Шипы для семерых

«Омеги должны сидеть дома после десяти. Но кто же слушает правила, когда в витрине — новые гортензии?»

Ким Сынмин никогда не боялся ночного Сеула. Его цветочный магазин «Мимоза» закрывался в девять. Он любил после этого пройтись пешком до круглосуточной лапшичной, купить контейнер токакки и есть его на ходу, разглядывая отражения в лужах. Омега двадцати трех лет, без стаи, без альфы, с кучей растений, которые поливал с любовью. Наивный, сказали бы другие омеги. Счастливый, считал он сам. В этот раз он свернул в переулок за старым универмагом, чтобы сократить путь. И замер. Сначала Сынмин подумал, что это съемка дорамы. Семь фигур в безупречных костюмах стояли полукругом, подсвеченные маслянистым светом единственного фонаря. Их лица были неестественно красивы — точеные скулы, хищные глаза, волосы, уложенные будто на красную дорожку. И в центре этого круга, на коленях, в луже собственной крови, стоял мужчина. Его рубашка висела клочьями, лицо превратилось в один синяк. — Я всё отдам! — хрипел мужчина. — Умоляю… Тот, кто стоял ближе всех — альфа с родинкой под левым глазом — лениво улыбнулся. Его пальцы поглаживали стальной прут. — Ты уже всё отдал. Свою жизнь. И кивнул. Двое здоровяков в черном (не из семерки, наемники) принялись избивать мужчину. Прутья опускались с мокрым, глухим звуком. Кости хрустнули. Кровь брызнула на лакированные туфли одного из семерых — беловолосого с веснушками, который даже не поморщился. Сынмина вырвало. Он зажал рот ладонью, но было поздно. Альфа с родинкой (Хван Хёнджин, как узнает Синын позже) повернул голову так резко, словно расслышал всхлип среди шума города. Их взгляды встретились. Чёрные глаза Хёнджина расширились на долю секунды — не от удивления, от интереса. Сынмин, омега, в переулке, где альфы творят суд? Идеальная мишень. — О, — протянул Хёнджин почти ласково. — А у нас гостья? Гость? Сынмин не ждал приглашения. Он развернулся и побежал так, как не бегал никогда в жизни. Легкие рвал холодный воздух, капюшон толстовки слетел с головы, отросшая чёлка била по глазам. Он слышал за спиной смех — не погоню, нет. Семеро альф стояли на месте. Но один из них — широкоплечий, с мощной грудью — уже вытащил телефон. — Пробить лицо по камерам, — коротко бросил Бан Чан, лидер. — К утру чтобы был адрес. — Он пахнет цветами, — неожиданно сказал ещё один — с хрипотцой, Хан Джисон. Его ноздри трепетали. — И… счастьем. Глупый омега. — Таких ломать интереснее, — улыбнулся Хёнджин. Только Ким Сынмин (будущий цветочник в клетке) этого уже не слышал. Он влетел в свой магазин через чёрный ход, запер дверь на все замки и сполз по стене. Дрожь била крупными волнами. Запах собственного страха — горечи и паники — заливал подсобку. Омега зажал нос рукавом, пытаясь не пахнуть так отчаянно. «Они не догнали, — повторял он. — Они не видели моего лица… я в капюшоне…» Но позвоночник холодил чужой взгляд. Альфа с родинкой узнал бы его из тысячи. В этом Сынмин почему-то не сомневался. И был прав. Через три часа, когда первые лучи солнца коснулись витрины «Мимозы» с тюльпанами и эустомами, к входной двери бесшумно подъехал чёрный «Мерседес». Из него вышел Ким Сынмин? Нет. Из него вышли двое: Ли Минхо — альфа с пугающе пустыми глазами, и Ли Феликс — тот самый беловолосый, который не поморщился от крови на туфлях. Минхо присел и лентой измерил щель под дверью. — Его феромоны. Сильные для омеги. Не течка, но стресс. Спрятался за двумя замками и завалами горшков. — Мило, — Феликс улыбнулся по-детски. — Будет весело. Они уехали так же беззвучно, оставив на пороге одну вещь: идеально завернутую чёрную розу в крафтовой бумаге. Без записки. Когда Сынмин открыл магазин в девять, он увидел розу, и у него онемели пальцы. Он позвонил в полицию. Полиция не приехала. …Потому что участок на этой улице финансировался людьми с родинкой под левым глазом.