Шипы для семерых

«Ты не знаешь, что страшно, пока цветы не начинают приходить без заказа.»Сынмин почти не спал.

Он лежал в своей маленькой студии над магазином, свернувшись калачиком на продавленном диване, и смотрел, как за окном медленно сереет небо. Каждый скрип половиц заставлял его сердце пропускать удар. Каждый отдалённый звук мотора — вжиматься в подушку.

Они не знают, где я живу, уговаривал он себя. Я убежал. Они не видели лица. Капюшон. Темнота.

Но в груди противно ныло предчувствие.

К восьми утра он всё же заставил себя подняться. Умылся ледяной водой, чтобы смыть остатки паники, переоделся в чистую фланелевую рубашку поверх тонкой водолазки. В зеркале на него смотрел обычный омега: тёмные круги под глазами, отросшая чёлка, испуганные зрачки.

— Ты просто цветами торгуешь, — прошептал он своему отражению. — С тобой ничего не случится.

Он спустился в магазин через внутреннюю лестницу в восемь тридцать. Включил свет, проверил температуру в холодильных витринах, где стояли срезанные пионы и эустомы. Автоматические системы полива для горшечных тихо зажужжали.

И тогда он увидел это.

На прилавке — там, где вчера вечером стояла пустая кофейная кружка и пара увядших листьев — лежала роза.

Чёрная. Идеально завернутая в крафтовую бумагу, перевязанная чёрной лентой.

Сынмин замер. Он не клал её сюда. Никто не мог войти — дверь была закрыта на два замка, сигнализация (дешёвая, но всё же) не срабатывала.

Он медленно приблизился. Пальцы дрожали, когда он коснулся бумаги. Роза была настоящей — лепестки бархатистые, почти чёрные, с едва уловимым бордовым отливом на кончиках. Срез свежий, даже капелька сока на стебле. Её поставили сюда не больше часа назад.

Внутри крафта не было записки. Ни имени. Ни угрозы. Ничего.

Только цветок.

Сынмин зажал рот ладонью. Его собственная гортензия на окне покачнулась от сквозняка, хотя все форточки были закрыты. Он резко обернулся.

В магазине никого.

Узкое помещение с белыми стенами, деревянными стеллажами и большим витражным окном на улицу было пусто. Отражающийся солнечный свет дрожал в пылинках. Ни тени, ни движения.

Но Сынмина не покидало чувство, что за ним наблюдают.

Мурашки поползли по затылку, скатились по позвоночнику и запульсировали где-то в районе копчика — там, где у омег скрывалась железа, источающая феромоны страха. Он резко втянул воздух. Пахло розами. И чужим альфой — едва уловимым, перебитым цветочной гаммой, но всё же: мускус, металл и табак.

— Кто здесь? — голос сорвался на писк.

Тишина.

Сынмин схватил телефон. Набрал 112. И замер, не нажав «вызов».

Что он скажет? Мне подбросили розу? Полиция приедет смеяться.

Он сбросил звонок. Спрятал чёрную розу в подсобку, в тёмный угол, подальше от глаз. И принялся расставлять цветы на витрине, как делал каждое утро. Руки слушались плохо. Ваза с тюльпанами едва не выскользнула.

К девяти он кое-как успокоился. Открыл магазин. Надел вежливую улыбку, как бронежилет.

Первые два покупателя были обычными: бабушка за хризантемами на могилу мужа, молодая пара за свадебным букетом из фрезий. Сынмин даже почти расслабился.

А потом в дверь вошёл третий.

Сынмин услышал его раньше, чем увидел: лёгкий, ритмичный стук дорогих ботинок по плитке. Потом запах — тот самый. Мускус, металл, табак. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Мужчина был высоким. Широкие плечи обтягивала чёрная водолазка, поверх — пальто цвета мокрого асфальта, явно не из масс-маркета. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и цепкие глаза. Лицо красивое, но не киношное — слишком острое, слишком опасное.

Сынмин узнал бы его из тысячи.

Вчерашний. Один из семи. Тот, кто стоял справа от того, с родинкой.

— Доброе утро, — альфа улыбнулся. Улыбка была вежливой, даже мягкой. Но не коснулась глаз. — У вас красиво.

Сынмин попятился за прилавок, упёрся поясницей в край. Пальцы судорожно сжали пульверизатор с водой для опрыскивания цветов — единственное оружие в пределах досягаемости.

— М-мы закрыты, — выдавил он.

— На двери висит табличка «Open», — альфа кивнул в сторону входа. — И я вижу живых покупателей. Не обманывайте.

Он говорил спокойно, с лёгкой хрипотцой. В его тоне не было угрозы — только уверенность человека, который привык, чтобы его слушались.

— Вам… что-то нужно? — Сынмин сглотнул. Горло пересохло.

— Розы. Красные. Свежие, длинные стебли. Девятнадцать штук.

— У меня есть. Сейчас… сейчас принесу.

Сынмин нырнул в подсобку, трясущимися руками отрезал девятнадцать роз из холодильника. Красные, идеальные, ещё с каплями росы на лепестках. Каждое движение давалось с трудом.

Он вернулся к прилавку, положил цветы на упаковочную бумагу. Альфа стоял прямо напротив, опершись локтями на стойку. Теперь между ними было меньше метра.

— Вы дрожите, — заметил он ровно. — Холодно?

— Не люблю незнакомцев, — ответил Сынмин, заворачивая розы быстрее обычного. Пальцы скользили по ленте.

— Странно. Омеги обычно любят, когда к ним приходят за цветами.

Сынмин поднял взгляд. Их глаза встретились. И он понял: альфа знал. Знал, что Сынмин был там, в переулке. Знал, что Сынмин видел. И знал, что Сынмин дрожит не от холода.

— Девятнадцать роз, — Сынмин протянул букет, стараясь не касаться чужих пальцев. — С вас… корейских вон тридцать восемь.

Альфа молча вытащил из внутреннего кармана пальто бумажник, отсчитал пятьдесят тысяч и положил на прилавок. Но вместо того, чтобы взять букет, он вдруг накрыл руку Сынмина своей — широкой ладонью с длинными пальцами, тёплой, сухой.

Сынмин дёрнулся. Альфа не отпустил.

— Аккуратно с шипами, — прошептал незнакомец, чуть наклоняясь. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то диким, звериным. — В следующий раз я возьму букет лично из ваших рук.

Он разжал пальцы, забрал розы и вышел, не оборачиваясь. Колокольчик над дверью жалобно звякнул.

Сынмин остался стоять, глядя на свои руки. Там, где альфа коснулся его, кожа горела ожогом.

Он поднёс запястье к носу и втянул воздух.

Мускус, металл, табак.

Чужой запах намертво впечатался в его железу.

А на прилавке, под пятьюдесятью тысячами вон, лежала визитка. Одна строчка:

«Мы ещё не познакомились. Бан Чан. Жди»

Сынмин разорвал визитку на четыре части. Потом на восемь. Потом сжёг в раковине зажигалкой и смыл пепел в канализацию.

Но запах на запястье не смывался.