провёл ладонью по его спине, опустился ниже. — Хочешь, я помогу тебе уснуть сегодня? — Нет, — выдохнул Сынмин. — А тело твоё говорит «да». — Пальцы Хёнджина скользнули по шву джинсов, прямо между ног Сынмина, и нажали. Тот дёрнулся, закусил губу, чтобы не застонать. — Видишь, цветочек? Ты уже мокрый. А я даже не раздевал тебя. — Прекрати, — прошептал Сынмин, хватая альфу за запястье. — Не здесь. Не при всех. — Почему? — Хёнджин наклонил голову. — Ты стесняешься? Своей стаи? — Вы не моя стая. — Будешь. Он убрал руку, но не отпустил Сынмина. Продолжал кормить его с вилки — кусочками омлета, тостами с джемом. Сынмин брал еду, потому что если откажется, его будут кормить силой. А он ненавидел принуждение ещё больше, чем унижение. После завтрака. Коридор. Хёнджин вызвался проводить Сынмина до его комнаты. Они шли по длинному ковровому коридору, и тишина давила. — Зачем ты это делаешь? — спросил Сынмин, не оборачиваясь. — Кормишь меня, трогаешь, шепчешь. Ты же знаешь, что я ненавижу тебя. — Знаю, — ответил Хёнджин. — Но ненависть — это не противоположность любви. Безразличие — вот враг. А ты далеко не безразличен. — Ты псих. — Возможно. — Хёнджин догнал его, положил руку на поясницу, чуть ниже, почти на копчик. — Но ты тоже скоро таким станешь. У двери в комнату Сынмина он развернул омегу к себе лицом, прижал к косяку. Сынмин ударился затылком о дерево — не больно, но унизительно. Хёнджин навис сверху, упёршись руками по обе стороны от его головы. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял, цветочек, — голос альфы стал ниже, хриплее. — Я не буду ждать вечность. Никто из нас не будет. Ты сбежишь — мы поймаем. Ты будешь плакать — мы вытрем слёзы. Ты будешь кричать — мы сделаем так, чтобы крики стали от удовольствия. Это не угроза. Это обещание. Сынмин смотрел в его чёрные глаза и чувствовал, как подкашиваются ноги. — Я не сдамся, — выдохнул он. — И не надо. Сражайся. Это веселит. — Хёнджин наклонился и поцеловал его в шею — прямо в бьющуюся жилку. Язык прошёлся по коже, оставляя влажный след. Сынмин замер, чувствуя, как от этого прикосновения всё тело покрывается мурашками. — Но знай: твоё сопротивление делает победу слаще. Он отстранился и вдруг — быстро, резко — шлёпнул Сынмина по ягодице. Не через джинсы — рука опустилась на тугую, обтянутую тонкой тканью тренировочных штанов попку, и звук получился звонким, влажным. Сынмин вскрикнул — скорее от неожиданности, чем от боли. — Хёнджин! — Молчать, — тихо сказал альфа. — Ты заслужил. За вчерашнее. За то, что пошёл в туалет один. За то, что не слушаешься. Он сжал ягодицу — сильно, почти больно, массируя место удара. Пальцы вминались в податливую плоть, разминали, ласкали. — Такая упругая, — прошептал Хёнджин, приблизив губы к его уху. — Такая горячая. Я хочу, чтобы ты сидел на моих коленях голым, цветочек. Хочу шлёпать тебя, пока твоя попка не станет красной, как розы в твоём магазине. А потом хочу войти в тебя — медленно, чтобы ты чувствовал каждый миллиметр. И ты будешь плакать, кончая. И просить добавки. Сынмин дышал ртом. В паху пульсировало так сильно, что он боялся пошевелиться — любое трение могло довести до разрядки. — Ты… ты не посмеешь, — прошептал он. — Посмотрю на твоё поведение, — усмехнулся Хёнджин, отпустил его ягодицу и потрепал по затылку. — А теперь иди. Умойся холодной водой. Ты слишком возбуждён, чтобы разговаривать со старшими. Он открыл дверь и почти втолкнул Сынмина в комнату. Вечер. Особняк. Бан Чан вернулся поздно, когда все уже разошлись. Сынмин не спал — сидел в гостиной, пил чай с ромашкой и читал ту самую книгу стихов. Он хотел побыть один, но тело требовало присутствия альф. Парадокс, который он не мог объяснить. — Не спишь? — удивился Бан Чан, снимая пальто. — Не хочется. — Дай угадаю, — альфа сел напротив, взял его чашку, отпил. Сынмин возмущённо дёрнулся, но привычно — без огонька. — Хёнджин снова тебя довёл? — Он шлёпнул меня. — Сынмин говорил ровно, как о погоде. — Несильно. Но потом… трогал. — Знаю. — Бан Чан усмехнулся, возвращая чашку. — Он рассказал. Сказал, что попка у тебя маленькая и упругая, и что ты застонал, когда он сжал. — Я не стонал! — Почти. — Бан Чан пододвинулся ближе. — Он говорит, ты был мокрым. Прямо через штаны чувствовалось. Сынмин покраснел до корней волос. Вскочил, но Бан Чан схватил его за запястье, удержал. — Сядь. Не убегай. Мы не закончили. — Мы вообще не начинали, — прошептал Сынмин. — Начинали. Той ночью, когда ты свернул в переулок. — Бан Чан потянул его к себе, усадил на колено — как Хёнджин утром, только мягче, без собственнического сжатия. — Теперь слушай меня внимательно. Он провёл ладонью по спине Сынмина, медленно, долго, от лопаток до копчика. Сынмин выгнулся, сам того не желая. — Ты думаешь, Хёнджин — плохой, потому что он грубый? — продолжал Бан Чан, рисуя круги на его пояснице. — Нет, цветочек. Хёнджин — честный. Он показывает тебе, чего хочет. Я хуже. Я буду ждать. Я буду нежным. Я сделаю так, что ты сам приползёшь ко мне. — Не приползу, — выдохнул Сынмин. — Уже приползаешь. — Пальцы Бан Чана скользнули под резинку штанов, легли на голую ягодицу. — Смотри. Ты сидишь у меня на коленях. Ты не вырываешься. Ты даже не просишь отпустить. Потому что тебе нравится. Твоё тело помнит утро? Оно хочет продолжения. — Нет… — Да, — Бан Чан погладил то место, где днём оставил след Хёнджин. Кожа была слегка тёплой, припухшей. — Он хорошо тебя шлёпнул. Но я сделаю это лучше. Я хочу, чтобы ты запомнил мои руки. Мои прикосновения. Шлепок. Сильный, звонкий, по другой ягодице. Сынмин вскрикнул и дёрнулся, но Бан Чан придержал его за талию. — Тихо, — прошептал альфа, поглаживая ушибленное место. — В доме все спят. Не надо их будить. — Ты… ты сказал, что не будешь шлёпать без причины, — выдавил Сынмин, чувствуя, как кожа горит. — А я и не шлёпаю. Я ласкаю. — Бан Чан сжал его ягодицу, разминая, массируя, позволяя пальцам проваливаться в мягкую плоть. — Видишь разницу? Он шлёпает, чтобы доминировать. Я шлёпаю, чтобы ты кончил. И он снова ударил — легче, почти игриво. Потом погладил. Потом сжал. Сынмин закусил губу до крови. В паху было влажно, трусы промокли насквозь, и он знал, что если Бан Чан сейчас опустит руку чуть ниже, то почувствует это. — Ты мокрая? — спросил альфа, словно прочитав мысли. — Нет. — Лжёшь. — Бан Чан усмехнулся и вдруг прижал Сынмина к себе, так что его возбуждение упёрлось омеге в бедро — твёрдое, большое, явное. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь? Я даже не раздевался. А ты уже довёл меня до такого состояния. Сынмин замер, чувствуя чужую плоть через ткань брюк. Горячо. Твёрдо. Страшно и почему-то… восхитительно. — Я… я пойду, — прошептал он. — Иди. — Бан Чан поцеловал его в висок, отпустил. — Но запомни мои слова: следующая ночь, когда ты останешься со мной, будет последней ночью, когда ты скажешь «нет». Он встал, поправил брюки, скрывая свою эрекцию, и вышел. Сынмин остался сидеть на диване, прижимая колени к груди. Штаны были влажными насквозь. Он знал, что должен чувствовать стыд, отвращение, злость. Но вместо этого он чувствовал, как его тело пульсирует в такт сердцу. "Ты будешь плакать, кончая. И просить добавки". Сынмин зажал уши руками и просидел так до утра. Он снова не спал. Но на этот раз — не от страха.