Шипы для семерых

«Они не спрашивают, хочешь ли ты войти. Они просто перешагивают порог. Вместе с тобой».Машина ехала долго. Сынмин потерял счёт времени. Мелькали за окном чужие районы, потом деревья, потом высокий забор из чёрного металла, который разъехался в стороны без единого звука.

Автоматические ворота. За ними — никого. Улица, усыпанная гравием. И дом.

Сынмин вжался в кожаное сиденье, когда увидел его. Особняк был огромным — три этажа, чёрный мрамор, огромные окна, похожие на глаза слепого великана. Вокруг — идеальный газон, кипарисы, фонтан с застывшей водой. Всё это выглядело как декорация к дорогому фильму ужасов.

— Вышел, — Феликс заглушил двигатель и открыл дверь со стороны Сынмина. — Не заставляй ждать.

Сынмин попытался вылезти с достоинством, но ноги подкосились. Он схватился за дверную ручку, вдохнул поглубже. Воздух здесь был другим — пахло дорогим парфюмом, деньгами и чем-то звериным. Их воздух.

Хёнджин вышел спереди, обошёл машину и остановился напротив.

— Нервничаешь? — спросил он, наклоняя голову.

— Нет, — соврал Сынмин.

— Врёшь. Я чувствую твой запах. — Хёнджин втянул носом воздух и прикрыл глаза. — Паника, горечь и… что-то сладкое. Адреналин. Знаешь, у некоторых омег страх пахнет ванилью. У тебя — мятой. Злая мята. Мне нравится.

Он сделал шаг вперёд. Сынмин инстинктивно отступил — и упёрся спиной в открытую дверцу машины. Пути назад не было.

— Не надо, — выдохнул он.

— Надо, — ласково ответил Хёнджин. — Мы же не хотим, чтобы ты упал? Гравий острый.

А потом он двинулся — быстро, плавно, как хищник. Сынмин не успел даже вскрикнуть. Сильные руки обхватили его за талию, и мир перевернулся. Сынмина подняли в воздух — легко, будто он весил не больше букета гортензий — и перекинули через широкое плечо Хёнджина.

— А-а-а! Пусти! — заорал Сынмин, заколотив кулаками по спине альфы. — Отпусти сейчас же!

— Не-а, — Хёнджин придержал его за ноги, чтобы не болтались. — Так спокойнее. И быстрее. Только не брыкайся, а то уронишь себя сам.

Сынмин замер. Он висел вниз головой, уткнувшись носом в дорогую ткань пиджака. В лицо ударил запах Хёнджина — мускус, кедр, что-то острое, возбуждающее. Кровь прилила к голове. Перед глазами поплыли пятна.

— Поставь меня на землю, — уже тише попросил он.

— Поставлю. В доме. — Хёнджин похлопал его по попе — коротко, почти по-дружески. — Терпи, цветочек. Уже идём.

И он пошёл.

Сынмин видел гравий под ногами (вернее, над головой), чёрные лакированные ботинки Хёнджина, которые мерно ступали по хрустящим камешкам. Феликс шёл следом, насвистывая какую-то весёлую мелодию.

— Долго нам идти? — спросил Сынмин, просто чтобы сказать хоть что-то. Тишина пугала больше.

— До крыльца секунд тридцать, — ответил Хёнджин. Потом добавил чуть тише, почти нежно: — А до твоей комнаты — минуты три. Мы на третьем этаже. Вид на сад. Я сам выбирал.

— Спасибо, — буркнул Сынмин с иронией.

— Пожалуйста. — Хёнджин не заметил иронии. Или сделал вид. — Мы хотим, чтобы тебе было хорошо. Правда. Только перестань сопротивляться — и всё сразу станет легче.

Они поднялись по широким мраморным ступеням. Сынмин краем глаза увидел огромную дубовую дверь, которая открылась сама — внутри, видимо, была прислуга или охрана. Пахнуло теплом, дорогим деревом, воском для мебели и опять — ими, везде и всюду.

Хёнджин перешагнул порог, и дверь за ними закрылась с тихим, зловещим щелчком.

Ты в клетке, Сынмин. Золотой, огромной, но клетке.

— Осторожно, сейчас поворот, — предупредил Хёнджин и ловко развернулся, чтобы не стукнуть Сынмина о косяк. — Не ушибся?

— Мне вообще не больно. Вишу себе вниз головой, как половая тряпка. Всё отлично, — огрызнулся Сынмин, хотя на самом деле кровь отлила от лица и начало подташнивать.

— Упрямый, — хмыкнул Хёнджин. — Ладно. Долго терпеть не придётся. Входим в лифт.

В доме есть лифт. Конечно.

Кабинка была зеркальной. Сынмин увидел себя — висящего вниз головой, с растрёпанными волосами, в старой футболке, которая задралась почти до подмышек. Он поспешно дёрнул её вниз, прикрывая голый живот и трусы, которые виднелись из-за дурацкого положения.

Хёнджин заметил его движение и мягко улыбнулся в зеркале.

— Стесняешься? Мы всё видели. И не такое.

— Заткнись, — прошептал Сынмин.

Лифт мягко остановился. Двери разъехались в стороны. Хёнджин вышел в длинный коридор с ковровой дорожкой цвета бордо и стенами, обитыми тканью. Лампы под потолком горели тусклым, уютным светом.

— Твоя комната, — Хёнджин указал на дверь в конце коридора. — Самая дальняя. Уединённая. Мы подумали, что тебе понадобится личное пространство. В первое время.

— Вы такие заботливые, — Сынмин попытался вложить в голос как можно больше яда.

— Стараемся.

Хёнджин наконец поставил его на ноги — прямо перед дверью. Сынмин покачнулся, ухватился за стену. Кровь отхлынула от головы, и мир перестал кружиться. Он стоял босиком на мягком ковре, взъерошенный, злой и смертельно напуганный.

— Открывай, — Хёнджин кивнул на дверную ручку. — Ключ у тебя.

Сынмин посмотрел на серебряный ключ, который всё ещё сжимал в кулаке. Он вставил его в замочную скважину, повернул. Дверь открылась беззвучно.

Комната была красивой. Огромная кровать с белым балдахином, окно во всю стену, выходящее на тёмный парк. На полу — пушистый ковёр, на стенах — репродукции картин с цветами. На туалетном столике — ваза со свежими гортензиями.

Их подарок. Опять.

— Нравится? — тихо спросил Хёнджин из-за спины.

Сынмин вошёл внутрь. Комната пахла ландышами — его любимыми. Кто-то узнал. Кто-то запомнил. Мысль о том, что они изучали его вкусы, вынюхивали, собирали досье, вызвала тошноту.

— Можешь идти, — сказал Сынмин, не оборачиваясь. — Я хочу побыть один.

— Не могу, — ответил Хёнджин. — Не сегодня.

Сынмин резко обернулся. Альфа стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь.

— У нас традиция. В первую ночь в новом доме новичок никогда не остаётся один. Кто-то из стаи будет с тобой. До утра.

— Выбирай, — прошептал Сынмин, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Кого вы мне подложите сегодня?

Хёнджин улыбнулся. Медленно, почти нежно.

— Сегодня — меня. Только сидеть рядом. И следить, чтобы ты не выпрыгнул в окно. — Он вошёл и закрыл за собой дверь. — Не бойся, цветочек. Я не трону. Если ты не захочешь.

Сынмин отступил к кровати, упал на край. Его трясло.

Хёнджин сел напротив, в кресло у окна. Достал телефон, начал что-то листать. Не смотрел на Сынмина. Но Сынмин знал — стоит ему дёрнуться к двери или к окну, альфа окажется рядом быстрее, чем он успеет вздохнуть.

Он лёг, отвернулся к стене и свернулся калачиком. В комнате пахло ландышами и чужим альфой. Где-то внизу хлопнула дверь — кто-то вернулся. Раздались голоса, смех.

Стая собиралась.

А он был в её центре. Запертый в прекрасной комнате с идиотским балдахином, босиком, в чужом доме, без права на побег.

И сегодня ночью Хёнджин будет сидеть в кресле и смотреть, как ты спишь. Или не спишь. Или плачешь.

— Сынмин-а, — тихо позвал альфа через десять минут.

— Что?

— Ты будешь в порядке. Обещаю.

— Не обещайте того, что не можете исполнить, — прошептал Сынмин в стену.

Хёнджин не ответил.

В комнате горел ночник, отбрасывая тени на балдахин. За окном шумели кипарисы. Где-то далеко выла сирена — город, обычная жизнь, которая осталась там, за воротами.

А здесь начиналась новая жизнь. Чужая.